автордың кітабын онлайн тегін оқу  Я попала в рабство к демонам на 1000 лет

Анастасия Дес

Оглавление

Глава 1. Не та душа

Через час меня выставят на аукцион. Через тысячу лет я потребую обратно не тело, а своё имя.

В тот вечер я возвращалась домой с недоеденным пирожным в пакете и раздражением на весь мокрый март. Через несколько минут меня уже оценят как товар.

Был конец марта, воскресенье, сырой ветер и мутные лужи во дворах. Я возвращалась от подруги через короткий проход между девятиэтажками, который мама терпеть не могла. У меня в одной руке был телефон, в другой — пакет с недоеденным пирожным, завернутым в салфетку. Ничего героического. Ничего такого, из чего начинаются легенды.

Я наступила в лужу почти по щиколотку и зло выругалась. Холодная вода затекла в кроссовок, а экран телефона мигнул от брызг.

— Да чтоб тебя, — прошипела я и подпрыгнула на одной ноге.

И в ту же секунду земля подо мной дрогнула.

Не так, как дрожит земля при проходящем грузовике. И не так, как в кино показывают землетрясения. Здесь не было предупреждения. Просто асфальт стал мягким, будто под тонкой серой коркой внезапно зашевелилось что-то живое.

Я замерла.

Сначала дрогнула лужа. По воде пошли круги, хотя ветер стих. Затем по мокрому асфальту побежали багровые жилы света, тонкие, как капилляры под кожей. Я шагнула назад, но свет уже замкнулся вокруг моих ног. Из щелей, которых секунду назад не существовало, выросли чёрные шипы — гладкие, изогнутые, блестящие от влаги, как рога у какой-то подземной твари.

Пахнуло серой.

Потом горелым железом.

Потом — мясом.

До той секунды ад для меня был фигурой речи. Неловким словом для особенно плохого дня, слишком сырой весны, очередной ссоры с мамой или чужого предательства, которое почему-то случалось именно тогда, когда ты и так держишься на последнем. Я жила в мире, где зло чаще пахло перегаром в подъезде, дешёвой мужской агрессией в автобусе и бессонницей перед сессией, чем серой или древними рунами. Поэтому, когда воздух во дворе стал плотнее, будто сквозь мартовскую ночь в него начали вдавливать другую реальность, мозг сначала не испугался, а обиделся. Это ведь невозможно. Нечестно. Никакая настоящая катастрофа не должна начинаться между облупленной девятиэтажкой, лужей и пакетом с пирожным.

А потом невозможное оказалось самым материальным, что я когда-либо чувствовала. Холод воды в кроссовке был реальным. Липкая ручка пакета была реальной. Крошки сладкого крема на пальцах — тоже. Именно поэтому разлом в воздухе выглядел ещё страшнее: он не отменял мир, а накладывался поверх него, как вторая кожа. Двор оставался моим — и в то же время уже нет. Ржавые качели у песочницы, криво припаркованная машина у арки, жёлтый свет в окне на третьем этаже, где вечно кто-то курил, — всё это существовало, пока сквозь него проступало что-то древнее, голодное и слишком уверенное в своём праве.

Позже, спустя века, я пойму одну вещь: настоящий ужас почти никогда не похож на громкую сцену из чужого фильма. Он приходит как ошибка интерфейса. Как сбой мира, в котором одна привычная деталь ещё на месте, а другая уже невозможна, и ты несколько секунд отчаянно пытаешься отыграть всё назад одной силой отрицания. Но в тот вечер у меня не было ни веков опыта, ни слов. Только мокрый март, белый столб фонаря и нарастающее чувство, что воздух вокруг меня начали переписывать набело — без спроса и без права на отмену.

Я выронила телефон.

Он ударился об асфальт и, кажется, треснул, но я уже не смотрела. Передо мной раскрывалась щель — не в земле, а в воздухе. Она пульсировала, как рана. Внутри густо клубился багровый свет, в котором что-то шевелилось. Не пламя. Не дым. Что-то более вязкое, тягучее, почти плотное.

Я рванулась к ближайшему фонарному столбу и вцепилась в него двумя руками.

— Нет, нет, нет…

Шипы сомкнулись надо мной дугой.

Мир сделался глухим. Я перестала слышать двор, машины, чей-то телевизор из открытого окна. Остался только тяжёлый, ритмичный гул, как будто по ту сторону щели билось огромное сердце.

А потом меня потянуло.

Потянуло не за тело — глубже, будто за самую душу. Так вырывают из груди воздух, когда ты падаешь с высоты и не успеваешь вдохнуть. Пальцы соскользнули с металла. Я закричала, но звук словно утонул в багровой массе.

Последнее, что я помнила о своём мире, — белый свет фонаря над двором, крошки пирожного на мокрой салфетке и собственный телефон, треснувший экраном вверх, как пустой глаз.

Потом был голос.

Низкий. Чужой. Не мужской и не женский — древний, как камень.

— Ошибка, — произнёс он, и я не знала языка, но поняла смысл. — Не та душа.

За первой репликой последовала пауза. Будто невидимый говорящий присматривался ко мне и принимал новое решение.

— Но кровь чистая. Мир нулевой. Цена вырастет.

Меня вывернуло наизнанку. В буквальном смысле.

Я почувствовала себя картой, которую скомкали, потом расправили, потом снова свернули, но уже по другой линии. Тело болело целиком. Каждая кость. Каждая жила. Даже волосы.

Я не помню, как потеряла сознание.

Наверное, это было милосердие.

Я очнулась не сразу.

Сначала пришёл холод — такой, от которого зубы не стучат, потому что даже на дрожь у тела нет сил. Потом пришёл запах: ладан, мокрый камень, воск и что-то сладкое, почти приторное, будто перезрелый плод раздавили о раскалённую плиту. И лишь потом до меня дошло, что я лежу на полу лицом вниз и ладонями чувствую шершавый камень, а не линолеум прихожей и не асфальт двора.

Я медленно открыла глаза.

Под моим лицом лежала чёрная плита, испещрённая красноватыми прожилками. Они тлели изнутри, как угли. В нескольких шагах горели свечи в высоких подсвечниках. Пламя было неподвижным, хотя по коже полз холодный сквозняк. Чуть дальше поднимались ступени. Ещё дальше — тьма, густая, как бархат.

Я рывком перевернулась на спину и тут же зашипела от боли. Голова раскалывалась, будто меня били по вискам металлическими кольцами. Надо мной был не потолок квартиры и не ночное небо. Каменный свод уходил вверх так высоко, что терялся в сумраке, а по его дуге медленно текли руны, налитые багровым светом.

Это было не сном.

Самое страшное — не красный свет, не запах серы и не невозможный потолок. Самое страшное — мгновенное, животное знание: это реальность. Не галлюцинация. Не кома. Не кошмар, который можно переждать до будильника.

Я попыталась подняться и тут же услышала шаги.

Они были мягкими, неторопливыми. Так ходят те, кто не сомневается в праве подходить ближе.

— Очнулась, — произнёс кто-то сверху. Не вопрос, а констатация.

Я вскинула голову.

На ступенях стоял мужчина. Или существо, похожее на мужчину ровно настолько, чтобы человеческий мозг сперва ухватился за знакомый силуэт и лишь потом отказался верить деталям.

Он был высоким — слишком высоким, больше двух метров. Тонким в талии, широким в плечах. Длинные чёрные волосы спадали на грудь и спину. Кожа казалась почти белой, но не живой белизной, а той, какая бывает у мрамора в холодной тени. Под его лопатками складывались крылья — огромные, тёмные, кожистые, с жёсткими, как ножи, суставами.

Но самым страшным были глаза.

Полностью чёрные. Без белков.

И в этой чёрноте — узкие алые зрачки.

Я попятилась, хотя сидела на полу и отступать было некуда.

— Кто вы? — голос сорвался до хрипа.

Он чуть наклонил голову, будто разглядывал редкое насекомое.

— Поздний вопрос, смертная.

За его спиной из тьмы выступила вторая фигура — низкая, коренастая, в тяжёлом одеянии. В руках существо держало книгу в металлических застёжках. Металл был тёмным, а переплёт на вид напоминал кожу. Человеческую, если уж честно.

— Подтверждаю, — пробурчало оно, перелистывая страницы длинным когтем. — Случайный захват. Мир без магии. Возраст двадцать. Энергетический профиль не распакован. Следов прежней связи нет.

— Имя? — лениво уточнил крылатый.

— Алиса Сергеевна Волкова.

От того, как моё имя прозвучало здесь, меня пробрала дрожь сильнее любой боли. Значит, это было не похищение в тёмный подвал. Это было что-то, у чего имелся доступ к самой ткани моей жизни.

— Где я? — спросила я уже тише.

Коренастый захлопнул книгу.

— В Тёмной Империи.

— Это бред.

Крылатый усмехнулся, обнажив клыки.

— Человеческий мозг всегда сначала называет ужас бредом. Привыкай.

Он спустился на две ступени ниже, и я только теперь увидела, что он не идёт, а будто скользит, едва касаясь пола. От него исходил жар, но пальцы, которыми он поднял мой подбородок, оказались ледяными.

— Смотри, — велел он.

Я не поняла, кому именно он это сказал. Но руны на потолке вспыхнули ярче, и между нами открылось нечто вроде прозрачного зеркала. В нём показался мой двор. Пустой. Мокрый. С полицейской машиной у арки. И мама. В домашней куртке поверх халата, растрёпанная, маленькая. Она стояла под дождём рядом с треснувшим телефоном и смотрела по сторонам так, как смотрят только матери — будто одним взглядом пытаются вернуть ребёнка из пустоты.

Я рванулась к зеркалу.

Оно исчезло.

— Верните! — выкрикнула я, наконец находя силу для настоящего страха. — Верните меня домой!

Крылатый демон отпустил мой подбородок.

— Дома у тебя больше нет. По крайней мере, не сейчас.

В тишине, которая наступила после этих слов, я впервые услышала не только мерное падение воска со свечей, но и другие дыхания. Нас здесь было больше, чем трое.

Во тьме зала стояли ещё фигуры.

Много.

Наблюдали.

Ждали.

И от этого ожидания во мне медленно поднималась паника: не дикая, истерическая, а холодная, парализующая. Потому что я вдруг поняла — меня не случайно занесло в этот зал. Я здесь не как гость. Не как пленница. Даже не как добыча.

Я здесь как товар. И у моего ужаса уже нашлись покупатели.

Глава 2. Аукцион плоти

Меня подняли на ноги, прежде чем я успела решить, сопротивляться или нет.

Две безликие тени выросли из полумрака по обе стороны. Руки у них были холодные, узкие, с лишними суставами. Они держали крепко, но не больно — так носят вазу, которую нельзя разбить до торга.

Зал, в котором я очнулась, оказался лишь преддверием. Когда створки впереди разошлись, я увидела сердце дворца.

Тронный амфитеатр.

Он уходил вверх ярусами, как античный колизей, только всё здесь было создано не для людей. Ступени были слишком высокими, своды — слишком крутыми, колонны — слишком тонкими и длинными, будто архитектуру рисовал кто-то, не совсем понимающий, как устроено человеческое тело. Между арками горели факелы с синим пламенем. Внизу, в центре, возвышался круглый помост, обнесённый цепями из чёрного металла.

На ярусах сидели существа.

Сотни.

Одни выглядели почти как люди, если не считать глаз, кожи или рогов. Другие были чудовищами безо всяких оговорок: многорукие, костлявые, крылатые, украшенные металлическими масками и драгоценными шипами. Некоторые смотрели на меня с жадным любопытством, некоторые — лениво, как на очередной спектакль, но кое-кто следил слишком пристально, оценивающе.

Я знала этот взгляд. Так смотрят на вещь, которую примеряют к своей жизни.

— Лот номер семь, — объявил знакомый коренастый демон, став у края помоста и раскрывая книгу. Его голос разнёсся под сводами без усилия. — Человеческая девушка, случайный захват, мир нулевой. Энергия чистая. Контракт нераспакованный. Стартовая цена — десять тысяч червонцев.

— Двадцать, — тут же отозвался кто-то слева.

— Тридцать.

— Пятьдесят.

Я стояла в центре круга и чувствовала, как меня начинает мутить. Не от страха. От унижения, такого плотного, что оно почти имело вес.

— Что за чертовщина? — прошептала я.

— Аукцион, — равнодушно ответила тень у моего плеча.

— Я не вещь.

— Это не вопрос цены, смертная. Это вопрос закона.

Ставки росли.

Я всё ещё не понимала ни валюты, ни смысла, но понимала достаточно, чтобы уловить главное: никто здесь не сомневался, что меня можно купить. Моя воля не учитывалась системой. Она в неё просто не была встроена.

— Сто! — крикнули сверху.

— Сто двадцать.

— Двести.

— Триста.

На слове «триста» в зале стало тише. Не потому, что сумма была чудовищной сама по себе — я этого не знала, — а потому, что голос принадлежал женщине.

Она поднялась с места в первом ярусе. Высокая, стройная, сереброволосая. Белая кожа, зелёные глаза, длинное платье цвета слоновой кости. В ней было что-то настолько безупречное, что совершенство начинало походить на угрозу.

— Веридис, — шепнул кто-то в рядах, и это имя пошло по залу, как ветер по сухой траве.

Женщина не смотрела на толпу. Только на меня.

Так хирург смотрит на участок тела перед первым разрезом.

— Пятьсот, — лениво прозвучал другой голос.

Я обернулась.

Крылатый демон, который первым заговорил со мной, развалился в кресле на противоположной стороне амфитеатра. Одну ногу он закинул на подлокотник. Крылья были собраны, как плащ. На губах — скучающая улыбка.

— Люциан, — снова прошелестело в зале.

Значит, имя у него всё-таки было.

— Шестьсот, — отозвался кто-то с балкона.

— Восемьсот, — сказал мужчина в чёрном, стоявший чуть в стороне от остальных.

На нём не было ни лат, ни плаща, ни тяжёлых украшений. Тёмный костюм, словно он пришёл не в тронный зал ада, а на совет директоров. Волосы убраны в низкий хвост. Один глаз карий, второй золотой. Когда он смотрел на меня, взгляд казался спокойным. Но спокойствие это было хуже жадности. В нём чувствовался расчёт.

— Тысяча, — добавил он.

— Кайрос, — сказала Веридис, и в её голосе впервые мелькнуло раздражение. — Ты поднимаешь цену без причины.

— Ошибаешься. Причина очевидна.

— Для тебя всё политика.

— Для тебя всё самолюбие, — беззлобно ответил он.

На дальней ступени, почти у самой стены, сидел ещё один. Невысокий, с короткими светлыми волосами и ножом, которым он лениво чертил линии по подлокотнику. Он не делал ставок, только наблюдал. Взгляд у него был неприятный — не жадный и не похотливый. Внимательный, как у палача, который привык сначала оценивать, а уже потом выбирать орудие.

Под одной из арок стоял высокий демон в длинном плаще и с опущенным капюшоном. Лица под ним не было видно. Я успела подумать, что он носит маску. Потом капюшон качнулся, и я заметила, что там действительно нет лица — только гладкая, серая поверхность с едва намеченными очертаниями носа и рта.

Последний из шестерых сидел в нише библиотеки, встроенной в ярус. Узкие пальцы листали книгу. Казалось, он вовсе не следит за торгом, но, когда очередная ставка срывалась с чьих-то губ, страница под его рукой сама собой переворачивалась. Значит, следил.

Шестеро.

Я ещё не знала, кто они такие. Но зал уже был выстроен вокруг них так, как вокруг звёзд выстраивают созвездие.

— Полторы тысячи, — спокойно сказала Веридис.

— Две, — отозвался Кайрос.

— Две двести, — бросил кто-то из верхних рядов.

Люциан даже не повернул головы.

— Пять.

Тишина упала такая резкая, что я услышала собственный вдох.

— Пять тысяч? — недоверчиво переспросил аукционист.

— Пять тысяч, — повторил Люциан.

— Ты с ума сошёл, — сухо сказала Веридис.

— Возможно. Но крылья и интуиция редко меня подводят.

— Это всё равно глупость, — сказала она. — За человеческую девчонку, даже редкую.

— Не за девчонку. За источник.

Кайрос поднял руку, не отводя от меня глаз.

— Шесть тысяч.

— Семь, — мгновенно отозвалась Веридис.

И тогда впервые заговорил тот, что сидел у стены с ножом.

— Довольно.

Он сказал это негромко, но звук будто ударил по камню. Торг оборвался.

— Малхус прав, — раздался голос из-под капюшона безликого. Голос был странным: тихим, но словно доносившимся сразу со всех сторон. — Если это нулевой источник, её нельзя отдавать одному.

Кайрос медленно повернул голову.

— Ты предлагаешь общий выкуп?

— Я предлагаю Дом, — ответил безликий.

Книга в руках того, кто сидел у встроенной библиотеки, захлопнулась сама.

— Впервые за семь столетий я согласен с Тенью, — сказал он.

Это был мягкий голос. Усталый. Красивый.

Шестеро переглянулись.

Только теперь я поняла, что торг был нужен не столько для продажи, сколько для решения между ними самими. Я была не вещью, за которую спорили чужие. Я была проблемой, вокруг которой определялся политический баланс.

От этого стало не легче.

Скорее наоборот.

— Объясните, что происходит, — потребовала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Немедленно.

На мой вопрос ответил Кайрос.

— Ты случайно пересекла границу миров. По нашим законам это делает тебя собственностью Империи на тысячу лет.

— Это безумие.

— Для тебя — да.

— Я ничего не подписывала!

— Контракт заключает не подпись, а переход. Граница — это печать.

— Я не признаю ваши законы.

Люциан рассмеялся.

— Смертные вечно думают, что признание нужно закону.

— Если её отдавать одному, — продолжил Кайрос, будто моего возмущения не существовало, — остальные получат повод оспорить сам факт права. Если заберёт Дом Шестерых, Контракт закрепится на нас всех. Совет Старших не сможет вмешаться без войны.

— То есть вы спорите не о том, что мне делать, а о том, как использовать меня в ваших играх? — спросила я.

— Быстро учишься, — сказал демон с ножом. — Это хорошо.

— Нет, это не хорошо! — я сделала шаг вперёд, цепи на помосте звякнули под ногами. — Вы меня похитили. Вы продаёте меня. Вы говорите о тысяче лет так, будто я уже мертва. Я человек!

Малхус окинул меня странным взглядом. Не насмешливым. Изучающим.

— В этом и проблема.

— Дом Шестерых, — объявил аукционист, видя, что решение принято. — Общий выкуп. Семь тысяч. Зафиксировано.

Цепи вокруг помоста вспыхнули багровым. В воздухе появился свиток — старый, с красной печатью и чернеющими от жара строками. Я не знала языка, но понимала каждое слово так, будто текст переводился прямо мне под кожу.

«Существо, именуемое Алисой Сергеевной Волковой, мир нулевой, передаётся Дому Шестерых на срок Контракта. Дом отвечает за сохранность сосуда, использование источника, соблюдение пределов закона и взыскание при попытке побега. Срок — тысяча лет. Если воля останется несокрушённой, право власти обратится вспять».

Я перечитала последнюю строку и уцепилась за неё, как утопающий за доску.

— Что значит «обратится вспять»?

Ответила Веридис:

— Это означает, что если через тысячу лет ты не сломаешься, закон даст тебе право судить нас.

— Судить? Хозяев?

— Бывших хозяев, — уточнил Кайрос.

Тишина на этот раз была другой.

Ужас не исчез. Но рядом с ним родилось нечто более холодное.

Математика.

Тысяча лет — немыслимо. Но немыслимое тоже можно пережить по одному дню. Если в конце есть дверь.

— Я не подпишу, — сказала я.

— Уже поздно, — мягко отозвался Эзра, тот самый демон с книгой. — Кровь на печати твоя. Она взята в момент перехода.

Я посмотрела на собственную ладонь. Там действительно тянулся тонкий порез, которого я раньше не заметила.

— Значит, всё? — спросила я. — Просто так?

— Нет, — сказал Кайрос. — Теперь начнётся самое трудное.

Он сказал это так, будто речь шла не о первой неделе плена, а о входе в механизм, который существовал задолго до всех нас и переживёт ещё не одну войну. Я тогда не понимала даже азбуки этого мира, но позже выучу главное: Контракт держался не на одной печати и не на одной крови. У него было четыре круга.

Первый круг — сам факт перехода. Если душа пересекала границу между мирами через имперский разлом, закон уже считал её затронутой, даже если переход был ошибкой. Второй — Дом, на который такую душу записывали. Дом отвечал не только правом владения, но и сохранностью сосуда, полезностью источника и тем, чтобы чужая сила не разнесла равновесие Империи раньше срока. Третий — личные права тех, кто входил в Дом и был вписан в протокол доступа. Четвёртый — воля самого источника. Самый слабый из кругов. И именно поэтому самый опасный для всей конструкции, если вдруг не исчезал до конца.

Тогда мне этого, конечно, никто не объяснил человеческим языком. Но позже я пойму: Малхусу по закону отходило телесное выживание и обучение. Эзре — знание, архивы, иллюзии и всё, что касалось памяти Империи. Тени — внутренняя целостность, потому что без неё источник расползался раньше, чем успевал принести хоть какую-то пользу. Веридис отвечала за ритуалы, медицину и храмовую чистоту протокола. Люциану полагались те контуры силы, которые в Империи относили к телу, желанию и эмоциональному кормлению, — но не раньше дозволенного срока. Кайрос держал время, юридическую непрерывность и самую опасную часть любой клетки: объяснение, почему она вообще считается порядком.

Совет Старших вмешивался, только если Дом нарушал равновесие слишком явно или если источник становился политической угрозой. Всё остальное оставляли внутри Дома, будто власть, разделённая на шестерых, от этого становилась не менее жестокой, а более надёжной.

И всё же даже у меня оставались крошечные, почти незаметные точки влияния. Я могла отказываться от добровольных формул. Могла не отдавать имя сверх того, что уже было украдено переходом. Могла менять смысл отдельных ритуалов, если успевала потребовать точной записи принуждения. Могла — теоретически — дожить до конца срока и обратить право вспять. Империя презирала человеческую волю. Но именно поэтому не до конца умела рассчитывать, что бывает, если воля не исчезает.

Он произнёс это не злорадно. И именно это напугало меня сильнее всего.

Потому что в его голосе не было желания причинять боль. Только уверенность того, кто знает порядок вещей и действует внутри него без колебаний.

Торги закончились.

Но мой плен — только начинался.

Глава 3. Дом Шестерых

Меня не повели в подвал и не бросили в клетку.

По какой-то нелепой логике это оказалось даже страшнее.

Через длинные галереи, где между колоннами текли красные огни, меня привели в западное крыло дворца и остановили перед двустворчатой дверью. Дверь была вырезана из чёрного дерева. На ней переплетались ветви и змеи, а в центре красовался герб: шесть соединённых колец, прошитых одной линией.

— Твой этаж, — сказала Веридис. Она лично сопровождала меня от амфитеатра, и от этого у меня неприятно тянуло под рёбрами. — До особого распоряжения ты живёшь здесь.

Пока мы шли по западному крылу, я впервые по-настоящему увидела дворец, в котором мне предстояло провести срок, длиннее любой человеческой истории, доступной моему воображению. Он не был похож на замок из книжек, где мрак работает как декорация. Здесь всё действительно строилось для существ с другим телом, другой скоростью и другой мерой права. Потолки были слишком высокими не из роскоши, а из расчёта на крылья, рога, тёмные вспышки магии и привычку занимать пространство без извинений. Лестницы проектировали так, будто никто и не думал о человеческом шаге; поручни заканчивались там, где у человека только начиналась потребность в опоре; окна открывались не наружу, а в багровую глубину, словно у этого мира и не существовало идеи защищённого горизонта.

Крыло пахло не пылью, как старые дома на Земле, а воском, нагретым камнем и чем-то ещё — будто дождём по железу, если железо пролежало тысячу лет под чужой молитвой. В нишах стояли статуи древних существ с человеческими лицами и слишком нечеловеческими позами. Между колоннами тянулись тёмные гобелены, на которых не битвы изображались, а договоры: рука над чашей крови, нити, связывающие шестерых, дерево, корнями врастающее в грудную клетку мира. Даже искусство здесь не рассказывало о красоте отдельно от власти.

И всё же дворец не был безобразным. В этом заключалась одна из первых подлостей Империи. Она умела быть прекрасной. Чёрный камень в свете синих факелов сиял, как отполированный обсидиан. Металл на створках дверей вился тонкими ветвями, будто сам рос из дерева. Багровая тьма за окнами не просто пугала — она завораживала, как глубокая вода ночью. Если бы я попала сюда не как купленный товар, а как туристка из мира, которому всю жизнь не хватало настоящего чуда, я, возможно, задохнулась бы от восторга. Ад очень рассчитывал на эту слабость любого пришлого существа: сначала дать глазам привыкнуть к красоте, а уже потом объяснить цену.

Она открыла дверь.

Комната была огромной. Высокие окна, за которыми висела багровая темнота. Кровать с тёмным балдахином. Камин. Стол у стены. Книжный шкаф. Купальня за полуоткрытой дверью. Всё выглядело слишком роскошно для камеры и слишком чуждо для дома.

— Что это? — спросила я.

— Твои покои.

— Вы издеваетесь?

— Отчасти, — сказала Веридис. — Но не сейчас. У роскоши та же функция, что и у цепи. Она заставляет забыть, что дверь всё равно заперта.

С этими словами она щёлкнула пальцами. На пороге появилась служанка с серой кожей и пустыми глазами. Губы у неё были сжаты в ровную линию, слишком ровную для живого лица.

— Иллира будет приносить еду, одежду и всё необходимое, — сказала Веридис. — Не пытайся использовать её против нас. Язык ей вырвали задолго до тебя.

Иллира не вздрогнула. Не отвела глаз. Только чуть склонила голову.

— Зачем вы это сделали? — вырвалось у меня.

— Я — нет. Но не обольщайся, человеческая девочка: здесь молчание часто выживает дольше речи.

Она развернулась, но у самой двери остановилась.

— Сегодня твоя первая ночь по Контракту.

У меня по позвоночнику словно прошёл ледяной нож.

— С кем?

— Не с тем, кого ты боишься.

— А кого я должна бояться?

Веридис улыбнулась уголком губ.

— Скоро научишься различать оттенки ужаса.

Дверь закрылась.

Я осталась одна — если не считать Иллиры, которая бесшумно двинулась к шкафу и начала выкладывать на кровать чёрную рубашку, полотенца и тонкую белую сорочку.

— Нет, — сказала я. — Даже не думай.

Она повернулась ко мне. В её пустых глазах не было ни злобы, ни жалости — только усталое знание того, что некоторые вещи происходят вне зависимости от желания.

Я сделала шаг назад.

— Не трогай меня. Я сама.

Иллира кивнула и указала на купальню.

Я вошла внутрь, заперла дверь и прислонилась к ней спиной. На несколько секунд мне удалось удержать дыхание ровным. Потом колени подломились.

В купальне всё было из чёрного камня с золотыми прожилками. В огромной ванне клубился пар. На полках стояли сосуды с маслами, мылом, какими-то солями. На полу лежали мягкие тёмные ковры.

Я смотрела на это великолепие и понимала, что плачу не от страха, а от бессильной злости.

На Земле роскошь означала праздник, успех, чью-то завистливую мечту. Здесь роскошь была частью подчинения. Мне давали тёплую воду, чистое бельё, мягкую постель — не потому, что уважали, а потому, что целый товар стоит дороже разбитого.

Я села прямо на пол.

Перед глазами вспыхнуло мамино лицо под дождём. Если время между мирами течёт не так, может быть, там прошло не больше часа. Может быть, она ещё бегает по двору. Может быть, полиция уже ищет камеры. Может быть, она ещё верит, что меня можно найти.

Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Паника накатывала волнами. Каждая казалась последней, смертельной, но после неё приходила новая. Я сидела так долго — пока вода в ванне не перестала дымиться густо и не стала просто горячей.

Потом я разделась и опустилась в неё.

Жар обжёг кожу. Не просто неприятно — почти болезненно. Но вместе с этим я впервые почувствовала своё тело по-настоящему. Оно было целым. Живым. Мой пульс бился в горле и запястьях.

«Они купили тело», — подумала я.

Мысль пришла неожиданно ясно.

«Но душу — нет».

И именно на этой мысли я заставила себя дышать ровно.

Когда я вышла из купальни, Иллира уже исчезла. На кровати лежала тонкая белая сорочка. Я посмотрела на неё, потом на свою серую худи, грязную после двора и портала.

Выбор был смешон и всё-таки важен.

Я надела худи.

Пусть хоть что-то на мне будет моим.

Тень возник беззвучно.

Окно не открывалось. Дверь не скрипела. Но когда я подняла голову от кровати, он уже стоял у стены, как будто всё это время был частью темноты и просто наконец отделился от неё.

Высокий. В длинном плаще. Капюшон низко натянут. Лица не видно.

Я встала.

— Не подходи.

— Мне придётся.

Голос его звучал тихо, но странно объёмно, словно исходил не только из тела, но и из самого воздуха.

— Если это должно быть… — я сглотнула. — Если это та самая ночь, я не буду кричать.

Он замер.

— Я не за этим пришёл.

— А за чем?

— Узнать, выдержит ли твой сосуд остальных.

В другой ситуации я бы, наверное, рассмеялась от абсурдности формулировки. Но сейчас каждое слово скребло по нервам.

— И как ты собираешься это делать?

— Прикосновением.

— Только прикосновением?

— Только им.

Я не верила. Разум, перенасыщенный ужасом, не мог поверить в ограничение, которое не причиняет немедленной боли. Но в его голосе не было ни насмешки, ни голода. Только усталость. Старая, тяжёлая усталость.

— Хорошо, — сказала я. — Но если ты солжёшь…

— Тогда ты узнаешь это слишком поздно.

Честность ответа почему-то успокоила больше любого обещания.

Он подошёл ближе и снял капюшон.

У него действительно не было лица.

Не маска. Не шрам. Не тень. Просто гладкая серая поверхность с едва намеченными впадинами там, где должны быть глаза, нос, губы. Смотреть на это было невыносимо и невозможно отвести взгляд одновременно.

— Ты… — я осеклась.

— Знаю.

— Больно?

Он чуть наклонил голову. Если бы у него были брови, я бы решила, что он удивлён.

— Это первый вопрос, который ты задала бы мне, будь у тебя меньше страха.

— Я спросила его сейчас.

— Да. Больно.

Он протянул руку.

Пальцы были длинные, холодные, почти прозрачные.

— Сядь, Алиса.

Я села на край кровати. Он коснулся моего запястья — и мир исчез.

Никакого света. Никаких звёзд. Просто резкий провал внутрь себя.

Я увидела мамину кухню. Потёртый стол. Пар над кастрюлей. Старый магнит на холодильнике. Услышала смех подруги. Почувствовала летний асфальт под коленями, когда мне было девять и я училась кататься на роликах. Вспомнила запах папиной куртки. Его уже много лет не было рядом, но память всё равно хранила этот запах.

Образы сменяли друг друга быстро, болезненно. Хорошее перемешивалось с плохим. Детский страх темноты. Первая школьная влюблённость. Ссора с мамой. Её слёзы на кухне, когда она думала, что я не вижу.

— Хватит, — выдохнула я.

— Это не я, — сказал Тень. — Это ты.

— Убери это.

— Если уберу, другие сожгут тебя быстрее. Ты держишься памятью. Я должен понять, на чём стоит твоя воля.

Я попыталась вырвать руку.

Не смогла.

Сцены стали темнее. Двор, багровая щель, голос «не та душа». И поверх всего — ледяное знание: если я отпущу память о себе, здесь меня соберут заново по чужому чертежу.

— Достаточно, — повторила я уже твёрже.

Тень убрал руку.

Комната вернулась. Камин. Кровать. Багровая темнота за окном.

Я тяжело дышала, будто пробежала километры.

— Что ты понял? — спросила я.

— Что ты держишься не на гордости.

— А на чём?

— На привязанности. На любви. На стыде за тех, кому ты не успела сказать нужных слов. Такие ломаются не от боли, а от пустоты.

Мне не понравилось, как точно он это произнёс.

— Передай своим, что я не дам им ничего.

— Уже дала, — сказал он. — Структуру.

— Ты работаешь на них.

— Я принадлежу тому же Дому, что и ты.

Это прозвучало не как признание близости, а как констатация общей несвободы. Я не успела обдумать, что это значит, потому что он уже поднялся.

— Первая ночь окончена.

— И всё?

— Для меня — да.

— А для остальных?

Он натянул капюшон.

— У каждого из нас свой способ брать. Я пришёл узнать, чем тебя можно удержать от распада. Это поможет тебе выжить.

— Почему ты вообще хочешь, чтобы я выжила?

На секунду он замолчал.

— Потому что тысяча лет — слишком долгий срок, чтобы смотреть, как кто-то гаснет в первые месяцы.

И он исчез.

Не растворился эффектно, не рассыпался дымом. Просто оказался уже не здесь, будто пространство решило, что хватит и этой встречи.

Я села обратно на кровать и долго смотрела в одну точку.

«На любви. На стыде. На привязанности».

Он сказал это так, будто прочитал меня до швов.

Но в одном он ошибался.

Да, я держалась на памяти о маме.

Да, меня пугала пустота.

Но теперь поверх этого во мне появилось ещё кое-что.

Упрямство.

Чистое, злое, человеческое.

Если конец срока действительно существует, я доживу до него.

Даже если каждый день здесь будет стоить мне кусок кожи.

Глава 4. Первые ночи

Следующим утром меня разбудил не крик и не цепи, а запах корицы.

Это утро вообще оказалось первым, в котором ад позволил себе роскошь не производить немедленного ужаса. И именно этим било сильнее. Если бы меня разбудили цепи, крики, дыба, комната без окон или ритуальный нож на тумбочке, сознанию было бы проще. Мир бы подтвердил: да, тебя похитили, дальше будет только насилие, никаких сложностей. Но вместо этого — корица, тёплый хлеб, неподвижное пламя свечи, мягкое одеяло и багровая тьма за стеклом, похожая на затянутое грозой небо в августе. Ад начинал не с пытки. С соблазна привыкнуть.

Это было настолько нелепо, что я несколько секунд просто лежала, не открывая глаз. На Земле так пахли булочки из маленькой пекарни возле остановки. Мы с мамой иногда заходили туда по субботам. Здесь, в дворце демонов, корица не вписывалась ни во что.

Я села.

На столе у окна стоял серебряный поднос. Хлеб, масло, миска с чем-то вроде каши, кувшин воды и две маленькие тёплые булочки. Рядом — Иллира, неподвижная, как тень.

— Ты это испекла? — спросила я.

Она кивнула.

— Зачем?

Она слегка пожала плечами и указала на поднос: ешь.

Желудок свело. Я не помнила, когда в последний раз ела. Кажется, ещё у подруги, перед тем как идти домой. В другой жизни. В другом теле.

Я взяла булочку и откусила слишком быстро, обожглась и рассмеялась сквозь неожиданно выступившие слёзы.

Иллира смотрела спокойно. Без жалости.

Может быть, именно это и удержало меня от истерики.

Позже, уже после завтрака, я подошла к окну и впервые разглядела внешний двор так долго, как будто от этого зависело, останусь ли я собой. Под окнами моего крыла лежала площадка из чёрного камня, исчерченного тонкими серебряными жилами. В центре бил фонтан, из чаши которого поднималась не вода, а тёмная жидкость, слишком тяжёлая для обычной воды и слишком живая, чтобы быть просто магией. По дальнему краю двора тянулись аркады, за ними виднелись мосты и башни, а ещё дальше, сквозь просвет между шпилями, — столица, уходящая вниз и в стороны слоями. На Земле города строят против рельефа. Здесь рельеф сам был частью власти: всё располагалось так, чтобы кто-то всегда находился над кем-то и это «над» читалось даже в архитектуре.

С высоты западного крыла мне открывались люди и существа, которым не полагалось знать, что за ними наблюдают. Слуги несли подносы. Писцы спешили под плащами через мокрый двор. Две демоницы в тонких масках спорили у лестницы, и по тому, как резко одна из них дёрнула плечом, я поняла: ревность живёт в аду не хуже, чем у нас. Стража менялась без суеты, но с отточенной точностью, к которой я ещё только начинала присма