Глава 2

У Ромула было двое сыновей: мальчишки лет пяти и семи. Их имена, словно эхо из забытого прошлого, прозвучали в моей памяти, едва я увидела их. Младшего звали Мэтти, старшего – Итан. Оба хмурые, чумазые, до костей худые и неприлично грубые! Приемную мать эти ребята воспринимали примерно так же, как их отец: служанкой, низшим существом. Мое сердце болезненно сжалось, когда я впервые их увидела – тощих воробышков со взрослыми глазами. А потом в ужасе застыло, когда старший открыл рот.

– Ну че, когда жрачка будет? Батька ушел по делам несолоно хлебавши, пока ты дрыхла! Шевели лапками, сонная тетеря!

Я опешила настолько, что смогла лишь обвести взглядом подобие кухни и молча направиться к массивной глиняной печи. Огонь в ней давно потух, а внутри обнаружился котелок. Подняв закопченную крышку, я обнаружила на дне остатки вчерашней каши. Разложив предполагаемую пшенку в две деревянные плошки, поставила завтрак перед детьми. Мэтти, не глядя на меня, сразу же вцепился в ложку, а Итан, сморщив нос, брезгливо понюхал содержимое своей тарелки и лишь после этого принялся есть.

Я пребывала в каком-то ступоре, наблюдая за этими детьми. А когда они в пару секунд умяли скудную еду и, оставив на столе посуду, убежали на улицу, я тихонько присела на освободившийся табурет и расплакалась.

Именно это стало той последней каплей для моего самообладания.

Не жуткий муж, не условия жизни, не состояние собственного тела. А именно двое мальчишек, походивших на диких зверят.

Слезы высвободили копившееся во мне напряжение, и на душе стало чуточку легче. Ромул действительно куда-то ушел, а у меня появилась возможность осмотреться.

Дом оказался на удивление неплохим – крепкий сруб в два этажа. Весь верхний этаж занимала одна большая спальня. Внизу же находилась комната мальчишек, кухня-варочная и небольшая прихожая. Только все это запущенное до ужаса, пропитанное отвратительными для моего обоняния запахами и скудно обставленное.

Кстати, в эти времена такие хоромы крестьянам только снились, и каким образом мой супруг оказался их владельцем – оставалось загадкой. Я машинально поставила себе галочку, чтобы непременно разузнать это как-нибудь потом.

Здесь буквально каждый угол требовал генеральной уборки и желательно дезинфекции. Растерявшись, я не знала, за что схватиться в первую очередь. Все же внезапная тяга к чистоте будет выглядеть подозрительно.

Правильнее, наверное, начать с кухни. Перемыть посуду, провести ревизию запасов и приготовить обед. А еще… вытащить из спальни этот проклятый матрас. Чтобы что? Я не знала. Единственным желанием было – предать его огню! Но, обуздав первый порыв, я поняла, что горячиться нельзя. Нужно осмотреться, понять, как тут все устроено, что будет позволительно, а что прежняя Мэлори ни за что бы не сделала. Поэтому, немного подумав, я решила хотя бы вынести на воздух этот соломенный мешок да попытаться очистить его от следов утреннего кошмара.

Воды в доме не было, ее носили из ближайшего колодца. Знать бы только, где тот находится… В углу варочной я нашла два старых ведра с веревочными ручками. Взяв их, вышла во двор.

По коже пробежали мурашки от контраста запахов.

Весенний воздух обдал утренней свежестью. Я вдохнула полной грудью, наслаждаясь отсутствием той тошнотворной вони, что осталась в доме за моей спиной.

Куры сновали по двору, у протоптанной тропинки, что вилась за покосившийся забор, росла одинокая яблоня, а чуть поодаль – старые деревянные постройки. В тот самый миг, когда взгляд мой упал на них, из крайнего сарая вынырнула темноволосая макушка младшего сына. Он что-то бережно нес, прижимая к груди обеими руками. С удивлением я заметила, как мальчик направляется ко мне. Остановившись, Мэтти вытянул ладони, демонстрируя четыре кремовых куриных яйца.

– Ты проверил курятник? – констатировала я очевидное.

Он безмолвно кивнул и двинулся к дому. Я проводила его взглядом, ощущая странную тяжесть в груди.

– Мэтти? – окликнула, пока он не скрылся за порогом.

Мальчик обернулся.

– Воды нужно принести. Пойдешь со мной к колодцу?

Миг тишины, словно он взвешивал мое предложение, и снова кивок. Повторно продемонстрировав свою ношу, он на мгновение исчез в доме, а затем вернулся уже с пустыми руками. Засунув их в карманы коротких пыльных штанишек, он зашагал по тропе, петляющей за забор.

Опомнившись, я поспешила следом.

– А где твой брат? – попыталась завязать разговор.

Мэтти бросил на меня быстрый взгляд и указал пальцем в сторону видневшихся вдалеке домов.

– Он побежал к другу? К соседям? Отправился помогать отцу? – гадала я, перебирая варианты.

В ответ он посмотрел на меня так, будто я сошла с ума. В его взгляде читалось невысказанное: «Ты и без меня должна знать, куда подевался Итан». Ах, если бы память прежней Мэлори обрушилась на меня целиком, а не жалкими, случайными обрывками! Нужно что-то срочно предпринять…

Я опустила ведра на землю, осторожно взяла маленькую шершавую ладошку мальчика в свою и присела на корточки, стараясь быть на одном уровне с его взглядом.

– Вчера ночью я оступилась на лестнице и сильно ударилась головой. Теперь некоторые воспоминания… исчезли. Например, я совсем не помню, куда должен был пойти Итан… Ты поможешь мне вернуть потерянные знания?

Чумазое лицо осветила задумчивость. Меня так и подмывало поднять подол и оттереть краем юбки пыльные разводы со лба и щек, но я держала себя в руках. Ничего, у меня еще будет время установить свои порядки, в том числе в вопросах личной гигиены. А сейчас во главе угла другое.

Мэтти наконец кивнул.

– Замечательно! Тогда расскажи, куда делся брат.

Тут он нахмурился, одаривая меня подозрительным взглядом. Затем поднял руку ко рту, коснулся губ, а затем помотал головой.

Тревога зародилась в душе.

– Ты… не умеешь говорить?

Он молчал, упорно глядя мне в глаза, и от этого пронзительного взгляда по коже побежали мурашки. Мэтти глубоко вздохнул, огляделся по сторонам, словно убеждаясь, что мы одни, и медленно, с видимым усилием, открыл рот. Сначала я не поняла, а потом…

Сердце остановилось, в горле образовался болезненный ком, перекрывая дыхание.

У мальчика не было языка.

Вернее, часть этого несчастного органа была зверски отрезана. Рана, судя по неровному виду, была тут же прижжена раскаленным металлом. И случилось это, по всей видимости, совсем недавно…

С трудом сглотнув, я почувствовала, как по щекам скользнули слезы. Торопливо вытерев их тыльной стороной ладони, поднялась на ноги и отвела взгляд в сторону поля, усыпанного весенними цветами. В груди словно образовалась каменная плита, и мне стало трудно дышать. Какое-то время я просто стояла, судорожно открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на раскаленный солнцем берег. Вопросы, словно разъяренный рой ос, атаковали мое и без того расшатанное сознание.

Кто? Почему? Когда? Откуда такая нечеловеческая жестокость?

Да господи, Мэтти же всего лишь ребенок! Что такое он мог сказать, чтобы заслужить столь жуткое, варварское наказание?

Наверняка тут не обошлось без его мерзкого папаши. Раз он позволял себе поднимать руку на Мэлори, то дети, бесспорно, тоже страдали от его гнева. И еще совершенно не ясно, что стало с предыдущими женами. Живы ли они вообще?

Память, как назло, упорно молчала, а ведь сейчас именно тот момент, когда знание прошлого жизненно необходимо!

Собрав всю волю в кулак, я повернулась обратно к Мэтти. Он стоял, опустив голову, словно чувствовал мое потрясение. Его маленькое тело напряженно сжалось, ожидая явно чего-то нехорошего. Мне захотелось обнять его, прижать к себе и защитить от жестокости и несправедливости этого мира. Но я понимала, что сейчас это будет воспринято неправильно. Ведь прежняя Мэлори знала о травме.

– Мэтти, – тихо позвала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно. – Все хорошо. Я… я забыла, что ты не можешь ответить словами. Бог с ним, с Итаном, пойдем за водой.

Он оживился, с радостью оставляя эту тему позади, схватил одно из ведер и снова зашагал впереди меня.

Тропинка привела нас к полю, с одной стороны обрамленному темной стеной леса, с другой – сонными приземистыми домиками деревушки. Однозначно не город. Ни единой каменной стены. Интересно, как далеко отсюда ближайший замок?

Поле было усеяно первыми весенними цветами – нежными подснежниками и яркими крокусами. Я ожидала, что мы пересечем его, но Мэтти уверенно свернул к деревьям. Вскоре в просвете меж стволов мелькнул и сам колодец. Он ютился на самой границе леса и поля, и это расположение показалось мне странным.

Почерневший сруб, покосившийся ворот, скрипящая цепь со ржавым ведром – все говорило о ветхости и заброшенности. Казалось, достаточно прикоснуться к этой конструкции, и она рухнет в труху. Но когда Мэтти молча принялся опускать ведро, ловко орудуя воротом, ничего подобного не произошло. Звук падающей в глубину емкости вызвал у меня вздох облегчения. Хотя бы с водой проблем не будет.

Эта мысль ужаснула своей обыденностью. Как быстро я начала забывать прелести прошлой жизни! Теперь таскать воду из колодца, находящегося в десяти минутах ходьбы, для меня означало «отсутствие проблем». Того и гляди вонь нынешнего дома станет для меня чем-то само собой разумеющимся!

Когда ведро наполнилось, мальчик с видимым усилием принялся крутить ручку, поднимая тяжелую ношу наверх. Я спохватилась, хотела предложить помощь, но он лишь упрямо мотнул головой, показывая, что справится сам. Наконец, ведро оказалось на поверхности, и Мэтти аккуратно перелил воду во второе, затем повторил процедуру.

С полными ведрами мы двинулись в обратный путь. Груз несла я, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Мэтти попытался забрать одно ведро, но я отказалась. Сейчас мне нужно было почувствовать боль в мышцах, чтобы окончательно убедиться в реальности происходящего. Эта боль, эта тяжесть – они настоящие. Как и изуродованный мальчик, и вонючий дом, и все то безумие, в которое я попала.

Глава 3

До дома мы шли с остановками. Ведра, до краев налитые водой, тянули руки к земле, а веревочные ручки врезались в ладони, оставляя пылающие алые борозды. Осознание того, что этот мучительный путь придется повторить еще не раз, обрушилось на меня у самого порога. Принесенной воды едва хватит, чтобы отмыть въевшуюся грязь с посуды и сварить скудный суп.

Мэтти распахнул передо мной дверь, и я, покачиваясь, внесла ведра в дом. После свежести улицы вонь ударила в нос с новой силой. Опустив ношу на пол, я принялась растирать ноющие запястья и локтевые сгибы, где боль ощущалась особенно остро.

Здесь царил полумрак. Пыль клубилась в лучах солнца, пробивающихся сквозь замызганные стекла единственного в кухне окошка. Я огляделась, стараясь не думать о том, сколько сил потребуется, чтобы привести это место в порядок. Нужно было с чего-то начинать.

«Сначала вода», – подумала я, подталкивая себя к действию.

В углу обнаружилась большая деревянная бочка с ковшом на крышке. Приподняв ее, я заглянула внутрь. На дне оставалось немного жидкости, качество которой вызывало сомнения.

– Мэтти, помоги мне, – позвала я и вручила ему крышку.

Наклонив бочку, я подставила под ее край глиняную чашку и осторожно вылила мутную жижу с осадком. Затем, вернув бочку в прежнее положение, обратилась к мальчику:

– Выплесни-ка это под яблоню, пусть хоть ей будет польза.

Мэтти послушно подхватил чашку и выскользнул во двор. Я же принялась оттирать внутренности бочки тряпкой, смоченной чистой водой из ведра. Работа шла медленно и нудно, но я упорно счищала зеленоватый налет со стенок. Чем чище будет емкость, тем лучше сохранится свежая вода.

Когда бочка была более-менее готова, я отодвинула ее на прежнее место. Навскидку туда поместится шесть или семь ведер. Неплохой будет запас.

Отложив пока эту мысль, я принялась за посуду. Гора немытых мисок и кружек громоздилась на столе, покрытом липким налетом, на полу у печи стоял второй котелок, побольше того, в котором была вчерашняя каша. Ожидаемо он тоже был запачканным. Я засучила рукава, взяла тряпку и принялась отмывать каждую тарелку, каждую ложку. Вода быстро становилась мутной и грязной, и мне приходилось снова и снова менять ее на свежую. За неимением какого-либо моющего средства мытье превратилось в настоящий ад.

Наконец, последняя миска была отмыта и поставлена на просушку на край отчищенного стола. Я окинула взглядом кухню. Без грязной посуды на всех поверхностях стало заметно лучше. Устало выдохнув, я присела на табурет, чтобы передохнуть.

– Мэтти, а где у нас хранятся запасы?

Мой маленький помощник указал пальцем на лестницу. Я недоуменно нахмурилась. На втором этаже была только одна комната. Кстати, о ней! Спохватившись, я вскочила и помчалась наверх. Забытый мешок с соломой, служивший матрасом, все это время «благоухал» там, где я его бросила.

Пройдя в спальню, я заодно распахнула окно, дабы выпустить смрад и впустить хоть капельку свежести. Затем забрала ведро с тухлой водой, которой умывались уже несметное количество дней, а другой рукой схватила суконный бок мешка.

Чудом не растянувшись на лестнице, выволокла вонючую ношу во двор. Ведро опустошила снова под яблоню, а матрас, поднатужившись, закинула на крышу низенького сарая. В нем хранились садовые и огородные инструменты, как я позже проверила.

Вернувшись в дом, я снова обратилась к Мэтти:

– Показывай!

Он понял меня без лишних слов, схватил за руку и потянул к лестнице. Только не к ступеням, а в нишу под ними. Там обнаружилась узкая дверь, за которой было небольшое пространство вроде чулана. На шатких самодельных полках стояли льняные мешки килограмма на два-три каждый, на полу в одном углу – небольшой ящик, наполовину наполненный картошкой, а в другом – жались друг к дружке стеклянные банки и бутыли с тонкими длинными горлышками.

Потянувшись к ближайшему мешку, я развязала грубую веревку. Внутри оказалась сушеная красная фасоль. В трех других мешках были овсянка, горох и ячмень. Дальше – сушенные дольками яблоки, грибы, собранный прошлым летом чабрец, чей аромат напомнил о прошлой жизни. Наконец, в самом большом мешке я нашла муку – грубого помола, но муку! Значит, можно будет испечь хлеб.

Закончив осмотр полок, присела на корточки, изучая стеклянные емкости. Две банки с кусками сала, густо пересыпанного солью, четыре – с квашеной капустой. В одной бутыли распознала душистое растительное масло. В остальных хранился мутный самогон.

В голове моментально сложилась мрачная картина предстоящих месяцев. Запасы неплохие, но их хватит ненадолго. Для семьи из четырех человек – это не запасы, это жалкий паек, позволяющий лишь отсрочить голод.

Мэтти явно понимал цену каждого мешка, каждой банки, он смотрел на них как на сокровище, а не просто как на еду.

– Так, хорошо, – подытожила я, мысленно прикидывая рацион на ближайшую неделю. – Сегодня у нас будет гороховый суп.

Без морковки и лука ожидалась скорее картофельно-гороховая похлебка, но я решила еще достать кусок сала, чтобы сделать бульон питательнее. Мэтти заметно оживился. Он тут же вызвался помочь и ловко вытащил из ящика несколько картофелин.

Оставшейся воды хватило, только чтобы помыть руки, потому я сходила к колодцу еще раз. Этот поход вытянул последние силы, и на обратном пути меня повело так, что я едва не рухнула вместе с ведрами. Вспомнила, что с самого утра не ела ни крошки, а уже переделала столько дел. Откуда взяться энергии, если питаюсь одним воздухом?

Мысленно отругав себя, я доковыляла до дома, выплеснула одно ведро в бочку, а второе водрузила на табурет. Этого хватит и на готовку, и чтобы отмыть кухонное окно, сквозь которое с трудом пробивается дневной свет.

Пока я ходила, Мэтти успел почистить картошку. Я чмокнула его в макушку и легонько потрепала грязные волосы.

– Надо бы нам с тобой искупаться…

Мальчик вдруг сделал страшные глаза и замотал головой. Я удивилась, нахмурившись.

– Что такое? Тебе разве нравится быть таким грязным?

Глупый вопрос. Вряд ли дети Ромула вообще знают, что такое долгое время оставаться чистыми. Купание раз в месяц, очевидно, было для них нормой.

Не дождавшись ответа, я принялась за готовку.

– Не помню, как было раньше, но теперь банный день будет каждую неделю, а умывание по утрам и мытье самых грязных частей тела перед сном – ежедневно. И неважно, сколько раз мне придется для этого сходить за водой.

Мэтти притих. Он и так не особо шумный, а тут совсем замер, словно слился с табуретом. Я взглянула на него и увидела испуг в глазах. Вздохнула. Ох, нелегко мне придется…

Поставив на стол большой чугунок, я наполнила его до половины колодезной водой, засыпала промытый горох и собралась отправить в печь, но тут вспомнила, что еще ее не растопила. К счастью, в углу нашлись дрова и щепки для розжига. Отыскав спички, совсем не похожие на те, что были у меня в прошлой жизни, я принялась за дело.

Это были лучинки, обмакнутые в серу. Чтобы зажечь их, нужно было поднести к тлеющему труту или угольку. Огонь в печи давно погас, но внутри еще сохранилось тепло. Я взяла кочергу и принялась ворошить золу. Ни единой искорки!

От отчаяния я чуть не расплакалась, но вдруг вспомнила про масляную лампу в спальне. Сбегала за ней и с облегчением увидела слабый огонек. С ним растопить печь было делом времени. Уложила несколько дровин, под них – горсть щепок, а затем подожженную лучинку.

Поленья занялись огнем на удивление быстро. Я подложила еще несколько и кочергой отодвинула костер к задней стенке. Теперь нужно было дождаться, пока хотя бы часть прогорит, наполнив печь жаром, но есть хотелось так, что в глазах темнело. Поэтому котелок с горохом отправился к открытому огню.

Понимая, что нормальной еды придется ждать еще долго, я наведалась в кладовку и взяла горсть сушеных яблок. Поделилась с Мэтти, и мы перекусили.

Теперь можно было вдохнуть полной грудью и продолжить колдовать над едой.

Я старательно очистила от соли кусок сала, нарезала его крохотными кусочками и выложила на раскаленную чугунную сковороду. Сало зашкварчало, отдавая прозрачный золотистый жир, который должен был добавить супу хоть немного сытости. Отставив шкварки в сторону, принялась за картофель, превращая его в ровные кубики. Все это отправилось в чугунок к немного размякшему гороху и тихонько булькающему бульону. Накрыв крышкой, оставила суп томиться.

Внезапно меня осенило – а почему бы не испечь лепешки? Простые, деревенские, где кроме муки, воды да щепотки соли, тронутой ароматом сала, ничего и не нужно. Из скромного количества теста вышло четыре румяных солнышка. Испекла их тут же, на сковороде, в остатках душистого жира.

Мэтти все это время глазел на меня так, словно впервые видел. Он то и дело вытирал рукавом рот и сглатывал слюну, завороженный.

Кухня и правда наполнилась аппетитными ароматами, перебив неприятные запахи, к которым мой нос уже начал привыкать. Не дождавшись готовности супа, я разломила пополам одну лепешку и протянула половину мальчику. Он вцепился в нее, как голодный волчонок, с жадностью, будто никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее.

Я тоже откусила кусочек, но едва лишь успела его прожевать, как во дворе послышался шум и ругательства Ромула. Лепешка застряла в горле. Отложив ее, я словно струна натянулась, приклеив взгляд к дверному проему. Скоро там показалась грузная фигура моего супруга. Рожа красная, глаза навыкате – то ли от ярости, то ли от выпитого. Тяжелый запах самогона и застарелого пота ворвался в комнату, оседая в горле.

– Лорка, баба тупоголовая, я что сказал тебе с утра?

Я попятилась, пока спиной не почувствовала жаркий бок печи.

– Скотину кормить кто будет?!

Мэтти юркнул под стол и съежился там, словно испуганный зверек.

– В сарае коза не доена, куры без воды сидят!

Я растерянно моргнула, бросив виноватый взгляд на забившегося в угол ребенка. И коза еще! Моя оплошность, не изучила содержимое сараев, а дите и не догадалось напомнить. Откуда ж ему знать, что я тут – мать и не мать вовсе…

– Я замоталась с готовкой, – пролепетала в свое оправдание. – Сейчас отнесу воды, ты только успокойся…

Муж взорвался как порох. Схватив меня за волосы, поволок к выходу.

– Отнесет она, глядите! Голос еще на меня повышать будет, тварь неблагодарная! Сейчас я тебе покажу, где твое место, коль и дальше ослушиваться станешь.

Я была в таком шоке, что лишилась голоса. Слова застряли в горле. Волосы до боли натянули кожу головы, отчего перед глазами появились белые всполохи.

– Отпусти! – просипела я, цепляясь за толстое потное запястье Ромула. – Мне больно!

Он прорычал что-то нечленораздельное, продолжая тащить меня в сторону покосившегося сарая.

Глава 4

Ромул швырнул меня внутрь темного, пропахшего навозом помещения, как мешок с картошкой. Я с трудом удержалась на ногах, чуть не упав в грязную жижу. Коза с козленком, испуганные грохотом, жалобно блеяли, прижавшись друг к другу в дальнем углу. Куры, оглушительно закудахтав, врассыпную кинулись по закуткам, забиваясь в самые темные щели.

Задыхаясь от ярости, Ромул обвел взглядом грязное помещение. Под ноги ему со скрежетом откатилось ведро. Схватив его, он с силой бросил его в мою сторону. Оно с глухим стуком ударилось о стену в паре сантиметров от моей головы. Я вздрогнула, прижавшись спиной к шершавым доскам.

– Тут еще и не чищено! – прорычал он, надвигаясь на меня. – Сейчас я тебе покажу, что значит мужу перечить!

Я съежилась, закрывая лицо руками, ожидая удара. Но вдруг в гвалт, царящий вокруг, ворвался крик Итана:

– Батька, батька, там дед Жерар идет!

Мальчишка влетел в сарай, резко останавливаясь в дверях. На его бледном лице горели огромные темные глаза, наполненные испугом. Он метнул взгляд на меня, потом на Ромула и торопливо выпалил:

– Зовет тебя, слышишь, бать?

Ромул, сплюнув под ноги, выругался сквозь зубы:

– Черт бы побрал старого хрыча… – Снова плюнул и ткнул в мою сторону пальцем: – Чтоб тут все блестело, поняла? Иначе в этом дерьме утоплю.

Меня пробрало до костей от его слов и взгляда, полного пьяной злости.

– Ответа жду!

– Поняла.

– Коза, куры, навоз, – перечислил он. – И не растягивай удовольствие.

Он развернулся и, тяжело ступая, направился к выходу. Поравнявшись с сыном, схватил его за ухо и потащил за собой.

– Ай-яй, батька, за что? – запричитал Итан.

– Сколько раз говорил: «Не лезь», а? Думаешь, я не вижу, как ты мачеху защищаешь? За дурака меня держишь?

Дверь с грохотом захлопнулась, оставив меня в полумраке сарая. Я опустилась на колени, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Обида и отчаяние сдавили горло. Перед глазами все еще стояло перекошенное от злобы лицо мужа и забившийся под стол Мэтти, съежившийся от страха.

Слезы жгли кожу, смешиваясь с грязью на руках. Я подняла взгляд на узкую щель под крышей, сквозь которую пробивался слабый луч солнца. Его на секунду перекрыла юркая тень, и мое внимание переключилось на нее. По балке пробежал полосатый кот. Ловко перепрыгнув с одной доски на другую, он быстро очутился внизу и, крадучись, приблизился ко мне. Я вытерла слезы тыльной стороной ладони и протянула к нему руку. Он тут же ткнулся мокрым носом, а затем лбом, требуя ласки.

Нужно было встать. Нужно было сделать то, что приказал Ромул.

– Прости, усатик, в другой раз.

С трудом поднявшись на ноги, я огляделась. Сарай был в ужасном состоянии. Сено валялось вперемешку с козьим и куриным пометом, повсюду летали куриные перья. Запах стоял невыносимый. Я взяла в руки вилы, прислоненные к сеннику, и, собрав всю волю в кулак, начала убирать. Каждое движение отдавалось болью в теле, но я не останавливалась. Работа помогала отвлечься от обиды, от страха за свое будущее и от переживаний за детей.

Полосатый кот устроился на сене и наблюдал за мной с высоты своей лежанки. За мыслями о том, как мне жить дальше, я не заметила, как выполнила все, что требовалось. Кроме дойки козы. Этого я совсем не умела…

Стало немного чище, запах чуть слабее. Козы перестали жаться в углу, а куры спокойно клевали зерно. Я наполнила поилки водой из стоявшей в углу бочки и насыпала корм. Окинула взглядом преобразившийся сарай, задержалась на все еще валяющемся ведре. Подняла его и растерянно посмотрела на козу.

Ну, надо хотя бы попытаться…

Вздохнув, я двинулась к скотине, неуверенно протягивая руку. Она настороженно покосилась на меня, переминаясь с ноги на ногу. Я присела на корточки рядом, стараясь говорить ласково, чтобы успокоить. Больше себя, наверное, нежели ее…

– Ну чего ты боишься, глупенькая? Я же не обижу. Надо тебя подоить, а я и не знаю как.

Коза все еще нервно дергала хвостом. Я попыталась вспомнить, как доили корову в детстве, но память подводила. Помнила только, что нужно сжать сосок и потянуть вниз.

Сделала несколько неуклюжих попыток, но коза дернулась и отошла в сторону.

– Ну вот, – вздохнула я, – ничего у меня не получается…

Тут раздался скрип, и в приоткрытую дверь просунулась вихрастая голова Итана.

– Ты чего тут застряла? Батька взбеленится, если еще долго тут сидеть будешь!

Мое самообладание держалось на тонюсенькой ниточке. Еще один упрек, тычок или окрик, и я зареву белугой, вот честное слово!

Резко выпрямившись, я протянула мальчику ведро.

– Подои козу!

– Чего?..

– Козу, говорю, подои. Ты же умеешь?

Он растерянно похлопал глазами, затем протиснулся внутрь сарая. Почесал затылок.

– Знаешь же, что умею. Чего вопросы глупые задавать.

Я непроизвольно перевела взгляд на его алеющее правое ухо. Жалость кольнула в самое сердце. Так не должно продолжаться. Нужно что-то делать… Сбежать? Дети не оставят отца, да и куда я пойду? У меня никого и ничего нет… Ни родни, ни друзей, ни знаний об этом мире.

– Сильно он тебя? – тихо спросила, подходя ближе.

– Ды нет, эт ничего совсем. – Он растер пылающее ухо. – А коль меня не воспитывать, я ж совсем от рук отобьюсь.

Слова эти вряд ли принадлежали ему.

– И ты вон обленилась совсем, – вдруг резко добавил Итан. Грубо отобрал у меня ведро и двинулся к козе. – Мурку подоить ей сложно, ты гляди, какая цаца!

Я прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Затем медленный выдох.

Найти выход.

Немедленно найти выход, иначе долго я тут не протяну.

Итан ловко подставил ведро и начал быстро доить козу. Струйки молока звонко били по дну. Пока он доил, я рассматривала его худенькую фигурку, запачканную грязью рубашку, спутанные волосы. Сколько ему пришлось пережить? Сколько раз он становился свидетелем пьяных выходок отца? Сколько синяков скрывается под этой одеждой? Я наблюдала за ним, и в голове зрел план. Надо уехать, но не одной. Забрать детей, начать новую жизнь. Как? Куда? Эти вопросы пока оставались без ответов. Ведь мальчишки – сыновья Ромула, не могла же я их похитить… Да и касательно себя не была уверена, что запросто могу скрыться от него.

Закончив дойку, Итан встал и молча двинулся к выходу. Молока от козы было немного, примерно на баночку семисот грамм. Мы вместе вышли из сарая и направились к дому. Заходить внутрь мне жуть как не хотелось, но нужно было увидеть Мэтти, убедиться, что он в порядке.

Не успели мы дойти до порога, как вдруг со стороны забора послышались крики:

– Лорка, бяда! Бяда стряслась!

Я замерла как вкопанная, не сразу соображая, что Лорка – это я. Итан ткнул меня локтем и кивнул на бегущую по тропе бабку. Она размахивала руками и голосила на всю округу:

– Ромул, касатик, убился!

Меня волной ледяной окатило.

– Не на смерть, слава боженьке! Хватило же ума моему Жерару его под синькой на крышу звать!

– Какая крыша? Какой Жерар?..

– Дед Жерар, сосед наш, – пробормотал Итан, медле