Оглавление

Александр Антоненко

ПОД ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДОЙ

Повести и рассказы

Тот, верьте мне или не верьте,

ОБ АВТОРЕ

Счастье — понятие условное, у каждого оно своё:

для одних — это куча денег, фабрики, яхты; для других — горные вершины, свежий ветер в паруса, полная приключений жизнь. Об авторе этой книги, учитывая романтичность его натуры и страсть к путешествиям, можно сказать, что он «в штормовке родился».

С раннего детства мечтал он о дальних путешествиях и экспедициях, его кумирами стали Роберт Скотт, Фритьоф Нансен, Руал Амундсен, Джек Лондон, Олег Куваев, Григорий Федосеев. Старался быть похожим на них. И эту увлечённость пронёс он сквозь года, что и определило выбор жизненного пути.

Он был участником и организатором байдарочных маршрутов и велопробегов, лыжных и конных переходов, научно-спортивных экспедиций, а свою профессию связал с работой на полярных и автоматических станциях в Арктике, что позволило побывать на всех континентах и океанах, совершить кругосветное плавание вокруг Антарктиды.

Для подробного ознакомления с жизнью этого удивительного человека я приглашаю вас на страницы этой книги. В основе его произведений — реальные события, произошедшие с автором, его друзьями и с теми, с кем свели экспедиционные тропы на просторах Арктики. Свежего ветра парусам вашего корабля читатель, что несётся по волнам воображения и воспоминаний этого писателя-романтика, беззаветно преданного Северу.

Александр Рюсс

Брату

В которой строчек нет — есть векторы пути,

И нет страниц — а есть лишь тундры бесконечность,

Где можно потерять и снова обрести

Себя, обжёгшись о нетающую вечность.

Здесь жизнь — как подвиг, а всё дело в том,

Что просто есть любимая работа,

Презрев пургу и холод, день за днём

Спускаться вниз по трапу вертолёта,

Чтоб, растворясь в беснующейся мгле,

Искать куски растерзанного АРМСа,

И вдруг счастливей всех стать на Земле,

Поняв, что вновь стихии ты не сдался.

Здесь друг — как брат, вам это не понять,

Разнеженные сибариты с юга,

И с другом счастлив ты делить опять

На Новый год ту чёрствую краюху.

А Север полюбить ведь так легко,

Как невозможно с ним потом расстаться,

И снова манит таинство снегов,

Забыв, что ведь тебе давно не двадцать.

Но ярче всех сияет та звезда,

Моим друзьям-соратникам,

разделившим со мной все тяготы

и радости на бескрайних просторах

Арктики посвящается

ПРЕДИСЛОВИЕ

Как бы вы ни пытались меня переубедить, но достижения научно-технического прогресса всё-таки разобщают семьи. Телевизор, а тем более компьютер, вытеснили из нашей жизни задушевные беседы между родителями и детьми. Далеко ходить не нужно — сужу по личному опыту. Вспоминаю, как мы в детстве, затаив дыхание, слушали бабушкины повествования. А бабушка на этот счёт была большая мастерица — я и до сих пор помню многие из рассказанных ею историй. А попробуйте вы нынешнюю детвору оторвать от экрана или монитора!

И лишь когда долгими зимними вечерами вдруг гас свет, то только тогда дружно всей семьёй усаживались на диван и дети просили: «Папа, расскажи про медведей!». Я смотрел на колеблющееся пламя свечи и перед моим воображением всплывали красочные картины минувших времён…

Но дети уже выросли, да и свет последнее время не гаснет по вечерам. А пока моя память ещё цепко удерживает неповторимую и дорогую моему сердцу Арктику, я решил поделиться незабываемыми историями на страницах этой книги.

При этом хочу выразить искреннюю благодарность моему лучшему другу — талантливому поэту и экспедиционнику Александру Рюссу и моей сестре Ирине Арутюнян, оказавшим неоценимую помощь при редактировании и подготовке к изданию книги.

ЛАГУНА

Вторая половина октября для рыбаков Ямала — мёртвый сезон: закончилась летняя рыбалка и ещё не стал надёжный лёд для зимней — подлёдной. На Обской губе это сезон штормов. Хотя губа — это ещё не море, но все же в самом узком месте ее ширина составляет не менее сорока километров, так что ветрам есть, где разгуляться. Волны при господствующем восточном ветре не уступают морским. На лагуне же поспокойнее, и если повезёт, то случается ухватить скатывающегося с озёр на зимовку пыжьяна — к осени жирного, икряного, мало чем уступающего прославленному муксуну. Вот и стараешься до последнего не снимать сети, чтобы потешиться ушицей из свежей рыбёхи. Ведь совсем не плохо же, ей Богу, под стопочку!

В тот год губа штормила и сентябрь, и октябрь прямо-таки по-чёрному. Так что ряпушкой, увы, полакомиться не довелось. Вся надежда была на лагуну, где уже появились, правда, первые ледовые закраины, но, преодолев их, на чистую воду прорваться всё же ещё можно было. Прибрежные сети, конечно, пришлось снять, но фарватерные ещё баловали свежей рыбкой. Ледостава, однако, можно было ожидать со дня на день. Уже установилась устойчивая отрицательная температура, и только ветерок, покрывающий водную гладь зыбью, не позволял сковать её льдом.

Но все же в один из дней середины октября с вечера вызвездило, ветерок ослаб, что предвещало скорый ледостав. Придя на берег лагуны спозаранку, старик убедился, что не ошибся в своих наихудших предположениях — вся её ширь от самого мыса до коренного берега отливала стеклом.

Он осторожно ступил на лёд. Под ногами разбежалась паутинка трещин, лед еще какое-то время держал, а потом с хрустом провалился. Толщина его была не более сантиметра. «Однако — почесал он затылок, — до фарватера не менее километра».

Предстояла серьёзная схватка и надо было обстоятельно подготовиться к ней.

Старик обрядился в химзащитный костюм, погрузил в дюралевую «Казанку», помимо обычной оснастки, еще и лопату, молоток, топор и столкнул лодку на лёд, который затрещал под её тяжестью.

Всем телом навалился на корму — и лёд в этом месте проломился. Носовая же часть лодки, задравшись, только царапала его. Вновь навалившись на корму и ломая лёд, стал продвигать лодку метр за метром вперёд. Так, уподобившись ледоколу, (благо, лагуна здесь мелководна), старик преодолел половину расстояния до фарватера. Но вот поглубело — пришлось залезть в лодку и сменить тактику продвижения. На вёсла надежды не было — им не под силу толщина льда.

Пришёл черёд топору и лопате. Обкалывая ими лед по периметру лодки, старику удавалось медленно продвигаться вперёд. Лёгкий ветерок с берега помогал, избавив от необходимости отталкиваться ото дна. Продвижение, конечно, замедлилось, но с каждым ударом топора или лопаты ребром фарватер медленно, но всё же неуклонно приближался.

К полудню старику удалось добраться до сетей, которые не только вмёрзли в лёд, но были сверху донизу забиты иглистой шугой. Та часть сети, которую удавалось втащить в лодку, превращалась в сплошной ледяной ком. Теперь в ход пошёл молоток. На эту каторжную возню с сетями ушёл не один час.

Меж тем мороз крепчал, и, пока старик управлялся с сетями, пробитый им в ледяном поле ход где-то сомкнулся, где-то покрылся хотя и молодым, но уже достаточно-таки прочным льдом. Применить прежнюю тактику продвижения оказалось невозможным: при попытках оттолкнуться ото дна ветер с берега тут же отжимал лодку на прежнюю позицию. Продвижения никакого. Мышеловка захлопнулась…

Со всей очевидностью старик осознал полную безысходность своего положения. Если, не приведи Господь, ветер усилится, его неизбежно вместе с ледяным полем через горловину вынесет в Губу, откуда возврата уже нет. И эта безрадостная перспектива дамокловым мечом нависла над его седой головой. Промокшая одежда на морозе одеревенела — и только интенсивная работа позволяла сохранять внутреннее тепло. Но его оставалось всё меньше и меньше.

А события развивались как раз по худшему сценарию: ветер усилился и лодку вместе с ледовым полем стало сносить к горловине лагуны. За свою долгую, насыщенную драматическими событиями жизнь в каких только ситуация не доводилось побывать старику. Тонул в Чёрном и в Баренцевом морях, замерзал на Ямале и Новой Земле, под снегом пережидал пургу на острове Белом, горел в охотничьей избе на диком пустынном побережье; его накрывало радиацией после ядерных испытаний на Новой Земле, проваливался в трещины на Ледовом барьере в Антарктиде — и каждый раз находил выход, судьба до сих пор его хранила. Он безжалостно настёгивал разбегающиеся мысли: необходимо найти выход из этой безысходности. «В жизни можно сделать всё что угодно, если не надорвёшься…» — утверждал главный герой из «Последнего дюйма» Джеймса Олдриджа. Обещая перевернуть Землю, Архимед просил дать ему только точку опоры… Вот этой-то точки опоры сейчас как раз и не было — под днищем лодки — зыбкий лёд.

Лихорадочно перебирая в голове варианты спасения, старик припомнил древний способ сталкивания судов с мели. Якоря заводили на глубокое место и лебёдками подтягивали к ним судно. Нечто подобное стал делать и он: забрасывал якорь максимально вперёд, и когда он цеплялся заострёнными лапами в пробитый ими лёд, одной рукой непрерывно обкалывая лёд у носовой части лодки, другой изо всех сил подтягивал лодку по освободившейся ото льда воде к якорю. Подтянувшись к якорю вплотную, он забрасывал по ходу движения концевой груз от сети, который представлял собой гусеничный трак, имеющий зацепы не хуже, чем у якоря, освобождал якорь и тем же способом подтягивался к траку. Жаль, что верёвки были коротковаты — чуть более трёх метров. Так старик включился в гонку с дрейфующим льдом, пядь за пядью отвоёвывая у него пространство. Тут уж не до отдыха…, ставка — жизнь.

Быстро канул короткий осенний день. Всё вокруг

погрузилось в беспросветный мрак. На небе вспыхнули мириады звёзд, которым до старика с его заботами и проблемами не было никакого дела. Да ещё вдоль горизонта высветились огоньки посёлка.

И в каждом огоньке своя жизнь, уют, тепло домашнего очага, но и они, впрочем, столь же далеки, недосягаемы и безучастны к человеку в лодке, как и звёзды. В эту ночь он был один на один с закованной в ледяной панцирь лагуной.

Мороз крепчал, пробивать лед становилось все труднее. Но нельзя было позволить себе ни минуты отдыха — безжалостный дрейф моментально поглотит отвоёванные метры. Ничего иного не оставалось, как без передышки рубить лёд. И больше ничего другого в мире не существовало, кроме этого ненавистного льда.

С монотонностью робота поднимался и опускался топор. Миновала полночь, и постепенно дальние огоньки посёлка погасли один за другим, как бы побеждённые тьмой и холодом. Манящий ориентир исчез, и оставалось надеяться на негасимую Полярную звезду — верную помощницу странников, правда, и она, зависшая практически над головою, казалось, только посмеивалась ехидно.

Правда, был ещё и ветер, что неизменно дул в лоб.

Чтобы хоть немного передохнуть, старик попытался зацепиться якорем за дно, но напирающее ледяное поле вытаскивало его, делая все его попытки безрезультатными. Приходилось снова рубить и рубить лёд…

Силы убывали, и старик с досадой начал осознавать, что проигрывает в борьбе со стихией льда.

Хотя и удалось незадолго до рассвета уже настолько продвинуться к берегу, что уже доставал веслом до дна, но ветер усилился, и все его дальнейшие усилия сводил к нулю. Пришлось поменять тактику. Отталкиваясь изо всех оставшихся силёнок ото дна, пытался таким образом продвигать лодку… Но у стихии на этот случай были свои соображения: встречный ветер тут же разворачивал лодку боком к берегу и, похохатывая, возвращал её на прежнее место. Эх, если бы был напарник! Но, увы!

Оставалось решиться на последний вариант: замерил веслом глубину — чуть выше, чем по грудь…

Эх, была — не была! Или пан, или пропал — другого выхода просто нет! И спрыгнул за борт…

Старику не раз приходилось купаться в ледяной воде в Карском море, но то бывало летом, и, хотя температура воды едва превышала нулевую, но зато воздух прогревался выше двадцати градусов.

Припомнилось одно лето в пору его юности, когда целую неделю держалась, прямо-таки, запредельная для Арктики жара — чуть ли не под тридцать градусов. Тогда почитай почти всё «южное побережье Северного Ледовитого океана» близ Амдермы было усеяно купающимися. Сразу после работы все спешили к морю. В выходные же оставались на берегу с ночёвкой. Хотя «ночёвка» здесь — понятие относительное: ведь полярный день царил ещё вовсю…

Среди купавшихся парней — полярных волков со стажем, какими они тогда себя считали, была и одна представительница прекрасного пола. Ее муж был настолько заядлым рыбаком, что даже ради редчайшей возможности искупаться в Карском море не в силах был пожертвовать рыбалкой. Отправляясь на выходные с рыбацким вездеходом на озёра, он просил: «Ребята, возьмите Иринку с собою за компанию на купание, а то она одна идти стесняется». Те, согласившись, даже не подозревали, на какую пытку себя обрекали…

Девица она была — чисто красавица… Всё при ней… Купальных принадлежностей в Амдерме, естественно, ни у кого не было. Парни купались в сатиновых трусах по колено, она же надела своё лучшее нижнее гипюровое бельё телесного цвета.

Ныряя со льдин, парни проплывали под водой насколько хватало дыхания и воли. Вода не ощущалась холодной — она просто обжигала. Синюшно покраснев, с «гусиной кожей», они пробкой выскакивали из воды и бегали по берегу, пока не удавалось согреться. А потом блаженно растягивались на прогретом галечнике, подставляя ласковому солнцу то один, то другой бок.

Когда же из воды, словно Афродита, выходила Ирина с распущенными русалочьими волосами, как бы вся светящаяся насквозь… гипюр плотно облепливал каждую ее выпуклость, каждую впадинку и становился практически полностью прозрачным…

Она ложилась рядом — и стойкие «полярные волки», как по команде, дружно переворачивались на живот. Лежали, не меняя позы. Она же, нежась, поворачивалась к солнцу то одной, то другой стороной, и удивлённо спрашивала: «Ребята, а почему вы загораете только на животе?» Бросая на неё косые взгляды, те в ответ несли какую-то нелепицу, и каждый думал про себя: «Нет, уж лучше бы я поехал на рыбалку».

***

Но тогда они ныряли всего лишь на несколько минут, да и было, хотя и полярное, но всё же лето.

А теперь совсем иной расклад. Бытует проверенное на практике суждение, что в ледяной воде человек остаётся жив немногим более получаса, причём половину этого времени он находится в бессознательном состоянии. Теперь же старику предоставлялась возможность опровергнуть это суждение. Чтобы добраться до берега и часа не хватит.

«Да, коротковатой оказалась кольчужка»… Химзащита не была рассчитана на такую глубину — и ледяные струйки зловещими змейками поползли за пазуху и за шиворот. Через несколько минут ледяная вода заполнила все полости костюма и сдавила безжалостными клещами — аж дух перехватило.

Старик попытался навалиться на корму, чтобы проломить лёд, но он стал крепче, чем утром, да еще и лодку разворачивало встречным ветром. Тогда он навалился на борт, лодка стала черпать воду и он удерживал её, пока не затопил наполовину.

Теперь и корма стала пониже — удобней наваливаться на неё, и отяжелевшую посудину не так мотал ветер, да и возросшая тяжесть лодки лучше продавливала лёд. Когда под ногами не зыбкий лёд, а земная твердь, стало проще бороться с ледяным дрейфом. Конечно же, он промок насквозь, но попавшая под химкостюм вода не циркулировала и потому была всё же несколько потеплей забортной, что и позволило ему продержаться те пару часов необходимых для того, чтобы добраться до берега.

Временами раз за разом им овладевала шальная мысль — бросить лодку и прорубаться топором к берегу, но он отгонял её. Под конец старик настолько обессилел, что с трудом заставлял себя соскальзывать с кормы лодки в ледяную воду. Ему даже казалось, что он засыпал на несколько мгновений, упав грудью на корму, но всё вновь и вновь поднимался, как сомнамбула, повторяя механические движения, всё ближе и ближе пробиваясь к берегу — к спасению…

Вот наконец и он — желанный берег! Ноги не держали… выполз на четвереньках. Но это была победа! Это была победа человеческой воли и духа над стихией.

ЭПИЛОГ

Летний вечер баловал приятной после знойного дня прохладой. Старик любил в эти часы сидеть на скамейке под старой грушей, газета обычно оставалась недочитанной, так как мысли настойчиво листали страницы прежней жизни, которая была намного интересней, чем газетные «сенсации»…

Из приоткрытого окна дома доносились звуки веселой песенки — внук смотрел мультики. Погруженный в воспоминания, старик не заметил, что песенка зазвучала совсем рядом — на крыльце в явно

прекрасном расположении духа стоял внучок и горланил полюбившиеся строчки:

— Никогда не теряй, не теряй своей мечты, твердо верь, твердо знай — все на свете сможешь ты!

— А ведь правильные слова в твоей песне, верить в свои силы — великое дело, вера и упорство способны творить чудеса! — старик ласково пригладил ладонью непокорный русый чубчик ребенка.

— Ну, что ты, деда, это же сказка, в жизни так не бывает! Жизнь — трудная штука, — с важной серьезностью произнес внук видимо услышанные где-то слова.

— Не бывает? Еще как бывает, не то не сидел бы я сейчас вот тут с тобой.

Глаза мальчонки загорелись:

— Расскажи, ну, деда!

Старик на минутку прикрыл глаза… И, как тогда, много лет назад, ощутил сковывающий тело холод и неодолимое стремление выжить, и голос каждой клеточки своего организма: «Ты сможешь… Ты сможешь… Ты — СМОЖЕШЬ».

— Ну, тогда слушай…

СНЕГУРОЧКА ИЗ МАРЕ-САЛЕ

Во времена моей юности работал я в Арктике в Амдерминском управлении гидрометслужбы инженером по приборному оборудованию. В те годы в ведении нашего управления было порядка двадцати полярных и более десяти автоматических метеостанций. О каждой из них остались яркие, незабываемые воспоминания, каждой была отдана частичка души. Всякая из них имела свою неповторимость: эта манила охотой, та — рыбалкой, третья запомнилась встречей с медведями, не говоря уже о разных производственных нюансах…

Обиняком стоит полярная станция Маре-Сале, что на западном, Карском, побережье Ямала. Мне эта станция запомнилась необычной встречей Нового Года, которая едва не стала последней в моей жизни.

А дело было так. Командировали меня туда гдето в середине декабря, обещая непременно вывезти к Новому Году. С работой я управился за неделю, но ожидаемый борт всё не прилетал: то непогода, то его перехватывали более богатые и прыткие заказчики… Дело привычное. Встреча праздников вне родных стен для нас — обыденность.

Начальником станции Маре-Сале в ту пору был убелённый сединами Саркисов около шестидесяти лет отроду. Он был одним из старейших и опытнейших работников. Будучи сыном солнечной Армении, он всю свою сознательную жизнь посвятил Арктике, кочуя по полярным станциям от Амдермы до Чукотки, но последние годы окончательно обосновался на Маре-Сале. И повсюду неразлучно за ним следовала его жена, которая работала поварихой, она была лишь на пару лет моложе своего мужа и являлась единственной представительницей прекрасного пола на станции.

Метеорологами же были ещё совсем юные необстрелянные ребята. А надо сказать, что в те времена Арктика была молодая. Молодёжь стремилась на Север и гордилась званием полярника. Эта профессия была престижна и почётна. Большинству из специалистов едва перевалило за двадцать лет и средний возраст сотрудников не превышал тридцати лет, ну, может быть, с небольшим хвостиком.

Приближался Новый Год. Чтобы как-то скрасить новогоднюю ночь, мы пригласили на праздник офицеров расположенной по соседству погранзаставы, с жёнами, естественно. Служивые, однако, были начеку и жён своих, сославшись на метель, оставили дома. Уголки глаз и губ полярников поехали разочарованно вниз… Но что мы могли поделать?!

Итак, единственной «Снегурочкой» оказалась жена начальника станции, превосходившая нас возрастом более чем в два раза. Поначалу мы добросовестно, как и положено, по джельтменскому этикету, по очереди танцевали её…, потом заскучали — и уже не прерывали куражистого застолья. Порядком поднабравшись, мы расползлись по своим комнатам и, что называется, отрубились полностью.

Моими соседями по комнате были метеоролог-радист Лёха Дрожжин (пальцы веером) и солдат — срочник из Чечни, прикомандированный с заставы в помощь поварихе. На станции ему нравилось больше, чем служба на заставе, о которой он вспоминал всегда с явным отвращением, называя своё начальство «кусками» и «буграми», а излюбленными его поговорками были: «Чистый погон — чистый совесть солдата» и «Лучше дочь путана, чем сын ефрейтор». Лёха же был ещё тот фрукт! Ради своей потехи он отколол весьма непристойный номер.

В те времена на полярных станциях ещё не было телевидения. Кино крутили в кают-компании только по вечерам, после ужина. А во всех комнатах висели репродукторы и через них транслировали из радиорубки различные радиопередачи. Так вот этот «Кулибин маресальского разлива» без чьего бы то ни было ведома вмонтировал всем в репродукторы микрофоны. И теперь, когда его начинала одолевать скука, он подключался к своему подлому устройству и наглым образом подслушивал кто о чём говорит. А поскольку он прослушивал через наушники, то его трудно было поймать с поличным. И он занимался этим грешным делом, пока случайно не проболтался по пьянке. За что ему вполне заслуженно «начистили рожу».

Итак, едва добрался я до своей кровати, как сон мгновенно сморил меня. И чудится мне во сне бредовом, что будто бы порхнула ко мне на колени та самая престарелая «Снегурочка» и настойчиво тянет меня, не иначе, как… на «белый танец». Я же — ни в какую не соглашаюсь… Она всё настойчивей…

прямо за руки тянет… я чуть ли не отбиваюсь — она всё ровно тянет…

Голова моя, помню, как огромный чугунный колокол… Каждое движенье болью отзывается и неугомонным набатом: Бом…! Бом…! Бом…! Сознание — как в каком-то призрачном то ли дыму, то ли тумане. Пытаюсь проснуться и оторвать голову от подушки, но не могу: она будто свинцом налита…

Но «Снегурочка» крепко в меня вцепилась и всётаки выволокла из комнаты… заполненной едким дымом, в просторную кают-компанию. В лицо сразу же пахнуло свежим пахнуло… Невзирая на адскую головную боль и обморочное состояние, я с большим трудом, но всё-таки пришёл в себя. Пришёл в себя и увидел, что из нашей комнаты валит дым.

Как оказалось, этот сукин сын Лёха завалился спать с сигаретой в зубах. Когда же его матрац задымился, он преспокойненько себе переполз в кают-компанию на диван, где воздух свеж, и захлопнул за собою дверь. Если бы не бессонница «Снегурочки», ни мне, ни спящему рядом солдату уже не пришлось бы дожить до следующего новогодья.

Первым делом мы выволокли угоревшего солдата, а затем я выбросил в снег тлеющий матрац.

Утром с охламоном Лёхой мы разобрались посвойски…

Осанна нашей «престарелой Снегурочке», что вызволила нас с «того света»! А мы-то ещё хотели предпочесть ей молодых офицерских жён…!

***

Огонь и дым, и новогодье,

И шарм снегурочки-яги,

Чьи притязания — пародия,

Но чем-то всё же дороги.

Оставив сплетням тары-бары,

Пошли судьба ей долгих лет.

Она спасла вас от угара,

Не дав оставить бренный свет!

А. Рюсс

БАЙКИ ПОЛЯРНИКОВ О МЕДВЕДЯХ

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Впервые с белым медведем я повстречался на полярной станции Меньшикова, что на юге Новой Земли. Он пришёл в последний день апреля, как мы тогда говорили, поздравить нас с Первомаем. Накануне разразилась невиданная пурга, несколько дней мело так, что и нос за порог не высунешь. Закончились и продукты, и вода. И только в самый канун праздника стихло.

Первым делом мы нарубили на озере кристально чистого льда, а потом откопали продуктовый склад, заметённый, буквально, выше крыши. И только после праведных трудов уселись в каюткомпании за празднично накрытым столом, как пожалте бриться: с официальным визитом прибыл сам «хозяин Арктики» собственной персоной. Мы, естественно, не могли отказать ему в любезности и снарядили делегацию для торжественной встречи столь высокого гостя: я с фотоаппаратами и кинокамерой; начальник же станции с ракетницей и метеоролог с карабином представляли почётный караул.

Голодный гость грыз вмёрзшую оленю шкуру.

При нашем приближении он неверно истолковал радужность наших намерений и, попирая все рамки приличия официальных приёмов, устрашающе зашипел и отогнал нас от своей добычи. Я успел сфотографировать его, и мы, обескураженные вопиющим нарушением с его стороны протокола дипломатического приёма, невольно отступили.

Но мне хотелось снять его крупным планом. При очередной попытке он решил показать, кто здесь хозяин, и, недолго думая, бросился на нас. Мне как раз удалось заснять этот момент и на фотоаппарат, и на кинокамеру.

Неизвестно чем бы это всё закончилось, если бы подстраховывающий начальник станции не успел выстрелить из ракетницы ему под ноги, что, к нашему счастью, остановило зверя, иначе нам могло бы быть не очень сладко, поскольку наша главная защита — метеоролог с карабином — капитулировал первым и оказался далеко позади нас. На этом официальный приём можно было считать завершённым, и верительными грамотами, к сожалению, на этот раз обменяться не удалось. Посему фрак, цилиндр и белые перчатки можно было смело сдавать в ломбард.

РИСКОВАННАЯ СЪЁМКА

Следующая встреча произошла на той же полярной станции. На этот раз мне выпала удача заснять медведицу с двумя ещё совсем маленькими белоснежными медвежатами. Надо сказать, что взрослые медведи на самом деле на фоне снега смотрятся отнюдь не белыми, а желтоватыми, а вот маленькие медвежата, которые ещё питаются молоком матери, так те ну совершенно белоснежные.

Снимки получились очень удачными: огромная медведица сидела на льду и прикрывала собой детёнышей от назойливых собак. Медвежата, совсем ещё крошечные, с чёрными бусинками глаз и чёрными носиками, потешно прижимались друг к другу и к матери, и время от времени выглядывали из-за её спины.

Собаки облаивали их и, хотя и делали вид, что готовы наброситься, но, всё же, старались держаться на безопасном расстоянии. Медведица

огрызалась, но, когда они уж чересчур надоедали, бросалась на них, при этом делая огромные прыжки. Её массивное тело стремительно проносилось мимо меня буквально в нескольких шагах. Я только и успевал менять фотоаппараты с негативной плёнкой на слайды и на кинокамеру. Удалось сделать уникальные кадры.

Не знаю, сколько бы это продолжалось и чем бы закончилось, но прибежал перепуганный не на шутку начальник полярной станции с карабином.

Он просто обалдел от происходящего и с бранью, буквально силой отогнал меня.

— Как можно безоружному приближаться на такое близкое расстояние к медведице с медвежатами!? — выговаривал он потом мне за это легкомыслие.

Нет, я отнюдь не намерен бахвалиться тем, что, мол, я такой смелый и отважный. Нет! Просто тогда ещё у меня не было достаточного опыта и я недооценивал грозящую опасность. И только впоследствии, после того, как мне пришлось встречаться с пострадавшими от медведей, да и сам потом не раз подвергался их нападению, я уже стал реально оценивать исходящую от них опасность.

Стал бояться медведей и теперь уже никогда не поступил бы так необдуманно. Этот хищник впоследствии преподал нам не один серьезный урок, едва не закончившийся для нас трагически.

ШКУРА МОЯ!

Порой происходили чуть ли не анекдотические случаи, связанные с медведями. Об одном из них поведали мне на той же полярной станции Меньшикова, где я впервые столкнулся с белым «хозяином Арктики».

Произошло это в те давние времена, когда белый мед