автордың кітабын онлайн тегін оқу  Возвращение в прошлое. Второй шанс на месть и любовь

Анастасия Дес

Оглавление

ГЛАВА 1

Верёвка впилась в кожу ещё до того, как палач затянул петлю до конца.

Аделина Вейр стояла на чёрном помосте посреди Площади Пепла и не чувствовала ног. Только холод дерева под подошвами. Влажный утренний воздух. Металлический вкус страха, который давно должен был притупиться, но почему-то стал острее именно сейчас, когда от него уже не было никакой пользы.

Толпа шумела так, будто пришла на ярмарку.

Кто-то выкрикнул её имя.

Кто-то плюнул.

Кто-то, наоборот, плакал.

Она не смотрела на людей. Она смотрела на него.

Сайрен Дорн стоял у подножия лестницы, рядом с представителем церковного суда, в тёмном плаще без герба, словно хотел показать скромность в день её казни. Это подходило ему почти так же хорошо, как золото на воротнике мундира, печать командующего и белые перчатки, в которых он пять лет назад впервые взял её руку и поцеловал костяшки пальцев так бережно, будто боялся причинить ей боль.

Он всегда умел казаться тем, чем не был.

Город любил его за победы на границе. Двор — за безупречные манеры. Император — за верность. Священники — за щедрые пожертвования. Она — за тщательно выстроенную ложь, в которой прожила пять лет и распознала её слишком поздно: когда он уже затянул петлю у неё на шее.

Обвинения ей зачитали час назад. Отравление императрицы. Сговор с теневой гильдией. Попытка передать архивы дома Вейр врагам короны. Всё доказано. Всё подписано. Всё подтверждено свидетелями, которых она знала слишком хорошо, чтобы не понять, кто именно научил их говорить.

Сайрен поднял взгляд.

Даже отсюда, через гул площади, она узнала это выражение.

Спокойствие. Контроль. Почти нежность.

Он смотрел так, как смотрят на лошадь, которую пришлось пристрелить, потому что она сломала ногу. С сожалением. Без сожаления.

Палач рядом кашлянул в кулак.

— Последнее слово, миледи.

Последнее слово.

Как странно. Когда у тебя отнимают жизнь, все вокруг вдруг начинают ценить ритуалы.

Аделина облизнула сухие губы. Верёвка скользнула по шее.

— У меня только один вопрос, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. Сорванным. Низким. — Когда?

Палач нахмурился.

Священник дёрнулся.

Но Сайрен понял.

Конечно, понял.

Он всегда понимал её быстрее остальных.

— Что именно? — мягко спросил он.

Он не повысил голос. И всё равно она услышала его так ясно, будто он стоял рядом. За эти пять лет она выучила каждую интонацию. Когда он был доволен. Когда зол. Когда притворялся.

— Когда ты решил, — произнесла она, глядя только на него, — что меня проще убить, чем держать рядом?

В толпе прошёл ропот. Священник резко шагнул вперёд, но Сайрен едва заметно остановил его пальцами.

Его лицо не изменилось.

Только взгляд стал чуть тяжелее.

— Ты всегда задавала вопросы слишком поздно, Аделина.

И вот тогда стало по-настоящему больно.

Не от верёвки. Не от холода. Даже не от страха смерти.

От того, что он сказал это так буднично.

Будто речь шла о недошитом платье. О просроченном письме. О её дурной привычке касаться виска, когда она устала.

Она вспомнила его руку у себя на талии в их первую зиму после свадьбы.

Вспомнила, как он прижимался губами к её виску, шепча, что без неё этот двор сожрал бы его заживо.

Вспомнила, как через три года он начал проверять её переписку.

Через четыре — не позволять ей выезжать без сопровождения.

Через пять — отдал приказ арестовать её прямо в семейной часовне.

Всё это время он не переставал улыбаться.

Она искала в себе ненависть, которая должна была бы согреть перед смертью.

Нашла другое.

Ясность.

Резкую. Чистую. Как разбитое стекло.

Он не выиграл, потому что был сильнее. Он выиграл, потому что она слишком поздно увидела, что это вообще была война.

— Миледи, — жёстче повторил палач. — Слова.

Аделина подняла подбородок.

Свет ударил по кольцу на её пальце — тонкому ободу из потемневшего серебра с крошечным рубином. Фамильная вещь. Мать велела не снимать его никогда. Сказала только, что женщины Вейр носят его не ради красоты.

Тогда Аделина не спросила, почему.

В детстве мать всё-таки сказала ей одну странную вещь — будто невзначай, поправляя кольцо на её пальце после семейной мессы: старые печати слушают не камень и не металл. Они слушают женщину Вейр, которая говорит без страха и не из чужой воли. Тогда это прозвучало как ещё одна родовая причуда. Теперь — как кусок инструкции, который она поняла только в миг собственной смерти.

Поздно. Снова поздно.

Сайрен сделал полшага вперёд, и в его спокойствии впервые появилась трещина.

Он заметил кольцо.

— Снимите это, — резко сказал он.

Палач не успел.

Рубин вспыхнул.

Не засверкал. Не блеснул.

Вспыхнул, будто внутри камня кто-то зажёг крошечное пламя.

Боль ударила в грудь.

Не в шею. Не в голову.

В самую середину, туда, где сердце уже приготовилось остановиться.

Мир дёрнулся.

Толпа пошла волной.

Гул стал глухим, будто её накрыли водой.

Сайрен рванулся к помосту, и впервые за пять лет его лицо исказил настоящий страх.

Эта картина оказалась последней, что она увидела.

Не собственная смерть.

Не небо.

Не верёвка.

Страх на лице человека, который считал, что всё уже у него в руках.

Потом площадь исчезла.

Её вывернуло наизнанку.

Холод исчез.

Запах дыма исчез.

И вместо Площади Пепла пришёл другой запах — лилии, воск, дорогое вино, духота сотен тел в зале, где слишком много свечей и слишком мало воздуха.

Музыка ударила в уши.

Живой смех резанул сильнее крика.

Аделина пошатнулась.

Никакой верёвки.

Никакого помоста.

Под пальцами — гладкий бок хрустального бокала.

На коже — шёлк, а не грубая рубаха осуждённой.

Перед ней — не площадь, а бальный зал дворца Солмира, залитый золотом.

Весенний приём в честь возвращения западной делегации.

День, когда она впервые встретила Сайрена Дорна.

Пять лет назад.

Она резко вдохнула.

Слишком резко.

Вино выплеснулось на руку.

Женщина рядом недовольно обернулась, но Аделина её почти не видела.

Высокие окна.

Тронная ниша в глубине.

Синие ленты на колоннах.

Струнный квартет у восточной стены.

Всё было на месте.

До невозможности.

До ужаса.

— Миледи Вейр, вам дурно?

Чужой голос.

Знакомый.

Аделина медленно повернула голову.

Лорд Хейден Рут, тот самый придворный, который в прошлой жизни два года спустя давал против неё показания, стоял рядом с вежливой улыбкой и тревогой, ещё не испорченной страхом. Тогда он не знал, чем кончится её жизнь. Тогда никто не знал.

Кроме судьбы.

И, возможно, крови Вейр.

— Нет, — сказала она.

Голос звучал моложе. Чище. Не сорванный, не выжженный допросами.

Собственный голос ударил её почти так же сильно, как музыка.

Она жива.

Ей двадцать один.

Её отец ещё не умер.

Мирель ещё не научилась бояться шагов в коридоре.

Нера ещё не лежит в канаве с разбитым виском.

А она сама ещё не жена Сайрена. Не вдова себя самой. Не тень.

Жива.

Это слово оказалось слишком большим для грудной клетки.

— Мне просто… жарко, — произнесла она.

— Открыть вам окно?

— Не стоит.

Если он откроет окно, она может закричать.

Она опустила взгляд на руку.

Кольцо было на месте.

Тонкий серебряный обод. Рубин. Сейчас тёмный и невинный, будто не он только что вырвал её из петли.

— Миледи?

Хейден всё ещё ждал ответа, но тут в зале прокатилась новая волна движения. Люди раздвигались. Кто-то смеялся. Кто-то приветственно звал чьё-то имя.

Она не хотела поднимать голову.

Потому что знала, кого увидит.

Но всё равно подняла.

Сайрен Дорн вошёл в зал так, будто пространство заранее расчистили под его шаг. Высокий, в тёмно-зелёном парадном мундире, без лишних украшений, только серебро на запястьях и печать дома на перстне. Тот самый шрам над бровью. Тот самый спокойный рот. Те же плечи, на которых позже лежали мантии власти и кровь.

Он был моложе.

Меньше скрывал амбицию.

Меньше умел прятать голод.

И всё равно половина зала уже смотрела на него с интересом.

У второй половины зала он вызывал этот интерес уже одним своим присутствием.

Аделина почувствовала, как внутри поднимается не дрожь даже — судорога.

Её тело помнило его раньше разума. Запах кожи. Тяжесть ладони на талии. Тон, которым он говорил её имя, когда оставался доволен, и тот же тон, когда предупреждал.

Она сжала бокал так крепко, что стекло хрустнуло.

Хейден отступил на шаг.

— Миледи…

Аделина поставила бокал на поднос проходящего лакея, не дожидаясь, пока тот остановится.

Не сейчас.

Не посреди зала.

Не перед ним.

Она выжила не для того, чтобы сломаться в первые же минуты.

Сайрен пока не заметил её. Разговаривал с кем-то из военных. Улыбался. Склонял голову. Играл роль человека, который ещё ничего не взял у мира, хотя уже мысленно пересчитывал чужие владения как свои.

И вдруг, через два ряда придворных, в другом конце зала, она увидела ещё одного мужчину.

Не там, где он должен был стоять.

Не при свете.

Не среди тех, кого любил двор.

Высокий, в чёрном камзоле без знаков дома, слишком просто одетый для знати и слишком уверенный для простолюдина. Тёмные волосы убраны назад. Лицо резкое. Взгляд неподвижный, тяжёлый, как лезвие, положенное плашмя на стол. Он не участвовал в общем блеске. Он существовал отдельно от него, как тень от свечи существует отдельно от самого пламени.

Каэль Морвейн.

Бастард покойного принца.

Человек, которого в прошлой жизни Сайрен называл опасной крысой, отравившей половину столицы.

Человек, которого через год после её свадьбы объявили мёртвым.

Человек, которого, как она теперь знала, Сайрен боялся так сильно, что не мог перестать о нём говорить.

Каэль смотрел не на императорский помост. Не на музыкантов. Не на придворных дам.

На неё.

Будто почувствовал момент, когда история треснула.

На одно долгое мгновение зал исчез.

Остался только этот взгляд.

Не тёплый. Не сочувственный. Не восхищённый.

Оценивающий.

Опасный.

Живой.

И Аделина поняла с резкой, почти болезненной ясностью: если у неё и есть шанс уничтожить Сайрена Дорна, этот шанс стоит сейчас в чёрном камзоле и смотрит на неё так, будто уже прикидывает, сколько стоит её секрет.

Музыка сменилась.

Толпа качнулась.

Чей-то голос произнёс у неё за спиной:

— Миледи Вейр, позвольте представить вам…

Сайрен повернулся.

Увидел её.

И улыбнулся.

Точно так же, как улыбнулся тогда.

Только теперь она знала цену этой улыбке.

И не собиралась платить снова.

ГЛАВА 2

Пять лет назад она подумала, что у него красивые руки.

Это воспоминание ударило сильнее, чем мог бы ударить нож.

Сайрен приближался через зал, приветствуя тех, кто был полезен, и не замечая тех, кто был только мебелью при власти. Он двигался как человек, который уже знает, где будет стоять через десять лет, и никогда не сомневается, что доживёт до нужного места.

Аделина знала, что он скажет.

«Лорд Сайрен Дорн, к вашим услугам».

Потом посмотрит на её бокал.

Потом заметит, что она почти не пьёт.

Потом спросит, тяготит ли её шум дворцовых приёмов.

Потом с чуть заметной улыбкой скажет, что это редкость — встретить человека, который умеет скучать красиво.

Раньше её это рассмешило.

Теперь едва не стошнило.

— Миледи Вейр, — произнёс сопровождавший его придворный, — позвольте…

— Нет, — сказала она.

Слово упало между ними так резко, что даже музыканты будто на вдох сбились с такта.

Придворный растерялся.

Сайрен остановился.

Вблизи он выглядел моложе, чем ей помнилось. Ещё не таким гладким, не таким отполированным. На лице больше жизни, чем у того человека, который стоял у её помоста. Но глаза уже те же. Серые. Терпеливые. Никогда не пустые.

— Простите? — вежливо спросил он.

— Я сказала «нет», — повторила Аделина, переводя взгляд с придворного на Сайрена. — Не стоит представлять нас друг другу. Я и так знаю, кто вы.

Повисла пауза.

Она почувствовала, как несколько ближайших людей замолчали. Не полностью. Но достаточно, чтобы уловить тон.

Это было невежливо.

Неправильно.

Интересно.

Именно поэтому Сайрен не ушёл.

Он наклонил голову.

— Боюсь, в таком случае я поставлен в невыгодное положение, миледи. Вы меня знаете. А я вас, по-видимому, ещё нет.

«Лжёшь», — подумала она.

В прошлой жизни он выбрал её задолго до первой беседы.

Выяснил размер долгов дома Вейр. Возраст отца. Состав приданого. Слухи о древних правах их рода. Даже то, как часто Мирель болеет зимой.

Он всегда приходил подготовленным.

— Аделина Вейр, — сказала она. — Теперь положение исправлено.

Что-то мелькнуло в его глазах.

Не раздражение. Это он контролировал слишком хорошо.

Интерес.

Она не позволила себе ни шагу назад.

— Рад знакомству, миледи Вейр.

— Не уверена, что могу ответить тем же.

Придворный рядом совсем притих. Кто-то из дам обернулся веером в их сторону.

Сайрен медленно улыбнулся.

— Какая жалость. И всё же надеюсь, со временем вы перемените мнение.

Она почти рассмеялась.

Со временем.

Да, со временем она выйдет за него. Потеряет отца. Потеряет дом. Потеряет тело как своё собственное, потому что всё, что он захочет, будет происходить как будто само собой. Со временем она научится распознавать его шаги ещё до того, как он войдёт в комнату. Со временем поймёт, как выглядит любовь, когда ею пользуются как кандалами.

— Сомневаюсь, — произнесла Аделина.

Сайрен посмотрел на неё чуть дольше, чем требовали приличия.

Этого хватило, чтобы она поняла: он уже перестраивает тактику.

Не обаяние. Интерес.

Не мягкость. Настойчивость.

Препятствия он любил сильнее покорности.

— Тогда хотя бы разрешите мне считать это вызовом, — сказал он.

— Вы часто принимаете чужое нежелание за приглашение?

Уголок его рта дрогнул.

— Только когда оно выглядит столь осмысленным.

Он ушёл первым. И этим, конечно, тоже выиграл бы в прошлой жизни — оставил бы за собой лёгкую недосказанность, из которой потом выросло бы её любопытство.

Теперь, когда он отошёл, Аделина позволила себе вдохнуть.

Только один вдох.

Потом ещё один.

Руки дрожали.

Снаружи она стояла неподвижно, с прямой спиной, как учила мать. Внутри всё ещё тянуло узлом от памяти о петле и от его близости, которая по-прежнему действовала на тело как яд, слишком давно введённый в кровь.

— Это было смело.

Она обернулась.

Женщина в лиловом платье смотрела на неё с осторожным восхищением. Леди Марис Тейн. В прошлой жизни одна из тех, кто сначала дружил с ней, а потом отошёл слишком далеко, когда дружба с женой Сайрена стала опасной роскошью.

— Скорее неразумно, — сухо сказала Аделина.

— При дворе иногда это одно и то же.

Марис слегка улыбнулась и поплыла дальше по залу, оставив после себя запах ириса. Аделина запомнила этот короткий обмен. Леди Тейн могла пригодиться. У неё был язык, который знала вся столица.

Но сейчас важнее было другое.

Нера.

В прошлой жизни служанка погибла через три дня, сорвавшись с дворцовой лестницы после того, как случайно увидела встречу одного из доверенных людей Сайрена с церковным казначеем. Тогда Аделина не узнала об этом вовремя. Даже имени девушки не вспомнила, пока не стало поздно.

Теперь вспомнила.

Она быстро оглядела зал.

Служанки двигались вдоль стен с подносами и графинами. Белые передники. Опущенные глаза. Невидимые, пока не понадобятся. Её взгляд зацепился за тонкую тёмноволосую девушку у западной галереи. Слишком юная. Слишком напряжённая. Прижимает поднос к животу, когда мимо проходят знатные господа.

Нера.

Живая.

Сердце сжалось неожиданно сильно.

Аделина двинулась к ней, не думая, насколько это странно выглядит — дочь старого дома, идущая через ползала ради безымянной прислуги.

Каэль Морвейн следил за ней. Она чувствовала это почти кожей.

Пусть.

Нера заметила приближение слишком поздно и дёрнулась, как птица, увидевшая тень ястреба.

— Миледи?

— Как тебя зовут?

Девушка растерялась.

— Нера, миледи.

Точно.

Слишком обыденное имя для памяти о смерти.

— Кто велел тебе сегодня разносить вино на галерее?

— Старшая распорядительница, миледи.

— Передай ей, что леди Вейр требует тебя к себе в комнаты после приёма.

— Но я…

— Передай так, — повторила Аделина.

Нера моргнула.

Потом быстро кивнула.

Она не понимала, что происходит. И не должна была.

Аделина хотела сказать ещё что-то, но осеклась, потому что в этот момент на западной галерее мелькнул человек в тёмно-синем с серебром. Молодой священник? Нет. Секретарь казначейства. Тот самый, чьё лицо всплыло у неё в памяти слишком поздно. Через три дня именно он столкнёт Неру с лестницы, когда поймёт, что его узнали.

Если только история не изменится раньше.

Аделина сделала вид, будто выбирает бокал с подноса, и краем глаза проследила за мужчиной. Тот задержался у колонны, принял свёрнутую записку от лакея, сунул в рукав и исчез за занавесью служебного прохода.

Вот так начиналась империя Сайрена.

Не в тронном зале.

В таких вот проходах.

В чужих рукавах.

В людях, которых никто не запоминает.

— Миледи, — тихо позвала Нера, — я чем-то провинилась?

Аделина опустила на неё взгляд.

— Нет. Именно поэтому ты сделаешь всё, как я сказала.

Девушка ещё сильнее побледнела и снова кивнула.

Хорошо.

Одна маленькая жизнь уже сдвинулась с линии, по которой должна была скатиться в смерть.

Этого было мало.

Но достаточно, чтобы впервые за этот час Аделина почувствовала не только ужас, а ещё и злость. Полезную. Холодную.

Она развернулась и почти сразу столкнулась с чьим-то плечом.

Не с Сайреном.

Ткань чёрного камзола. Запах кожи, дыма и ночного дождя, хотя на улице стоял сухой весенний вечер. Аделина подняла глаза.

Каэль Морвейн смотрел сверху вниз без малейшего желания смягчить впечатление.

Вблизи он казался опаснее, чем издали. Лицо слишком резкое, чтобы нравиться всем подряд. Рот красивый, но жёсткий. Взгляд человека, который привык не верить первым словам, первым улыбкам и первым клятвам.

— Прошу простить, — сказал он, не делая ни шага назад.

Тон был ровным. Почти ленивым.

Но стоял он слишком близко.

Она могла бы отступить.

Не отступила.

— Вы не выглядите виноватым.

— Я редко виноват в том, что на меня идут не глядя.

Сказано было сухо. Почти грубо. И всё же в его глазах мелькнула тень интереса.

Он видел её разговор с Сайреном.

Видел, как она остановила служанку.

Он складывал куски.

— Тогда будем считать, что столкновение было общим, — ответила Аделина.

Каэль опустил взгляд на её руку.

На кольцо.

Задержался на мгновение.

Потом снова посмотрел ей в лицо.

— Леди Вейр.

Он произнёс её фамилию так, будто пробовал вес чужого клинка на ладони.

— Лорд Морвейн, — сказала она.

— Меня не представляли.

— Я, как вы могли заметить, не слишком жду представлений.

Это почти вызвало у него улыбку.

Почти.

— Осторожнее, миледи. В столице это могут принять за характер.

— В таком случае столице давно пора привыкать.

На этот раз уголок его рта всё-таки тронулся.

Едва заметно.

Опасная перемена. Такая, какую хочется заметить снова.

— Вам уже говорили, что вы разговариваете так, будто знаете больше, чем должны? — спросил он.

«Только мой будущий палач», — подумала она.

— А вам говорили, что вы задаёте вопросы, не имея права на ответы?

Каэль чуть наклонил голову. Будто получил именно то, на что рассчитывал.

— Часто.

— И всё же продолжаете.

— Иногда люди сами выдают нужное, если их не перебивать.

Тишина между ними продлилась секунду дольше приличного.

Этого хватило, чтобы Аделина поняла: он не просто опасен. Он привык давить молчанием так же умело, как Сайрен — вежливостью.

Разница только в том, что рядом с Сайреном воздух становился тесным.

Рядом с Каэлем — острым.

— Тогда сегодня у вас плохой вечер, — сказала она. — Я не в настроении быть полезной.

— Вижу.

Он не спросил, почему.

Не поинтересовался самочувствием, не предложил сопровождение, не попытался обаять. И именно это, вопреки всякой логике, ослабило тонкую удавку у неё под рёбрами.

Он не играл в заботу.

Он просто наблюдал.

— Но, — продолжил Каэль, скользнув взглядом в сторону, туда, где недавно стоял Сайрен, — я бы на вашем месте внимательнее выбирал тех, кого хочется злить при первом знакомстве.

— А я и не хочу их злить.

— Правда?

— Я хочу, чтобы они ошибались.

Теперь он улыбнулся по-настоящему.

Очень коротко.

Очень опасно.

Будто услышал нечто, что может однажды принести ему прибыль.

— В таком случае, леди Вейр, надеюсь, сегодня вам это удалось.

Он ушёл так же бесшумно, как появился.

Аделина осталась на месте ещё на пару мгновений, чувствуя странное, почти болезненное напряжение вдоль позвоночника.

Он ей не поверил.

И правильно сделал.

Но он её услышал.

Это важнее.

К концу приёма Сайрен больше не подошёл. Только один раз она поймала на себе его взгляд через зал. Спокойный. Задумчивый. Уже просчитывающий. Её отказ не оттолкнул его. Зацепил.

Плохо.

Очень плохо.

И всё же она не изменила бы ни слова.

Когда двор начал редеть, Аделина покинула зал одной из первых. Внешне — с безупречной сдержанностью. Внутри — с чувством, будто только что вошла в дом, где когда-то горела заживо, и теперь ей нужно пройти через каждую комнату ещё раз. Осознанно.

В семейных покоях её уже ждала Нера.

Девушка стояла у дверей, сжав пальцы так крепко, что костяшки побелели.

— Миледи, я пришла, как вы велели.

Аделина прошла мимо неё в гостиную и только там позволила себе выдохнуть. Комната была такой же, как тогда. Серебристая обивка кресел. Камень в камине. Стол у окна. Даже книга, оставленная утром на подлокотнике, лежала под тем же углом.

Пять лет ещё не случились.

Пять лет могут не случиться.

— Сядь, — сказала она.

Нера испуганно уставилась на кресло, будто это ловушка.

— Я не могу, миледи.

— Тогда стой. И отвечай честно. Сегодня на галерее ты что-то видела?

Девушка замерла.

Вот так.

Попала.

— Нет, миледи, — быстро сказала она. — Ничего.

Ложь.

Плохая. Детская. Паническая.

— Нера.

— Я ничего не видела.

— Если ты продолжишь, тебя убьют.

Девушка побелела так резко, будто кровь ушла из лица разом.

Её губы задрожали.

— Миледи…

— Кто это был?

Нера прижала ладонь ко рту. Слёзы выступили мгновенно, но она ещё держалась.

— Господин из казначейства, миледи. И какой-то слуга. Я не нарочно. Я просто… я несла графин. Они стояли за занавесью. Я услышала, как тот господин сказал, что «Дорн хочет список уже к новолунию». Потом заметили меня. Тот слуга улыбнулся и спросил, давно ли я тут. Я убежала.

Список.

Какой список?

В памяти что-то шевельнулось. Неясное. Связанное с церковными пожертвованиями. С военными поставками. С именами вдов, чьи земли потом неожиданно переходили под управление короны.

Слишком туманно.

Проклятая магия.

— Слушай меня очень внимательно, — сказала Аделина. — С этого момента ты никому не говоришь, что видела тех людей. Никому. Даже если тебя будут пугать, даже если будут обещать деньги, даже если кто-то скажет, что говорит от моего имени.

— Да, миледи.

— Завтра утром ты уйдёшь из дворца.

Нера вскинула голову.

— Но меня не отпустят.

— Отпустят.

— Куда я пойду?

— Пока ко мне в городской дом. Потом решу.

Нера смотрела на неё так, будто не понимала, спасают её или продают.

Справедливо.

В прошлой жизни Аделина тоже не всегда понимала, что происходит, пока её уже не загнали в угол.

— Почему вы это делаете? — шёпотом спросила девушка.

Потому что я помню, как тебя нашли.

Потому что твоя кровь была на камне, и никто даже не потрудился назвать это убийством.

Потому что я слишком много раз стояла и смотрела на последствия, вместо того чтобы вмешаться раньше.

— Потому что мне не нравится, когда за молчание платят смертью, — ответила Аделина.

Нера опустила глаза и заплакала.

Тихо. Беззвучно.

Аделина отвернулась к окну.

Во дворе гасили факелы. Ночь над Солмиром была тёмной, плотной, почти бархатной. Где-то за этими крышами Сайрен, возможно, уже спрашивал о ней. Где-то в другом конце города Каэль, вероятно, тоже складывал сегодняшние разговоры в ту коробку у себя в голове, где хранят полезное, опасное и то, что лучше не упускать из виду.

Она прижала пальцы к подоконнику.

Один день.

Всего один день, и нить уже пошла иначе.

Мало.

Достаточно.

— Нера, — сказала она, не оборачиваясь, — завтра ты проснёшься до рассвета. Возьмёшь только то, что сможешь унести сама. Остальное оставишь.

— Да, миледи.

— И ещё одно.

— Да?

Аделина посмотрела в чёрное стекло окна, где отражалось её собственное лицо. Молодое. Живое. Слишком спокойное для женщины, которая умерла утром.

— С этого вечера перестань считать себя маленьким человеком, которого никто не заметит. Именно таких убивают первыми.

За спиной стало совсем тихо.

Потом Нера выдохнула:

— Да, миледи.

Когда девушка ушла, Аделина долго стояла у окна, не двигаясь.

А потом впервые за весь этот новый старый день позволила себе произнести вслух имя человека, которого собиралась уничтожить.

— Сайрен.

Тихо.

Без дрожи.

Как приговор, который ещё не услышал адресат.

ГЛАВА 3

Она не спала.

Легла. Закрыла глаза. Открыла их через мгновение, уверенная, что слышит скрип двери камеры и шаги стражи по камню. Потом поняла, что это только ветер трогает ставни, а за дверью тихо дежурит ночная служанка. Не тюремщик. Не палач. Просто девочка, которой хочется спать.

К рассвету у Аделины ломило виски.

Солнце только тронуло крыши Солмира, когда она уже сидела за письменным столом и пыталась вспомнить всё, что знала о ближайших неделях.

Не годы. Это было бы слишком много.

Недели.

Этих недель должно хватить. Если она снова позволит себе утонуть в одной только ярости, Сайрен выиграет ещё раз — уже не браком, так временем. Значит, порядок будет простым и жестоким: спасти тех, кто в прошлой жизни умер из-за неё слишком рано; не подпустить Сайрена к дому Вейр и старому допуску; понять, что именно связывает её кровь, архив и этого человека с безупречными руками; найти того, кто способен стать противовесом. Всё остальное — позже. Даже собственная боль.

Первое покушение на Каэля — через три дня.

Оно должно было случиться у старой часовни Святого Иллара, когда он выйдет от человека, которого считал своим осведомителем. Двое арбалетчиков на крыше. Один ножевик внизу для страховки. Официально — уличный разбой. На деле — пробный удар Сайрена по человеку, который мешал ему выйти к некоторым торговым маршрутам без посредников.

Если Каэль умрёт сейчас, всё изменится слишком быстро.

Сайрен лишится противовеса.

Она — союзника.

А значит, Каэль должен выжить.

Но как убедить человека, который не верит никому, принять предупреждение от женщины, с которой он обменялся несколькими фразами на балу?

Нужен крючок.

Не просьба. Не признание.

Факт, который нельзя проигнорировать.

— Миледи?

Нера стояла у дверей уже одетая для дороги, с узлом в руках. Глаза опухли от бессонницы, но подбородок был поднят. Хорошо. Страх — не худшее состояние. Хуже только смирение.

— Еда была? — спросила Аделина.

— Да, миледи.

— Отлично. Через четверть часа с тобой поедет мой кучер. Скажешь в городском доме, что останешься там по моему распоряжению и подчиняешься только госпоже Мерте.

Нера кивнула.

— А если будут спрашивать, почему?

— Скажешь, что помогала мне с платьями после приёма и простудилась. Чем скучнее ложь, тем охотнее в неё верят.

На этот раз девушка даже почти улыбнулась.

Это было странно утешительно.

Когда Неру увели, Аделина позвала камеристку и велела приготовить ей платье для выезда — простое, тёмное, без броской вышивки. Не траур. Но и не то, что носит девушка, намеренная собирать взгляды.

К десяти утра в городской гостиной её уже ждал незваный гость.

Сайрен Дорн.

Конечно.

Она остановилась на пороге.

Солнечный свет падал на его плечо и скулу. Он стоял у камина, рассматривая фарфоровую фигурку на полке, будто пришёл сюда не вторгаться, а любоваться интерьером.

— Миледи Вейр, — сказал он, обернувшись. — Простите ранний визит.

— Раз уж вы уже здесь, было бы поздно просить позволения.

В его глазах промелькнуло то самое выражение, которое она начинала узнавать ещё лучше, чем вчера. Не удивление. Одобрение хищника, нашедшего в добыче зубы.

— Я надеялся, что после вчерашнего у нас появится шанс начать знакомство заново.

— А мне показалось, вы любите вызовы. Зачем же облегчать себе задачу?

Он медленно улыбнулся.

— Значит, вы всё-таки допускаете, что задача существует.

Она не пригласила его сесть.

Он сел сам. Удобно. Будто имел право.

— Вчера вы вели себя так, словно уже составили обо мне мнение, — сказал Сайрен. — Я человек тщеславный, миледи. Мне любопытно, чем заслужил такую честь.

Тем, что приказывал стражникам не трогать моё лицо перед судом, чтобы публика увидела во мне не измученную женщину, а достойную предательницу.

Тем, что целовал меня в лоб в ночь перед тем, как сдать мои письма следствию.

Тем, что смотрел, как я поднимаюсь на эшафот, и не отвёл глаз.

— Возможно, я просто не люблю мужчин, которые слишком уверены в собственном очаровании, — сказала она.

— Тогда мне повезло. Я уверен не в очаровании. Только в умении добиваться своего.

Он сказал это легко.

Почти весело.

И именно поэтому по спине у неё пошёл холод.

Вот так всё и начиналось. Не угрозами. Не грубостью. Прозрачными фразами, которые можно принять за честность и только потом понять, что это было предупреждение.

— Какая редкая откровенность, — произнесла Аделина.

— Я считаю, притворство утомительным.

Ложь. Конечно, ложь.

Она подошла к столу, налила себе воды, сделала глоток и только потом повернулась.

— В таком случае вам будет приятно узнать, что я тоже предпочитаю ясность. Меня не интересуют ни лёгкий флирт, ни шумные поклонники, ни военные герои, ищущие, кому бы продемонстрировать манеры между походами.

На миг в комнате стало тише.

Сайрен не обиделся.

Он оживился.

— Тогда вы очень кстати предупредили меня, миледи. Я терпеть не могу лёгкий флирт.

Вот ведь тварь.

Даже сейчас она почти чувствовала, как этот разговор мог бы затянуть её, если бы она не знала, чем он кончается. Он не давил. Не сыпал комплиментами. Не унижал. Просто давал понять, что видит тебя, принимает твой характер и вовсе не хочет, чтобы ты становилась удобнее.

Пока не поздно.

— Боюсь, вы тратите время, лорд Дорн.

— Время вообще редко тратится зря, если смотреть внимательно.

Стук в дверь прервал их.

Слуга подал записку на серебряном подносе.

Аделина приняла её, развернула. Почерк отца.

Просьба приехать днём в дом кузины Лорен, где собирались несколько родичей по поводу земельного спора. В прошлой жизни она поехала. Там же впервые услышала имя церковного казначея, которому позже Сайрен начал платить через третьих лиц.

Внутри всё щёлкнуло.

Казначей.

Список.

Часовня.

Нити сошлись ближе, чем ей казалось.

Сайрен поднялся.

— Я не смею задерживать вас дольше, миледи. Но позволю себе одну просьбу.

— Смело.

— Когда в следующий раз вам захочется отказать мне ещё до первого танца, постарайтесь сделать это не на глазах у половины двора. Мне бы хотелось считать наше противостояние хоть сколько-нибудь личным.

Она вскинула взгляд.

Очень тихо сказала:

— Вы слишком рано называете это личным, лорд Дорн.

— Напротив, — ответил он. — Мне кажется, вы начали гораздо раньше меня.

Он поклонился и ушёл.

Дверь закрылась.

Аделина осталась стоять с запиской в руке, чувствуя, как сердце бьётся медленно, тяжело, неровно.

Он уже подозревал, что дело не в капризе.

Хорошо.

Пусть думает, что просто привлёк слишком остроумную женщину.

Хуже было бы, если бы он счёл её глупой.

К полудню она приняла решение.

На родственное собрание поедет. Но ненадолго.

Потом — к старой часовне.

Ей нужен Каэль.

Не как идея. Не как тень в дальнем конце зала.

Как союзник.

Дом кузины Лорен пах воском, прелой бумагой и раздражением. Родственники спорили о ренте, о границах лесов, о том, кто кому должен лошадей после последнего наводнения. Аделина слушала вполуха. В нужный момент направила разговор к церковным сборам, пожаловалась на новые требования казначейства и почти сразу получила то, за чем приехала.

— Новый человек у них теперь всё ведёт, — бросил дядя Эмрис, сминая салфетку. — Молодой, резвый. Господин Веральд. Не доверяю я тем, кто слишком быстро учится считать чужие деньги.

Веральд.

Вот он.

— Он связан с домом Дорн? — как будто между прочим спросила Аделина.

— Пока нет, — ответил дядя. — Но этот Дорн суёт нос везде, где пахнет будущей властью.

«Пока нет».

Вот тут она и сжала пальцы под столом.

Значит, связь ещё только формируется. Значит, можно ударить раньше, пока это не стало сетью.

Она уехала из дома кузины почти сразу, сославшись на мигрень.

К часовне Святого Иллара добралась за час до заката.

Место было не слишком людным. Старые стены, узкий двор, выцветшие фрески над входом. Вокруг — пустырь с редкими кустами и недостроенная каменная ограда. Отличное место, если хочешь молиться. Или убивать, не привлекая лишних глаз.

Аделина отпустила экипаж за угол и подошла к часовне пешком.

Пульс стучал в горле.

Она не знала, придёт ли Каэль сам или пришлёт человека.

Не знала, успеет ли раньше Сайрен.

Не знала, насколько можно доверять памяти, вытянутой из смерти.

В тени за часовней кто-то шевельнулся.

— Вы очень настойчивая женщина, леди Вейр.

Каэль вышел бесшумно, как будто весь этот серый вечер просто сложился в его фигуру. Сегодня на нём был тёмный плащ, под которым угадывался узкий кинжал у бедра. Волосы собраны небрежно, будто он не привык тратить время на зеркала. Взгляд — тот же. Внимательный. Жёсткий.

— А вы очень любопытный мужчина, лорд Морвейн.

— Не настолько, чтобы приходить на тайную встречу без причины. У вас она, надеюсь, есть.

Она шагнула ближе.

Не слишком. Ровно настолько, чтобы не приходилось повышать голос.

— Через три дня здесь на вас нападут.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Только взгляд стал тяжелее.

— Сильно сказано для начала беседы.

— Двое на крыше. Арбалеты. Один внизу, с ножом. Вас попытаются провести через западный выход после встречи с вашим осведомителем.

Тишина.

Где-то в траве стрекотал кузнечик. Слишком мирно для разговора о крови.

— Продолжайте, — сказал Каэль.

— Ваш осведомитель не ваш.

— Это вы решили?

— Это знаю.

— Откуда?

Она смотрела ему прямо в глаза.

Вот здесь было тонко. Любая слишком явная ложь — и всё закончится, не начавшись.

— От человека, который ненавидит Сайрена Дорна сильнее, чем боится вас.

— И кто же это?

— Я.

На этот раз он всё-таки замер.

Не от признания. От того, как спокойно она его произнесла.

— Вчера вы казались мне просто недовольной, — сказал Каэль. — Сегодня уже звучите как человек с планом.

— У меня есть план.

— Прекрасно. Обычно люди с планом гораздо хуже людей без него.

— Тогда вам придётся рискнуть.

Он медленно обошёл её по дуге. Не угрожая. Оценивая. Будто хотел посмотреть, одинаково ли она лжёт под разными углами света.

— С какой стати вам помогать мне? — спросил он.

— Потому что вы ему мешаете.

— Многие ему мешают.

— Не так, как вы.

Каэль остановился.

Старый камень часовни впитал вечернее тепло. Откуда-то тянуло пылью и сухой травой. Он стоял достаточно близко, чтобы Аделина различала тень от ресниц на его скуле.

— Предположим, я поверю, — тихо произнёс он. — Что вы хотите взамен?

Она не стала юлить.

— Союз.

— Вот так сразу?

— У меня нет времени на церемонии.

— А у меня нет привычки заключать сделки с аристократками, которые вчера впервые увидели изнанку дворцового бала и решили, что готовы играть в тень.

Злость вспыхнула мгновенно.

Слишком старая. Слишком знакомая.

— Не смейте говорить со мной так, будто знаете, сколько я уже заплатила за право стоять здесь.

Что-то изменилось у него в лице.

Совсем чуть-чуть.

Он услышал не слова. Вес под ними.

— Тогда расскажите, — сказал он.

— Нет.

— Значит, доверия не будет.

— Доверие переоценено.

— А вот тут вы мне нравитесь больше.

Это сорвалось у него почти невольно. И почти сразу исчезло из голоса, но она уже услышала.

Нравитесь.

Не как женщина, которую хотят успокоить.

Как опасный игрок, чей ход оказался неожиданно хорош.

Воздух между ними натянулся.

— Мне не нужно ваше расположение, Морвейн, — сказала она.

— А мне ваше. Но что-то подсказывает, мы оба переживём эту потерю.

Он помолчал.

Потом протянул руку.

Не для рукопожатия.

Ладонью вверх.

— Дайте мне что-нибудь, чего я не смогу получить сам. Тогда, возможно, я соглашусь, что у вас есть право на такие разговоры.

Она знала этот момент из другого рода сделок. Не просьба. Цена входа.

Аделина расстегнула тонкий серебряный браслет на запястье и сняла с него крошечный ключ, почти игрушечный, спрятанный среди звеньев.

Каэль опустил взгляд.

— Что это?

— От шкатулки в западной библиотеке дома Вейр. На верхней полке, за книгой о наследственном праве. Внутри список арендаторов, земли которых были заложены через подставных лиц за последние два года. Среди этих лиц есть одно имя, которое приведёт вас к церковному казначею Веральду.

Теперь он смотрел уже не на ключ.

На неё.

— И вы отдаёте мне это просто так?

— Нет, — сказала Аделина. — Я отдаю это человеку, который через три дня должен остаться в живых.

Каэль взял ключ.

Его пальцы задели её кожу.

Всего на миг.

Случайно. Почти невесомо.

Но этот короткий контакт ударил странно сильно. Не жаром. Не нежностью. Острым током, как перед грозой, когда волоски на руках встают дыбом, хотя небо ещё чистое.

Они оба это заметили.

Никто не отдёрнул руку первым.

Потом Каэль сжал ключ в кулаке и сделал шаг назад.

— Если вы лжёте, — сказал он, — я узнаю.

— Если я лгу, мне не придётся долго сожалеть.

— Это не ответ.

— Это мой способ показать серьёзность намерений.

Он долго смотрел на неё.

Потом кивнул.

Один раз.

— Хорошо, леди Вейр. Я проверю вашу шкатулку. А через три дня изменю маршрут.

— Нет.

Его бровь едва заметно поднялась.

— Нет?

— Не меняйте слишком резко. Иначе человек, который организует нападение, поймёт, что его план утёк. Вам нужно не просто выжить. Вам нужно убедить его, что вы выжили случайно.

Каэль молчал.

Потом, очень медленно, улыбнулся.

И в этой улыбке не было ни мягкости, ни игры.

Только узнавание.

— Вот теперь, — сказал он, — мы начинаем говорить на одном языке.

У Аделины вдруг стало слишком тесно в груди.

Опасно.

Потому что именно такие моменты и цепляют глубже всего. Не комплименты. Не клятвы. Когда кто-то видит в тебе то, что остальные боятся назвать, и не отворачивается.

— Через три дня, — продолжила она, стараясь не показать, что его тон задел её сильнее, чем должен был, — пришлите к северному переулку человека в серой куртке. Я скажу, с какой крыши ударят первой стрелой.

— Вы уже знаете и это?

— Я много чего знаю.

— Становится любопытнее.

— Любопытство вас однажды убьёт.

— Возможно. Но не в ближайший четверг, как я понимаю.

Он спрятал ключ.

Повернулся, собираясь уйти.

— Морвейн, — окликнула она.

Он остановился вполоборота.

— Что?

Аделина посмотрела на выцветшую фреску над входом в часовню. На святого, у которого от времени стёрлось почти всё лицо.

— Не приводите сюда того осведомителя лично, — сказала она. — Пусть сначала поговорит ваш человек. И возьмите с собой второго стрелка в ответ. На колокольне напротив.

Каэль смотрел на неё ещё секунду. Две.

— Похоже, вы действительно очень не любите Сайрена Дорна.

— Этого пока недостаточно.

— Для чего?

Она перевела взгляд на него.

— Для того, что я собираюсь с ним сделать.

Ветер тронул край его плаща.

На мгновение что-то в его лице стало почти тёмным удовольствием.

Он понял.

Не всё. Но достаточно.

— Тогда до четверга, леди Вейр, — сказал Каэль.

— До четверга.

Он ушёл.

На этот раз не бесшумно. Нарочно задел сапогом камень, давая понять, что исчезать в тени он умеет, но сейчас не считает нужным. Странная, почти грубая вежливость.

Аделина осталась одна у часовни, пока сумерки стекали по старым стенам.

Сердце ещё билось быстро.

Не только от риска.

Не только от страха, что она уже сделала первый настоящий шаг против Сайрена.

От другого тоже.

От того, что в этой игре наконец появился кто-то, рядом с кем ей не нужно притворяться хрупкой, чтобы выжить.

Домой она возвращалась уже в полной темноте.

У ворот её ждал слуга с письмом.

Без печати.

Без подписи.

Внутри — всего одна строка.

«Вы правы, миледи. Я действительно люблю вызовы».

Сайрен.

Конечно.

Она порвала письмо пополам, потом ещё раз.

Бумага шуршала в пальцах, как сухая кожа змеи.

Из кареты город казался мирным. Огни в окнах. Запоздалые прохожие. Далёкий смех из таверны. Никто не видел, как под этой спокойной поверхностью уже сдвинулись первые плиты.

Через три дня кто-то должен был умереть.

Теперь — нет.

Теперь умрёт только чья-то уверенность в том, что будущее уже написано.

Аделина откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Она ещё чувствовала на коже призрачный след верёвки.

И почти такой же призрачный след чужих пальцев, случайно коснувшихся её руки у часовни.

Один напоминал, за что она вернулась.

Второй — что даже в самой тёмной игре есть вещи, которые не вписываются в расчёт с первого хода.

Она открыла глаза в тот миг, когда карета свернула к её дому.

— Четверг, — тихо сказала Аделина в пустоту.

И улыбнулась впервые с той самой площади.

ГЛАВА 4

Следующие два дня столица делала вид, что живёт обычной жизнью.

Звон колоколов по утрам. Скрип колёс по мокрой мостовой. Лакеи, бегущие с корзинами к рынку. Дамы, выбирающие шёлк, будто единственная беда на свете — неверный оттенок ленты. Дворяне, спорящие о выезде на охоту. Священники, мягко кланяющиеся тем, у кого пожертвования крупнее.

Солмир умел выглядеть невинным.

Именно поэтому в нём так хорошо прятались заговоры.

Аделина просыпалась до рассвета, словно её ещё держали в камере и она боялась пропустить шаги по коридору. Сначала прислушивалась. Только потом вспоминала, что за дверью не стража, а служанка с тёплой водой. Не цепь на запястье, а браслет. Не сырой камень, а простыни, пахнущие лавандой.

Тело вернулось вместе со временем.

Страх тоже.

Но к страху прибавилось другое. Работа.

Наутро после встречи у часовни она получила от госпожи Мерты короткую записку: Нера добралась до городского дома без происшествий, кашляет убедительно, слугам уже сказано, что девушка простужена. Аделина перечитала записку дважды, потом сожгла в камине и впервые поймала себя на том, что удовлетворение может быть тихим. Не громким. Не победным. Просто знанием, что одна смерть уже не случилась.

Этого было мало.

Но для начала достаточно.

Куда больше её тревожило другое.

Память.

Она надеялась, что возвращение даст ей прошлую жизнь целиком, как развёрнутую карту. Но карта рвалась в руках. Одни вещи были ясны до тошноты: выражение лица Сайрена в день казни, планировка его кабинета, запах чернил на письмах, которыми он когда-то заманивал её в ловушки. Другие — ускользали, стоило подойти ближе.

Она помнила, что список, о котором говорил человек из казначейства, был важен.

Но какой именно?

Имена вдов? Земли? Пожертвования? Военные закупки?

Каждый раз, когда она пыталась удержать этот кусок воспоминания, виски сводило тупой болью, будто кто-то изнутри тёр ножом по кости.

К полудню второго дня она сидела в малой библиотеке городского дома и смотрела на разложенные бумаги дома Вейр, почти не видя строк.

— Миледи.

Госпожа Мерта стояла в дверях с лицом, по которому нельзя было понять ничего. Шесть лет в её доме, и Аделина всё ещё не знала, умеет ли эта женщина по-настоящему удивляться.

— Что?

— Вам принесли цветы.

Конечно.

Аделина закрыла глаза на мгновение.

— От кого?

— Без карточки. Но ваза дорогая. А лилии белые. Явно не от человека, который не хочет, чтобы вы догадались.

Сайрен.

Белые лилии он присылал и после свадьбы. Сначала к праздникам. Потом после ссор. Потом после ночей, когда в доме что-то ломалось — не всегда мебель.

Она медленно поднялась.

В гостиной, на столике у окна, стояла высокая чёрная ваза. Лилии были свежими, тяжёлыми, с тем сладким запахом, который почти сразу начинает казаться удушливым. Ни записки. Ни герба. Ему это было не нужно. Он предпочитал, чтобы люди узнавали его почерк и без подписи.

— Выбросить? — спокойно спросила Мерта.

Аделина подошла ближе.

Белые лепестки. Бледные, почти восковые.

В прошлой жизни она однажды сказала, что любит лилии за их чистоту. И Сайрен запомнил.

Не потому, что любил радовать.

Потому что любил владеть тем, что о ней знает.

— Нет, — сказала она. — Поставьте в самый дальний угол.

— Они пахнут слишком сильно.

— Именно.

Мерта чуть склонила голову. Она не задавала лишних вопросов. За это Аделина ценила её больше, чем за образцовое ведение дома.

Когда они остались одни, она сорвала один цветок с вазы и медленно провела пальцем по стеблю.

Сайрен не торопился.

Он никогда не торопился там, где можно было обойтись без грубой силы. Первый день — визит. Второй — цветы. Потом будет случайная встреча. Потом помощь в мелочи, которую никто не просил. Потом ещё одна. Потом чувство, будто между вами возникло что-то личное. Почти неизбежное.

Так ловушки и становятся домом.

Во второй половине дня пришла вторая весть.

Не записка.

Монета.

Её нашла на подоконнике спальни та же Мерта и принесла на ладони, как будто это был редкий жук. Старинный серебряный сол с едва заметной засечкой по краю.

Знак Каэля.

Аделина узнала его только потому, что в прошлой жизни однажды видела такую монету у человека, которого потом нашли в канале с перерезанным горлом.

Проверил.

Поверил достаточно, чтобы ответить.

Не настолько, чтобы открыться.

Справедливо.

Она сжала монету в пальцах и вдруг поняла, что улыбается. Не Сайрену. Не игре. Самому факту, что в этой тьме появился кто-то, кто понял цену шкатулки и не прислал в ответ красивую благодарность, будто они обменялись любезностями за чаем.

К вечеру того же дня двор вызвал её на малый музыкальный вечер в западной галерее. Отказаться было бы заметно. Аделина надела тёмно-синее платье без жемчуга, убрала волосы выше обычного и поехала.

Западная галерея была уже полна.

Здесь не танцевали. Здесь смотрели друг на друга поверх бокалов и решали, кто через неделю станет союзником, а кто — дорогим, но полезным трупом.

Сайрен стоял у рояля.

Разумеется.

Лорд Дорн не играл музыку публично часто, но когда делал это, зал запоминал надолго. Не потому, что он был лучшим музыкантом при дворе. Потому, что всё у него превращалось в демонстрацию контроля.

Когда Аделина вошла, он уже сидел за инструментом и касался клавиш так мягко, словно между пальцами и слоновой костью была старая договорённость. Несколько дам смотрели на него с тем вниманием, которое женщины редко позволяют себе в полном свете. Мужчины делали вид, что слушают музыку.

Он заметил её сразу.

Не сбился ни на ноту.

Только взгляд на миг задержался на ней и вернулся к клавишам.

Проклятая уверенность.

Она не подошла близко. Осталась у колонны с бокалом воды, которым не собиралась пользоваться. Через минуту рядом возникла леди Марис Тейн, от которой пахло теми же ирисами, что и на балу.

— Опять вы, — тихо сказала Марис.

— Мне уйти?

— Ни в коем случае. Мне стало любопытно, как долго лорд Дорн выдержит, делая вид, что не играет для вас.

Аделина не обернулась.

— Вы приписываете мне слишком много значения.

— При дворе женщины обычно ошибаются в обратную сторону.

Марис качнула веером в сторону рояля.

— Он прислал вам лилии?

Аделина повернулась к ней так быстро, что та улыбнулась шире.

— Откуда вы знаете?

— Потому что белые лилии получили сегодня ещё две девушки, которым он вовсе не собирается делать предложение, — сказала Марис. — Но только к вам он приехал лично утром. Об этом говорят уже полдня.

Аделина едва заметно сжала челюсть.

Ход тонкий. Лилии для шума. Визит для правды. Он хотел, чтобы столицу заранее подготовили к мысли, что интерес к ней серьёзен. Чтобы все чужие взгляды стали его незримыми союзниками.

— Тогда мне остаётся только пожалеть столицу. Ей, видимо, совсем нечем себя развлечь.

— Не скромничайте, — лениво сказала Марис. — К тому же, если Дорн кого-то выбрал, он редко ошибается в выгоде.

Это прозвучало слишком точно.

Аделина посмотрела на неё внимательнее.

Марис улыбалась, но глаза у неё были умные, трезвые. Возможно, в прошлой жизни Аделина недооценила её ещё сильнее, чем думала.

Музыка оборвалась. По залу прошёл шёпот восхищения. Сайрен поднялся, принял поздравления так, будто не сомневался ни в одном из них, и только потом пошёл к ним.

Нет.

Только к ней.

Марис, заметив это, мягко отступила, как человек, который не желает стоять под копытами, когда лошади уже понеслись.

— Леди Вейр, — сказал Сайрен, остановившись рядом. — Мне начинать тревожиться? Это уже второй вечер, когда вы предпочитаете музыку разговору со мной.

— Возможно, у музыки просто репутация лучше.

Он тихо рассмеялся.

— Значит, мне стоит чаще играть.

— Или реже говорить.

Его взгляд опустился на её руки.

Без перчаток сегодня.

Он всегда замечал руки.

— Вы не носите кольца, кроме фамильного, — вдруг сказал он.

В груди у неё что-то похолодело.

Слишком рано.

Слишком внимательно.

— Это преступление?

— Пока нет. Просто любопытство.

— Вы любопытны ко многим женщинам или только к тем, кто вам не рад?

— К тем, кто мне не рад, — честно ответил он, — обычно даже сильнее.

Она знала, что последует дальше. Не по словам. По ритму. Он должен был слегка наклониться. Смягчить голос. Сделать вид, что признаёт её право на недоверие, а потом превратить это недоверие в мост между ними.

— Миледи, — произнёс он, — я и правда не хочу вас торопить.

Вот.

— Как великодушно.

— Но всё-таки хочу понять, чем вызвал такую стойкую неприязнь.

Он говорил достаточно тихо, чтобы разговор казался почти личным.

Она смотрела на него и видела два лица одновременно.

Это — молодое, красивое, живое.

И то — у эшафота, со спокойным ртом и глазами человека, который уже всё решил.

— Возможно, — сказала Аделина, — дело не в вас.

— А в ком?

— В том, что я всё хуже переношу людей, привыкших видеть мир как вещь, которую им однажды обязательно подарят.

На этот раз он не улыбнулся.

Серые глаза чуть потемнели.

Попадание.

— Вы считаете, я именно такой?

— Я считаю, что вы похожи на мужчину, который плохо переносит слово «нет».

Несколько мгновений он просто смотрел на неё.

Потом очень тихо сказал:

— А если я скажу, что меня в вас привлекает именно это?

Ненависть пришла быстро, как жар.

Господи, как легко он делал даже откровенность похожей на оружие.

— Тогда я решу, что вы принимаете меня за задачу, — сказала она. — А я терпеть не могу становиться чужим развлечением.

Он отступил на полшага.

Не из поражения. Из расчёта.

— Что ж. Тогда буду искать другой язык.

— Постарайтесь. Этот не сработал.

Когда он отошёл, Аделина поняла, что ладонь, в которой она держала бокал, влажная.

Не от желания.

От ярости.

Всю обратную дорогу она думала только об одном: если не остановить его раньше, столица снова начнёт говорить о них как о почти решённой паре. А от чужого ожидания потом иногда труднее избавиться, чем от чужого ножа.

Утром на третий день её разбудила боль.

Не головная.

Другая.

Глубокая, тянущая, будто кто-то сжал сердце в кулак и медленно провернул. Она села на постели слишком резко, воздух застрял в горле, и в этот миг память ударила картинкой.

Крыша.

Тёмный силуэт.

Первая стрела не сверху справа.

Слева.

С колокольни напротив, а не с крыши часовни.

Она согнулась, прижав пальцы к вискам.

Вот так.

Не вспоминалось, пока не стало поздно.

Магия возвращала куски тогда, когда сама считала нужным, будто издевалась.

— Миледи!

Камеристка бросилась к ней, но Аделина уже приходила в себя.

— Воды, — выдохнула она. — И экипаж через четверть часа.

— Но вы бледны как смерть.

Слова резанули.

— Тем более не заставляйте меня ждать.

Когда карета тронулась, город был ещё сонным. Дворники сметали мусор от вчерашнего рынка, сапожники открывали ставни, и только у булочных уже стояли люди. Аделина сидела прямо, сжимая в руке тонкую булавку из причёски так, что острый конец впивался в кожу.

Слева.

Сначала слева.

И если Каэль поставил своего стрелка только напротив западного выхода, он может не успеть.

Она велела кучеру остановиться за квартал до часовни и пошла дальше пешком.

Небо затягивало серой дымкой.

В воздухе пахло мокрым камнем и золой.

Тот же день.

Тот же час.

Только на этот раз она шла туда не предупреждать, а проверять, удалось ли изменить судьбу настолько, чтобы у неё больше не было права бояться собственной памяти.

ГЛАВА 5

У часовни Святого Иллара было слишком тихо.

Не пусто.

Именно тихо.

Эта разница спасает людям жизнь чаще, чем молитвы.

Аделина остановилась у лавки старьёвщика на другой стороне улицы и сделала вид, что рассматривает треснувшие подсвечники, выставленные у двери. Отсюда хорошо было видно боковой двор часовни, кусок колокольни напротив и западный переулок, через который, по её памяти, должен был выйти Каэль после встречи.

Ни движения.

Ни спешки.

Ни явной угрозы.

В такие минуты прошлое кажется ложью. А интуиция — болезнью.

Она заставила себя медленно вдохнуть.

Считать.

Окна часовни. Четыре.

Двери. Две.

Колокольня напротив. Верхнее окно приоткрыто.

Слишком узко для ветра.

Внутри кто-то есть.

Аделина медленно пошла дальше, не приближаясь к самому двору. Её экипаж ждал за углом. Под платьем к бедру был пристёгнут маленький нож. Бесполезный против арбалета, но успокаивал тем, что холод металла не даёт забыть: сегодня она пришла не смотреть.

Дверь часовни приоткрылась.

Вышел старый священник.

Настоящий. Не тот, кого она ждала.

Он спустился по ступеням, остановился, оправил рукав и побрёл к соседнему дому, не оглядываясь. За ним — никого.

Ещё несколько ударов сердца.