МОСКВА
2026

ИНФОРМАЦИЯ
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Художник — Валерий Калныньш

 

Катишонок, Е. А.

Возвращение : Роман / Елена Александровна Катишонок. — М. : Время, 2026. — (Самое время!).

ISBN 978-5-9691-2658-9

Удивительное свойство большой прозы настоящего мастера — она затягивает с первых страниц и не отпускает до финала. Вероника Подгурская — новая героиня, её не было в предыдущих романах Елены Катишонок. Но ощущение давнего знакомства с ней возникает сразу же — настолько достоверны детали и точны подробности быта. Вероника вышла на пенсию. «То, что требовало времени, накапливалось годами и лежало в нескольких ёмких пластмассовых контейнерах: письма, фотографии, газетные вырезки. Нужно было рассортировать завалы, выбросить ненужное, чтобы не обрекать детей на тягостные заботы. Две коробки с фотографиями, с трудом закрывающиеся: “Америка”. Коробка поменьше, “До Америки”». Брат остался в родном городе, который «до Америки». Не виделись с ним полвека. Созвонились, договорились о встрече, куплен билет на самолёт. Теперь Веронике предстоит возвращение в прошлое, которого она не знает, и погружение в настоящее, вызывающее чувства, далёкие от умиления. «…И всё-таки ведущая домой дорога оказалась слишком длинной…» — строку Иосифа Бродского автор избрала эпиграфом к роману.

 

УВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА

В романе приведены подлинные письма периода 1941—1942 гг., некоторые в сокращении.

Автор глубоко благодарен М. М. Б. за любезное разрешение использовать семейный архив на условиях анонимности.

 

 

Воротиться сюда через двадцать лет,

отыскать в песке босиком свой след…

И. Бродский

 

…И всё-таки ведущая домой

дорога оказалась слишком длинной…

И. Бродский

1

...Медленно, с протяжным скрипом, открылась дверь, вторя тихому голосу: «Ни-и-и-ка-а...» — и братишка вошёл в комнату. Лямки коротких штанишек крест-накрест застёгнуты на груди, рубашка перепачкана черникой. «Ни-и-ик?..» — позвал он, и сон исчез, словно погас экран.

Пять часов утра. Перевернуть бы подушку и снова закрыть глаза, но сосед наверху тупо и тяжело протопал над головой. Сейчас он нажмёт рычаг, и соскучившаяся в бачке ниагара низринется в унитаз — утренняя рутина. Иногда удавалось переждать его гиперактивность и доспать, однако вечером предстоял самолёт, а завтра — встреча с братом, которому сейчас шестьдесят два, хотя привиделся четырёхлетним и в коротких штанишках на лямках.

…утренний топот неотвратим.

Веронике Подгурской нравилась не только квартира, но и щедрая зелень пустых улиц. Иногда встретится собачник со скучающей псиной на поводке или пронесётся бегун со стеклянным взглядом, устремлённым в бессмертие. Казалось, на праздные прогулки выходят только она да пожилая китайская пара. Плотные, низенькие, они шли, привычно держась за руки, словно так и родились, рука в руке, и с тех пор не расставались. Оба приветливо улыбались Нике, не тратя время на праздный вопрос, как дела: и чужие дела их не интересовали, и ответ заранее известен.

Она вошла в новую квартиру — и сразу почувствовала взаимно однозначное соответствие, словно стены ждали именно её, поэтому не удивилась, когда мебель легко вписалась в места, будто заранее для неё предназначенные. Во второй половине дня приходил почтальон, раз в неделю вывозили мусор. Этажом ниже жила насупленная толстуха лет шестидесяти, всегда ходившая босиком, а вместо прогулки сидевшая на крыльце, растёкшись по ступеньке обильным телом. Дом казался необитаемым: толстуха выходила редко, соседа с третьего этажа Ника ни разу не видела, а нарисовать портрет по слуху не хватало воображения. Каждый вечер обитатель верхней квартиры возвращался домой, тяжело топоча по ступенькам, открывал дверь и сбрасывал обувь со стуком падающих кирпичей. Сосед явно подбирал знакомых столь же малочувствительных к громким звукам, а по выходным у Ники над головой уверенно, как умело вколачиваемые гвозди, тюкали женские каблуки; даму тоже ни разу не встречала.

 

— Посплю в самолёте, — пообещала Ника чайнику. Тот гневно забулькал в ответ, выплёвывая кипяток из носика: не верил. Она тоже знала, что в самолёте сна не получится, как не получалось и раньше.

— Хорошо, что ты без свистка — свистеть я сама умею.

Чайник — последний из могикан: обыкновенный, не электрический, по никелированному боку вверх и вниз скользит карикатура на Никино лицо — то толстое, как вымя, то вытянутое в длину. Электрические — те отходчивые: забурлит пузырями — и смолкнет обидчиво, сам себя выключит. Сколько раз дети порывались одарить её электрическим: это так удобно, подумай! Она малодушно обещала «подумать» и оставалась со своим, привычным. Любила всё немодное: тикающие часы со стрелками, кофе в зёрнах, рассыпной чай (сама смешивала разные сорта листьев в жестяных баночках). Из немногих уступок прогрессу признавала компьютер, «умный» телефон и электрическую кофемолку — жизнь коротка, замучаешься перетирать зёрна в ручной. И кофе заваривала по старинке, в медной турке. Целый выводок их стоял на плите, как в далёкие годы детства во многих квартирах на полочках красовались слоники, выстроившиеся в шеренгу по росту.

Раньше можно было поговорить с котом. Он всегда был рядом, на расстоянии вытянутой руки: на кухонном прилавке, рядом с клавиатурой компьютера, по которой иногда лупил хвостом, чтобы напомнить о себе. На диване и в старом кресле кот умащивался рядом с нею и лежал, подтянув передние лапы под грудку с единственным белым пятном на сплошь чёрной шерсти. Появился он в доме трёхмесячным котёнком — крохотный пушистый чёрный мячик. Наташку котёнок отвлёк от подростковых экспериментов: разноцветные носки, старательно разорванная майка, кольца из нержавейки на каждом пальце… Сейчас усмехнёшься, но тогда виделось трагедией. Ника успокоилась, несколько раз побывав в школе: ногти, отливающие всеми существующими или обогащёнными цветами радуги, немыслимые свитера и майки с вычурными дырами, от которых отшатнулась бы Армия спасения, кроссовки с развязанными шнурками, причём обладатели в них не только ходили, но и носились по коридорам, чудом не падая со сломанной шеей. Котёнка назвали Чаплиным, Чаплин быстро превратился в Чапу, не утратив карикатурности благодаря своей черноте и белому пятнышку «сорочки». Коту можно было рассказать: все они там пёстрые, в дырах, с идиотскими фиолетовыми и зелёными волосами, у всех шнурки болтаются — лень нагнуться и завязать, это чёрт знает что, понимаешь? Чапа понимал. Он любил обоих детей и позволял себя тискать и наряжать, таскать под мышкой или на шее, однако неизменно оказывался — руку протяни — рядом с Вероникой, все шестнадцать им прожитых лет. О котах столько сказано и написано, что ни к чему дополнять это жизнеописанием ещё одного котяры, преданного как пёс и незаменимого слушателя её монологов. Кот-психотерапевт.

— Зато от Чапы нелегко было уезжать.

Это было добавлено вслух для чайника — за него Ника была спокойна, если пересохнет, то не от тоски. А при Чапе собиралась тайком, за закрытой дверью спальни, и наполовину уложенный чемодан воровато прятала в шкаф. Он всё отлично понимал — или знал? — потому что тоскливо мяукал и скрёбся в прихожей, льнул к ней остававшиеся до отъезда дни, смотрел укоризненно. Ника звонила из Европы: как вы там, имея в виду всех. «Он не ест», — отвечала дочка. «Мам, поговори с ним, а?» — Валеркина идея, на первый взгляд бредовая, неожиданно помогла. Потом оба рассказывали взахлёб, как Чапа тянулся к её голосу в трубке (какая разница, что она там от беспомощности лепетала), потом пружинно вскакивал и шёл к миске. Звонила каждый день.

Эх, Чапа, Чапка… Как тебе там, в очередной кошачьей жизни?

 

Многие знакомые сетовали, как однообразна жизнь на пенсии. Ненавистный прежде офис обретал вдруг необъяснимую притягательность, о коей продолжавшие работать коллеги не подозревали. Нике не пришлось томиться в офисной клетке с пористыми, как крекеры, потолками, да и многого другого избежала. До эмиграции преподавала биологию; в Нью-Йорке, после долгой неприкаянности, начала читать лекции по модному предмету — защите окружающей среды. За двадцать пять лет окружающая среда хоть и натерпелась от венца творения, но продолжала бесконечно радовать бездонной синевой неба, запахом хвои, листопадом невероятной красочности... да мало ли чудес? Один лист, пятнистая ладошка клёна на скамейке — само совершенство; природа создала это чудо, благодарный Линней описал.

...За окном хлопнула дверца машины, кашлянул и зафырчал мотор. Судя по наступившей тишине наверху, сосед уехал. В конце дня тяжело и неумолимо прошествует Каменным гостем по лестнице, громко хлопнет его дверь, и потолок содрогнётся от стука. Чем подбита его обувь, интересно? Сегодня, к счастью, Ника ничего не услышит; утро продолжалось, и впереди лежал едва початый день, который завершится самолётом в Европу.

В Городе она не успеет соскучиться по вечерним прогулкам и вспомнит о них только в самолёте по пути домой. Ника давно выучила окрестные улицы, кружила по ним, не переставая удивляться, когда из-за знакомого угла выныривал не замеченный раньше проход, ведущий к неизвестному зданию из красного кирпича. Другой проулок останавливался перед оградой, увешанной куртками и свитерами, за которой ребятишки играли в футбол, или капризно утыкался в знак тревожного жёлтого цвета с надписью DEAD END.

Тупик.

Да, появилось время для прогулок, хотя никто не торопил Веронику Подгурскую на пенсию. Вот и сейчас она могла бы вести очередной семинар по антропогенным загрязнениям, а потом сидеть над студенческими работами. Каждый биологический цикл имеет начало и конец, а человеческий век есть не более чем комплимент, ибо длится вовсе не сто лет. Пора трезво оценить свои возможности и расставить приоритеты, как сейчас говорят, и не случайно вспомнилась шеренга слоников на чьём-то комоде. Нужно было свободное время, чтобы распорядиться отпущенным сроком: оставалось всего ничего — может, лет пять, а то и меньше. Пять лет — условный срок из советского прошлого, когда время на глазок измеряли пятилетками: то пять лет укладывали в четыре, то в три. Ника предпочитала точность: пять означало пять.

То, что сейчас требовало времени, накапливалось годами и лежало в нескольких ёмких пластмассовых контейнерах: письма, фотографии, газетные вырезки. Прежде чем избавиться от бумажного седиментарного слоя, нужно было рассортировать завалы, выбросить ненужное, чтобы не обрекать детей через условные пять лет на тягостные заботы. Уходя уходи, прибрав за собой ради той же цели — защиты окружающей среды. Когда разъехались с Романом, он сжёг в камине что-то лишнее, превратив в чистый продукт, пепел. Она бы с удовольствием сделала то же самое со своими ненужными бумагами, но камин, увы, остался там, где Ника бывала теперь нечасто.

Она сняла квартиру, перевезя самое необходимое, несколько бесполезных, но радующих сердце пустяков, и собственный архив, терпеливо ждущий своей участи. Работа предстояла кропотливая, жестокая, сродни палаческому ремеслу. Или палач — это призвание?.. Две коробки с фотографиями, с трудом закрывающиеся, Ника перетянула скотчем и надписала: «Америка». Дети разберутся — здесь главным образом их мир: школы, друзья, выпускные торжества, путешествия. Может, и сберегут как раритет, иначе-то зачем — остальные хранятся в телефонах. Отдельно — коробка поменьше, которая вмещала, согласно надписи, фотоисторию «До Америки». Чёрно-белые карточки, многие с кокетливыми кружевными краями, чёткие или блёклые, выглядели сиротками-падчерицами рядом с красочными американскими, но всё же хватали за душу, долго не отпуская, как детский голос брата во сне: «Ни-и-ик?..» Из стопки в стопку — утиль или архив — кочуют старые твёрдые сепии.

Ника помнит по именам всего нескольких запечатлённых, а кто ещё помнит? И с какой стати втолковывать детям, что тётя Маня — старшая сестра Веры, Никиной бабушки, которой давно нет на свете? Из бабушкиных рассказов узнала немало интересного про тётю Маню. Вот она на групповой фотографии, где обе совсем молоды. Сёстры очень похожи, только Верины брови удивлённо приподняты, а Манины решительно сдвинуты. Было чему удивляться, было что решать и рассказывать… Эти рассказы для детей — другой мир, чужой и неинтересный. Потому и незачем объяснять, что вон тот, с пышными усами, пел шаляпинским басом, а после Первой мировой только сипел, отравленный газами, однако женился, вот и фотография сына. Взрослые дети, не желая огорчать, вежливо слушают, но воровато косятся в телефон, и хотя верят, что пухлая девочка на руках у коренастого дядьки в немодном костюме не кто иная, как мать Ники, их бабка, не могут проникнуться твоей тоской и болью по той причине, что бабку свою не знали. Зачем объяснять, кто кому кем уже не приходится, хотя приходился в начале прошлого века, когда украшением женщины являлись скромное поведение, кружевной воротничок и шляпка?

Никому твои рассказы не нужны. Память об ушедших живёт до тех пор, пока не умрёт последний из живых, кто помнит их лица, причуды и голоса, помнит их родственные связи. Уйдёт этот последний — умрёт и память о тех, кого он помнил.

Картонку с фотографией, где сидят в два ряда незнакомые, давно ушедшие в землю и вечность люди, Ника всё же отсканировала и распечатала, как и десяток других, уложив в дорожную сумку. То же самое раньше проделала с фронтовыми письмами деда. Пришлось изрядно помучиться: бумага на сгибах истёрлась, чернила выцвели; какие-то куски размыты не то дождём, не то слезами, а скорее всего — временем.

А сколько терзаний было с поиском подарка! Давно прошло время, когда лучшим непререкаемо считалась книга, но что читают Алик с женой, она представляла плохо. Лучший подарок — деньги, в особенности для незнакомой племянницы, пускай купит себе что душа пожелает.

Брату деньги не подаришь. «Одолжи трюльник, — с напускной грубостью буркал подросток в самострочных джинсах, — я отдам, ты не думай». Трёшки да пятёрки, только такие купюры водились в её тощем студенческом кошельке. «Потом отдам» никогда не происходило, да Ника и не ждала.

Неужели они скоро встретятся, теперь уже совсем скоро?..

Роман всегда провожал её в поездки и встречал в аэропорту. Так сложилось, и новые обстоятельства не разрушили традицию. Кстати, Роман отнёсся к её встрече с Аликом очень насторожённо.

— Сколько лет, ты говоришь, не виделись?

Узнав, присвистнул.

— Сорок пять? Считай, полвека.

— Примерно. Возможно, больше.

— Ты не боишься?..

— Кого, брата?

— Шока, — серьёзно сказал он. — Шок неизбежен — и для него, и для тебя. Поставь на паузу, передохни и дай передохнуть ему. Ты взяла слишком резкий старт.

— Он ждёт меня, мы говорили по телефону!..

— Ты не можешь по телефону перескочить через пропасть времени, для этого необходимо перевести дыхание. Ты с ним не расставалась, не прощалась — ты просто исчезла из его жизни. Разве не так?

Она не понимала. Раздражал его снисходительный тон. Откуда ему знать, как это — найти брата после стольких попыток, у него самого нет ни брата, ни сестры, только мать — вернее, мама, всегда только мама.

…Роман помогал с переездом и устройством на новой квартире. Последние неразобранные коробки стояли под окном. Они пили на кухне чай.

— Напрасно ты… — задумчиво произнёс он. — Что теперь, стареть по отдельности?..

Раньше она бы вскинулась: а ты зачем?.. Однако за пару лет обида выдохлась, усохла, только воспоминание жило и жгло.

Вопрос повис, оба молчали. Ситуация показалась абсурдной — в тот момент, после его вопроса. Мелькнуло на миг: а вдруг и впрямь напрасно?.. Но прогнала крамольную мысль, уговорив себя: что сделано, то сделано. Да ведь они не развелись — остались почти друзьями, а скорее родственниками, долгое время жившими вместе, теперь же просто поблизости.

 

Что можно подарить Алику с женой, не зная их интересов и вкусов? Хорошо бы что-то памятное и вместе с тем ненавязчивое, необременительное… Маленький, но ценный пустячок вроде статуэтки; поблагодарят, поставят на видное место, а не понравится — передарят кому-то. Бродила из магазина в магазин, однако ничего не вдохновляло, пока наконец нашла: вот оно!.. Дома нетерпеливо развернула и поставила на стол два высоких фужера для шампанского — чистых, изящных. Края соприкоснулись, и хрусталь тонко пропел. Изрядно намучилась с упаковкой, но результатом осталась довольна: хрупкие высокие бокалы были туго запелёнуты в пупырчатую плёнку, обёрнуты для защиты картоном и бережно уложены в центре сумки. Пустое пространство Ника заполнила мягкими вещами, накрыв кашемировым джемпером.

Кажется, всё на месте: кошелёк, паспорт, билет и самый хрупкий груз, подарок. В боковых отделениях уложены компьютер и телефон; много ли надо современному человеку в дороге? На случай, если всё синхронно разрядится, сунула невесомый детектив в мягкой обложке.

Возня с укладкой оставила ровно столько времени до самолёта, сколько понадобилось, чтобы полить цветы, сполоснуть кофейную чашку и запереть дверь. Сейчас приедет Роман. Впереди две недели без топанья бегемота-соседа, пустой чайник иссохнет от жажды, а самолёт полетит над океаном, стремительно приближая невероятную встречу. Как она ни пыталась представить Алика шестидесятилетним или молодым и в джинсах, перед глазами стояла картинка из сна: доверчивый черноглазый малыш в коротких штанишках, которого Ника ведёт за руку из детского сада — домой, много домов и лет тому назад, в дом их детства.

2

Алик ждал сестру так же нетерпеливо, как некогда в детском саду: скорее бы забрала. Помнит ли она, как зимним утром вела его по улице, крепко держа за воротник шубки? «Закрой глаза, — предлагала вдруг, — я тебя держу». Он закрывал. «Иди спокойно, — подбадривала, — не бойся. Только не подсматривай!» А зачем подсматривать? — и так ясно: на улице темно, но горят фонари, а с закрытыми глазами просто темно, как будто спишь. Он топал в своих невесомых маленьких валенках, но шагов слышно не было, только снег скрипел. И вдруг лицо тыкалось во что-то пронзительно холодное, глаза сами раскрывались, а сестра хохотала, выводя его из сугроба. Так случалось почти каждый раз: он послушно шёл — и вдруг сугроб. Оба смеялись, снег таял и стекал по щекам. А весной или осенью после садика можно пойти в парк с вечно сухим фонтаном: в нём никогда не было воды, хотя по краям сидели два каменных льва с открытыми пастями, из которых торчали ржавые трубки для воды, похожие на свистки. Львы выглядели измученными, хотелось напоить их. В дождь они с Никой шли прямо домой: номер семьдесят пять, квартира девять.

Девятка держалась ножкой на одном винтике. Когда винтик ослабевал, цифра опрокидывалась и повисала, притворяясь шестёркой, и люди в поисках шестой квартиры звонили к ним. Тогда мама, чертыхаясь, закручивала винт отвёрткой или ножиком.

Алику нравилась легкомысленная девятка, нравилось вежливо отвечать незнакомым людям: «Вы ошиблись, это девятая, а шестая на втором этаже». Дверь их квартиры вообще была не такой, как другие, не только из-за винтика — замки тоже были необычными. Нижним никогда не пользовались, а верхний был особенный, с секретом. Про секрет Алик ещё долго бы не знал, если бы ключ однажды не потерялся. Случилось это в далёком прошлом, он ещё в среднюю группу ходил. Только что закончился полдник, а сестра уже ждала в гардеробе: «Пошли в скверик?» Они расстегнули пальто, Ника развязала его шарф. По траве скверика бегала собака, на скамейке сидел, расставив ноги, пузатый дядька. Алик увидел на газоне мячик и стал гонять его ногами, как настоящий футболист, а потом оставил и подошёл к сестре.

— Мне в уборную надо, — сказал он тихо, чтобы дядька не слышал.

Их дом находился совсем близко.

— По-маленькому? — на ходу спросила Ника.

Он помотал головой.

У двери сестра сунула руку в карман и нахмурилась. Ключа не было и во втором.

— Атас... В школе посеяла. Или в троллейбусе.

Алик безнадёжно подёргал ручку двери.

— Пошли, — сестра потянула его во двор.

Он ужаснулся. Все увидят, как его высаживают, будто маленького, спрятаться негде: напротив чужой дом, а справа сараи. Ника сосредоточенно смотрела под ноги, ворошила ногой камешки, щепки; вдруг нагнулась и что-то подняла.

— За мной, — и потянула его за руку обратно.

У дверей квартиры вставила в скважину гвоздь и начала медленно поворачивать. Наконец замок щёлкнул. Алик прямо в пальтишке бросился в уборную.

— Не вздумай кому-нибудь сказать, слышишь? Это гвоздь не простой, а волшебный, пусть он будет нашим секретом. Разболтаешь — и волшебство пропадёт, и мне влетит.

— А маме можно?

— Ни-ко-му, понял? А то будет, как тогда.

...Не любил он вспоминать про «тогда». На даче играли в пинг-понг: Ника играла в паре с Гришкой-большим, Алик следил, куда полетит шарик, и кидался за ним, один раз прямо в крапиву. А потом полил дождь, играть стало нельзя. В дождь не поиграешь... Они пошли к себе на второй этаж, Алик открыл «Крошечку-Хаврошечку», но сестра читать не стала, зато рассказала, как делают детей. Он не поверил.

— Это же стыдно... Не может быть! И все так делают?

— Угу. Взрослые, когда хотят детей.

— И мама с папой?!

Он надеялся, что сестра скажет: ну что ты, глупый; никогда.

— Конечно. Ты вырастешь и тоже будешь.

— Я… ни за что!

В это время кто-то снизу позвал: «Нии-ка-а! Выходи!» Она предупредила:

— Только, чур, никому, слышишь? — и выбежала, оставив Алика наедине с обрушившейся на него гадкой тайной.

Дождь кончился. В окно видно было, как на поляне ставят стол для пинг-понга.

В тот вечер он долго не засыпал, хотя Ника прочитала всю его любимую сказку. Родители приехали с работы, пошли купаться и вернулись, а он ещё не спал. Мама заглянула ему в горло, потрогала лоб и встала: «Спи давай!» И тут он разрыдался взахлёб. Сестра лежала на раскладушке с закрытыми глазами. «Что, сынок?» От маминых рук после моря пахло аптекой. Нельзя было говорить — он обещал Нике, что никому, но мама главней, она подтвердит, что это глупости, что он это делать не будет, даже когда вырастет большой. И, глубоко всхлипнув, он прорыдал: «А правда, что это неправда?..»

Потому что не могло такое быть правдой.

Мама повторяла: «Ох, умора, не могу...» Смеялась она так неудержимо, что папа выбросил папиросу, подошёл, и мама что-то зашептала ему на ухо. Теперь они хохотали вдвоём. Значит, неправда! Мама подоткнула одеяло и погладила его по голове: «Чушь это. Чтобы пи́сать, есть уборная. Тебе, кстати, на горшок не надо? Тогда спи! Нахватался во дворе...» А в сторону раскладушки громко сказала: «С тобой будет особый разговор!» Сестра не отозвалась и не пошевелилась, как будто спала по-настоящему.

Может, и правда спала?

— Дурак, — прошептала она, когда шаги на лестнице стихли, — просила же, как человека, молчать. И с чего ты взял, что при этом писают? А теперь мне влетит!

Алику стало стыдно: про сестру он ни слова не сказал, а получилось — наябедал. Ему стало легче и совсем не страшно, зато Нику будут ругать.

— Я ничего такого ему не говорила, — твердила она на следующий день, — и ничем вашему ребёнку голову не забивала.

Взбучку получила всё равно. «Чтоб я не видела хвоста, ты не лошадь, хоть и кобыла вымахала! — кричала мама, дёргая Нику за волосы, — тебе только двенадцать лет!»

Алик младше сестры — страшно сказать — на целых девять лет. Это легко было запомнить — в девять часов он ложился спать, и квартира девятая.

— Считать легко, — говорила Ника. — Раз, — и клала ему в чай ложку сахара, — два... Хватит, а то попа слипнется.

— Правда?

— Точно, — серьёзно кивала сестра.

Невозможно было не верить. Когда во дворе Лариска рассказала, что Юрий Гагарин полетел в космос и вернулся на Землю, он пошёл узнавать у Ники, потому что многие ребята не поверили: Лариска известная вруша. «Соврёт — недорого возьмёт», — уверяла Ларискина мама, хотя за Гагарина Лариска деньги не брала. «Про Гагарина — правда», — подтвердила Ника и рассказала, как у них в школе во время урока вдруг заговорило радио — не школьный радиоузел, а настоящее, — и диктор объявил про космический полёт и Гагарина, но училка мешала слушать и повторяла: «Нет, этого не может быть». Она послала дежурного разузнать, кто в радиоузле хулиганит. И как их собрали в актовом зале, где директор всех поздравил, хотя в космос летал один Гагарин. Училка просто дура.

Значит, и Лариска не всегда вруша, понял Алик.

А про волшебный гвоздь он никому не проболтался — правда, ему уже было пять, и считал он лучше. В семь лет он пойдёт в первый класс, ведь Ника научила его отличать волшебные гвозди от обыкновенных: простой, не волшебный гвоздь был круглый, как вермишелина, а волшебный похож на карандаш. «Он гранёный, видишь? Ищи, чтобы согнутый был у шляпки, тогда легче крутить». Она показала ему тайник в стенке сарая, где два гвоздя вынимались, они-то и были волшебные: надо поддеть шляпку, пошатать, и он вылезал.

— Если потеряешь ключ, приходи сюда. Только чтобы никто не подсматривал.

— А то что случится?

— Волшебство пропадёт, вот что. И твой заяц тоже.

— Почему?!

— Потому что вор подсмотрит и, пока ты будешь в школе, откроет дверь и унесёт его.

— Точно?

— Точно.

Мысль остаться без зайца была невыносима. Когда-то у зайца было имя (мама придумала), но маленький Алик не мог его выговорить, и заяц остался Зайцем. Он всегда был рядом, как и сестра, хотя подарила Зайца тётя Поля, мамина сестра, старая и с усами. Когда она целовала Алика, он уворачивался — усы кололись. Его стыдили, он плакал и прятался. Став постарше, как-то спросил: «Зачем у тебя усы, тётя Поля?» Та засмеялась: «И у тебя вырастут, погоди немного!»

Заяц тоже был с усами, только они давно куда-то подевались, и целовать его было не то что тётю Полю. Засыпая, он закрывал Зайцу глаза белыми плоскими ушами; днём уши болтались по сторонам или откидывались назад, как Никины косички. Мама собиралась выкинуть «эту рвань», и Алик не сразу сообразил, что говорит она про Зайца. Когда понял, стал прятать его под подушку, перед тем как идти в садик, — утром у мамы нет времени.

— Мама не по вредности выбросит твоего Зайца, — предупредила сестра, — а потому что грязный он. Совсем зачуханный.

Он так испугался, что стало трудно дышать. Из носа выглянула и поползла вниз тяжёлая капля.

— Алька, ну чего ты сразу... Хочешь, помоем его? Только скоренько, пока никто с работы не пришёл. Стоп, сначала нос. — И достала платок.

Она тёрла Зайца под краном хозяйственным мылом, а потом хвойным, чтобы хорошо пахнул, и долго полоскала в тазу. Алик топтался рядом и сопел от волнения. Выстиранного Зайца сестра повесила сушиться над плитой. Вода в тазу стала серая, как туча за окном, и вытянувшийся тёмный Заяц капал на плиту такими же серыми слезами. Перекрученными верёвками болтались уши.

Алик зарыдал.

— Не реви. Высохнет — не узнаешь.

Он уже не узнавал Зайца.

— Он умер, умер!..

— Аленький, — сестра присела на корточки, — ну подожди, я скоро вернусь, — и сдёрнув с верёвки мокрого Зайца, выскочила за дверь.

Она прошептала ему на ухо дразнилку, которую сама когда-то придумала:

 

Алька, Алька маленький,

Мой цветочек аленький.

...Могла бы не предупреждать — Алик и сам никому не рассказал бы о такой ласковой дразнилке. Ни за что.

3

Ни в тот день, ни позже Ника не рассказывала брату о реанимации Зайца. Пока нетерпеливо топталась на перекрёстке, глядя на красный зрачок светофора, злилась: ох, какой он балда, неужели я в пять лет тоже была такая? Выживет твой драгоценный Заяц; и рванула через дорогу прямо к парикмахерской. Тётя Лена заулыбалась, не переставая разговаривать с тёткой в кресле.

Тётка сидела страшная: туго накрученные бигуди, запрокинутое лицо, а на месте глаз и бровей толстые куски ваты с чем-то чёрным.

— Теперь посушимся, — тётя Лена пересадила безглазую под колпак и пошла в конец помещения, за занавеску, кивнув Нике. Бухнулась на стул и закурила, но время от времени раздвигала занавеску, поглядывая в зал.

— Что на душе, кисонька? — спросила, как обычно.

Ника молча протянула серый комок.

— В луже нашла?

— Нет, Алькин.

Парикмахерша погасила сигарету, завернула несчастного Зайца в чистое вафельное полотенце, выкрутила над раковиной и понюхала.

— Хвойное мыло... Порошка нету, что ли?

Тётя Лена метнулась к занавеске, выглянула, потом встряхнула Зайца.

— Мало того что мамка парня балует, так и ты туда же? Скоро своих уже нянчить будешь. Тебе сколько, четырнадцать?

Ага, балует, как же. Вчера снова пообещала выкинуть Зайца. Тёте Лене про такое не скажешь — они подруги «со школьной скамьи», как хвастается мать; оказывается, в их школе были какие-то скамьи, а в Никиной обыкновенные парты.

— Встанешь под крайний фен. И суши равномерно, иначе загниёт внутри. Пошли.

Тётя Лена не выдаст — она никогда не выдаёт; а что называет её кисонькой, пускай — только бы Зайца спасти... Руки под феном горели, Ника попеременно совала в карман то правую, то левую. Заяц становился легче, светлел и распухал, уши болтались веселей. За спиной в зеркале тётя Лена сняла с лица клиентки ватные нашлёпки, та моргала широко раскрытыми глазами.

— Передержали, — нахмурилась тётка.

— Да вы двадцать лет сбросили! — весело упрекнула тётя Лена. — Скажи, киска?

Ника неуверенно кивнула. По такой арифметике тётке сейчас лет пятьдесят. Ужас.

— Моя крестница, — доверительно пояснила тётя Лена. — Круглая отличница.

Как она спокойно врёт. Не была Ника ни крестницей, ни отличницей, но тёте Лене враньё прощала. Не за «крестницу» и не за «отличницу» — было за что. Тётя Лена самый надёжный человек на свете.

Пальцы покраснели, как ошпаренные, зато Заяц хорошел и молодел на глазах.

— Ещё минут десять — и хватит, — бросила парикмахерша проходя. — У меня тут дурдом. Одна, целый день на ногах, и маникюрша в декрете.

Две женщины сидели под фенами, на стульях у двери собралась очередь.

— Я одна работаю, девочки, наберитесь терпения, — кричала тётя Лена, сердито тряся бутылочку с лаком, — а за это я вас всех такими лялечками сделаю — все мужики на улице оборачиваться будут!

Ника пошла к двери с Зайцем под мышкой.

— Спасибо, тёть Лен.

— На здоровье! Скажи мамке, чтобы заходила. Дай бусю, крестница, — и подставила щёку.

Каждый приход и прощание тёти Лены сопровождались этим идиотским «дай бусю», приходилось хочешь не хочешь целоваться. «Дай тёте Лене бусю, губошлёп», — и сажала на колени упиравшегося брата, чтобы влепить ему «бусю». Приходила тётя Лена часто: то приносила матери новый лак («у моряка купила, заграничный. Какие деньги, Лидуся, даже не думай»), то пилку для ногтей с перламутровой ручкой, а то забегала на минутку покурить и посплетничать, и Ника радовалась бесконечно долгой «минутке». Если матери не было дома, тётя Лена сразу садилась на диван: «Я целый день на ногах» — и разговаривала с ней, как со взрослой, запоздало проглатывая слова, которые только дурак не знал. Она говорила, что платят с гулькин х<...>, и если бы не чаевые, то ноги б её в этой ср<....> парикмахерской не было, к тому же попадаются такие с<…>, что за рубль удавятся, нет чтобы мастера поблагодарить. «И целый день на ногах», — это был постоянный припев. Как-то раз Алик её сочувственно спросил: «Целый день на ногах, тётя Лена?» Давно не доставалось ему столько «бусь», как в тот раз. «Ох и будут же тебя девки любить, губошлёп!»

Она могла появиться с ярко-рыжими, как морковка, кудрями: «Дусенька, я тебя в момент покрашу, спасибо скажешь!» Или входила чужая женщина с прямыми чёрными волосами до плеч и говорила знакомым хрипловатым голосом: «Я целый день на ногах», и Нику бросало в оторопь от неожиданности. Тётя Лена была самой красивой (после мамы, конечно) из всех подруг: округлое нежное лицо, глаза голубые, как у Ихтиандра в фильме «Человек-амфибия», а брови чёрные.

Три года назад тётя Лена зашла днём: «Есть кто дома?» Дверь была не заперта, Ника лежала на кушетке, подтянув ноги к подбородку — так болело меньше.

— Что с тобой, Кисонька?

На вязаной шапочке и на ресницах тёти Лены таял снег.

— Живот...

...Живот болел с утра, но мама нахмурилась: «Знаю я твой живот, лишь бы в школу не идти. Собери волю в кулак и вставай. Будешь уходить, запри дверь».

Собранной в кулак воли хватило, чтобы дотащиться до уборной, где Нику долго мучительно рвало, но боль оставалась. Тёмное окно прочерчивал летящий снег. В школе выдают табеля, Инка принесёт. А послезавтра Новый год.

От прикосновения холодных губ тёти Лены ко лбу по спине пошёл озноб. Та, поминутно оглядываясь, крутила телефонный диск, ещё раз — и бросила трубку: «Скорая называется. Убить мало сволочей. Сейчас, киска». Завернула её, одиннадцатилетнюю дылду, в плед и на руках, как младенца, понесла к двери. «Ты кричи, кисонька, ничего. Х<...> им дозвонишься, больница ближе».

Если мать узнает, что она в больнице, то ругать не будет. От едкого медицинского запаха её снова вырвало. Бумажные души, кричала на кого-то тётя Лена, врач трогал Нике живот, и никакой силы воли не хватало, чтобы не кричать. «Да поймите же, мамаша, нет у нас детского отделения, сейчас транспорт вызовем», — и Нике стало смешно, хотя боль не давала смеяться. В больнице перепутали: ведь это тётя Лена притащила её сюда, гладила по руке; тётя Лена, а не мама. Темнотой начался день — и темнотой кончился, хотя вечер ещё не наступил. Почему вы плачете? — спросила она тётю Лену, но та не слышала — или Ника только хотела спросить, но вместо этого закричала, когда носилки ставили в машину. Над нею качалось лицо тёти Лены, вокруг ярко-голубых глаз размазалась тушь. Везли долго, Ника дрожала, потом над головой загорелась яркая лампа, чей-то голос приказал: «Считай! Считай, ну: один, два, три...» Что я им, маленькая? — удивилась она. «Громче!» Чем дольше Ника считала, тем трудней выговаривались цифры, потом они все перепутались и криво посыпались куда-то вниз, унося боль.

Три года назад... Всё, больше такое не случится, потому что двух аппендиксов у человека не бывает, и не надо возвращаться в эту больницу всякий раз, когда встречаешься с тётей Леной, собери волю в кулак и захлопни дверь длинного сводчатого коридора, забудь, как ждала, что вот-вот появится мама, принесёт куриный бульон. Откуда взялся куриный бульон, его варила только бабушка, но привиделся и стойко переходил-перетекал из одного больничного сна в другой; остывший куриный бульон в банке, с ряской зеленоватого жира и утопшими на дне крылышками; разогреть — и хлебать, обжигаясь, как та девчонка на соседней кровати. Завтра мама принесёт его и сядет рядом в наброшенном белом халате. Так все мамы делают.

...Уйди наконец из той больницы, забудь про страшные сиреневые трубки, похожие на дождевых червяков, — они торчали, словно живот дал резиновые побеги, забудь слова «обширный перитонит», это к нему тянулись трубки. Забудь своё ожидание, что вот-вот откроется дверь и мама появится; забудь свою обиду, собери волю в кулак. Она не приходила, хотя дверь открывалась часто. Забудь обиду, как моментально забыла в тот вечер, когда мама всё же пришла — февраль кончался, — и Ника заплакала от счастья, когда за тёмным — опять тёмным! — окном возникло мамино лицо. Двери не было: теперь она лежала не в палате, а в каком-то тупичке, отходящем от коридора, как аппендикс, который больше не воспалится, пускай валяется где-то в операционной. А мама не могла войти — никого не пускали, потому что в больнице был карантин, карантин-скарлатин, и мама стояла за окном, снежинки косо летели ей на берет и на воротник. Она улыбалась из-за стекла, красивая, как Снежная королева. Форточка была чуть приоткрыта, ветер удачно дунул, и щель стала шире. Внутри стало горячо от затопившей любви к маме. «Мне снилось, что ты приносила мне куриный бульон», — она поминутно оглядывалась, чтобы медсестра не застукала её у открытой форточки. «Приносила; вкусный?» — и мама рассказала, как ехала на двух трамваях, «он очень полезный… Тебе не передали?.. — И спокойно добавила: — Значит, украли. Какие сволочи». Из форточки несло пронизывающей стужей, и где-то остывал вожделенный бульон. Эти банки множились, и ни одна не досталась Нике, хотя мама варила для неё, своей дочки, но кто-то другой, дуя на ложку, съел его. Мама переминалась с ноги на ногу — мёрзла, и Ника чувствовала, словно это она сама стоит на холоде, под февральским ветром, и стало по-настоящему холодно. «Забери меня, пускай меня выпишут». Они шмыгнули носом одновременно, мама засмеялась. «У меня ноги закоченели, — призналась она. — Мне пора, там Алик один», — и помахала перчатками. Мамина фигура становилась всё меньше, Ника прижалась к стеклу, но снег уже перечеркнул тёмный силуэт.

Она совсем не думала в больнице про тётю Лену, только однажды всплыло стыдноватое воспоминание, как та несла её на руках, завёрнутую в плед, и мелькало лицо с размазанной тушью в машине скорой, а потом началась больница — до того самого дня в конце марта, когда мать приехала забрать её домой. Яркое солнце било в глаза, привезённые ботинки жали — за время больницы нога выросла.

 

...Может, тётя Лена живёт по старому адресу? Если ещё живёт…

Самолёт мелко вибрировал, и по воде в стаканчике проходила мелкая зыбь. Унесли несъедобный самолётный обед, похожий на муляж, и мужчина в соседнем кресле — седоватая шевелюра, красные вмятины от очков на переносице — зевнул. Сейчас раскурочит пластиковый пакет, завернётся в утлое казённое одеяло и захрапит. Мужчина нажал кнопку и заказал у подошедшей стюардессы виски. Встретившись взглядом с Никой, улыбнулся с неожиданной теплотой и кивнул на планшет:

— Завидую. Мне в самолёте не удаётся читать.

Ника сидела, потягивая кофе, на удивление неплохой. Напрасно мужик завидует, её голова тоже другим занята. Начала читать — и застряла в начале второй главы, когда вспомнила, как мыла Зайца, после чего вдруг оказалась в тёти-Лениной парикмахерской, а потом и в больнице. Думала, стёрлось, а вот поди ж ты. Сама того не желая, репетировала встречу с Аликом, его семьёй, а дверь открывалась опять, и вместо шестидесятидвухлетнего солидного мужчины в неё просовывался мальчик в штанишках на лямочках: «Ни-ик?..» У мальчика были густые волосы тёмно-шоколадного цвета с криво подстриженной чёлкой. В юности чёлка исчезла, длинные волосы лежали на плечах, а пухлое личико вытянулось. Они говорили по телефону, Ника включила видеосвязь — узнает? испугается? — да какая разница! Брат камеру не включил.

О чём они будут разговаривать? Сначала, для «разгона», ни о чём: перестрелка вопросами, на которые давно готовы ответы. Как ты долетела — как ты меня нашла — нет, ты про себя расскажи — тебе чай или кофе?.. Спасительное сотрясание воздуха, small talk — действительно, мелкая болтовня, чтобы не вязнуть в молчании.

...Сосед извинился, встал: «Надо размяться». Прозрачный эвфемизм для похода в туалет, пока нет очереди. В иллюминаторе чернота. Не думать о высоте, не думать об океане внизу. Блаженны спящие, ибо не успеют осознать, как обретут царствие небесное.

Мужчина вернулся, надел наушники и включил телевизор. До Франкфурта оставалось семь часов.

...Алику исполнилось пять, ему подарили самолёт с колёсиками и красными звёздами на крыльях. Самолётик уехал под кровать и пылился на вечном покое. Брат любил Никин игрушечный сервиз, громоздил тарелочки многоступенчатой пагодой.

Он пожилой, напомнила себе Вероника, вроде этого, в соседнем кресле. Наверное, у брата на лице такие же складки вокруг рта. Возможно, он лысый обрюзглый толстяк. И не забудь, что ты старше на девять лет. Косметика делает чудеса, но что лучше — пугать его постаревшим лицом или тем же лицом, щедро заштукатуренным? Интересно познакомиться с женой… Когда-то собирались увидеться, он обещал прийти в гости. Ничего из этого не получилось. Она (по имени Алик не назвал) будет угощать: берите, попробуйте; не стесняйтесь… Утренний сон перечеркнул взрослого брата — перед глазами стоял мальчуган в коротких штанишках, и лямочки эти дурацкие… Что — жена; тоже небось пуд косметики. Ты будешь выглядеть скверно: бессонный полёт, отсидка во Франкфурте, второй самолёт — и третий, последний. Отоспаться сможешь в Городе — зарезервировала гостиницу, не ожидая приглашения от Алика. Которого и не последовало, что было с его стороны правильно — после такого перерыва плотное общение требует пауз и… privacy, хотя на русском такого слова нет. Они говорили по телефону — вернее, в основном говорил он, у Ники то и дело перехватывало горло. «Как ты меня нашла, сестрёнка?»

 

Рассказать ему, как искала? Нужно же с чего-то начинать. Вначале — старым дедовским способом: несколько раз в год посылала запросы в справочную службу Города (ФИО, дата и место рождения, имена родителей). Как только появился интернет, озадачивала поисковые системы, вводя те же данные, других не знала — мог ведь переехать, как она в своё время, в другую страну. Что бы ни менялось у брата, ответ на запрос — ноль результатов. Ноль! Zero. Rien. Пустота. Пустота множилась, надежда таяла, но в конце весны неожиданно появился просвет, и брат обрёл если не очертания, то голос. И помог отнюдь не всемогущий интернет, а милая женщина Лиля, дальняя родственница. Жила она, как оказалось, по соседству с Аликом: «Вот от меня дорогу перейдёшь — и его дом». Абсурд многолетнего поиска, чёртов ларчик из басни.

 

...С самого начала: в прошлом сентябре, легко одетая, она прилетела в родной город. И — замёрзла. Погода была настолько промозглой, что в квартире, которую она сняла, включили отопление. Всегда путешествовала налегке, без багажа; пришлось купить свитер (купила бы и тулуп) и плотные носки. По пути в магазин эколог Вероника Подгурская бормотала себе под нос: глобальное потепление, как же... В ванной сохли мокрые кроссовки. Лиля сразу начала сетовать в телефон: «Зачем деньги тратила, остановилась бы у меня», после чего приехала с тёплой шалью и продуктами: «У вас небось такого сыра нет...» И снова чай, уже вдвоём, и разговор о детях и внуках, общих знакомых и родных незаметно повернул в сторону тупикового поиска. «Да жив он! — удивилась Лиля, — ты что? В последнее время, правда, не видела — а может, не узнала при встрече; но какое-то время назад... Я разузнаю и позвоню». Вспыхнувшая надежда погасла. Какое-то время назад могло означать год или два, а то и больше — время вместе с нами резво катится с горы.

Ника провела — вернее было бы сказать: промёрзла — в городе десять дней, успев увидеться с друзьями, сходить на кладбище и подвернуть ногу, неудачно выйдя из такси. Хотя боль была сильной, про перелом узнала только по приезде. Прилетела в Нью-Йорк с оглушительным кашлем, подарками для детей и тёплой шалью: Лиля наотрез отказалась взять её обратно. Сразу вернулась в привычную колею: листала, перечитывала бумаги под пушкинское «И горько жалуюсь, и горько слёзы лью...». Случалось и такое, но кто видел её слёзы? Стены, портреты, книги; чайник, наконец.

А в декабре позвонила Лиля: «Живой!..» Охотно рассказала (приятно сделать человека счастливым). Она не связывалась со справочными бюро, не пялилась в компьютерный экран, как Ника, а подключила человеческий фактор, зайдя к дворничихе с простым вопросом: живёт ли здесь такой-то. Просто, как в деревне, где все знают всё про всех, а дворнику сам бог велел, хоть и не деревня. Никогда не знаешь, откуда явится на помощь deus ex machina: интернет не справился, а дворничиха — играючи, в два счёта.

Вероника и Лиля, знакомые с детства, встречались нечасто — их родители дружны не были, но время от времени Лилина мама приглашала в гости. Нику томило нарядное платье — тесноватое, с неудобной застёжкой, — и слишком туго заплетённые косички, но больше всего многократные предупреждения матери: «Смотри, чтобы Алик яйца не ел. И шоколад». У брата была тяжёлая аллергия, в то время говорили «диатез». Всегда тихий, послушный, он издали смотрел, как бойкие румяные дети, счастливые одним только отсутствием диатеза, с громкими криками носились по квартире. Никогда не присоединяясь к ним, он отводил глаза от шоколадных конфет и мандаринов. К счастью, мандарины были редкостью, появлялись только в хрустящих ёлочных слюдяных подарках, и по пути с ёлки домой Ника как-то дала ему съесть запретный плод. Кожуру засунула обратно в пакет; а куда было девать её в трамвае? Матери вдохновенно соврала, что сама съела, «ни кусочка не дала ему, честное пионерское!».

«Только, по-моему, я имя перепутала; хорошо, что дворничиху знаю давно, а то чуть не детектив получился: спрашиваю про Алика...» — и Лиля засмеялась.

4

Он всегда был Аликом и только в школе узнал своё полное имя: Олег. Учительница делала перекличку по классному журналу:

— Михайлец Олег!

Она произнесла: «Алех» — и ждала, переводя взгляд от одного лица к другому. Повторила: «Михайлец Алех», и тогда, сконфузившись, он на всякий случай встал.

Все звали его Аликом, только старая нянька называла ма́люх и сма́ркач, однако старая нянька не считалась, а вторая, Маня, вообще никак его не называла, зато была любимая.

Одного мальчика в их садике звали Олегом, его часто ставили в угол. Олег очень красиво и громко пел, учительница пения ласково называла его Олежкой. Значит, он, Алик, теперь будет Алех? Он так самозабвенно горевал, что первый день в школе ничем, кроме нового имени, не запомнился. Когда дома рассказал Нике, она смешно передразнила учительницу: «А-а-лех!» — будто чихнула. Смех прогнал обиду.

Школа вообще мало чем запомнилась, в садике было веселей. Воспитательницы ставили его в пример другим ребятам, и как-то Нонна Петровна сказала: «Лёгкий ребёнок, не сравнить с сестрой». Говорила она негромко, обращаясь ко второй воспитательнице, как её звали? — забыл. Анна Васильевна? Владимировна?.. Ника должна помнить, она раньше в этот садик ходила. В садике давали книжки-раскраски, но закрашивать картинки, кем-то уже нарисованные, было скучно, поэтому Алик часто дорисовывал то божью коровку, то самолёт в небе, то кошку. Он мечтал о настоящей, живой кошке, но сколько ни просил у мамы котёночка, та не соглашалась: «Только грязи мне в доме не хватало!» Сестра хотела собаку, но мама и слышать об этом не желала: «Собаки линяют, а я вам что, про́клятая, за всеми убирать?!» Она сердилась, хотя собака и кошка были ни при чём, просто папа снова собрался в командировку, в ужасный свой Ужгород, и мама говорила тёте Лене: на нервах играет. Ника делала уроки — или притворялась, очень уж внимательно прислушивалась к разговору на кухне, — он сидел на подоконнике, глядя в окно и жутко завидуя Вовке из четвёртой квартиры, который вышел гулять со своей таксой Муськой. Смешная собака: туловище длинное, а ноги кривые и короткие, как ножки у буфета. Вовка часто давал ему подержать поводок, и Муська слушалась Алика.

...Вовка сейчас его бы не узнал. Узнает ли сестра? Хотя, говорят, он мало меняется; самому-то не видно. Когда позвонила Лиля, он не сразу понял, кто она такая. Потом они вдвоём с дворничихой пришли. Пришлось обеих знакомить с Зепом, а дверь на кухню была открыта. Ничего особенного, подумаешь — он у себя дома, а в тот день как раз пенсию принесли (Зеп знает, когда приходить), — однако женщинам не нравятся пустые бутылки на кухне. Да кому какое дело — сестра нашлась, она в Америке живёт. Алик давно смирился с мыслью, что они никогда не встретятся, а тут вон оно что!..

— У меня есть её телефон. Хочешь, прямо сейчас наберём? — предложила Лиля.

Звонить «прямо сейчас» Алик был не готов — ему хотелось остаться одному, без Зепа, без этих баб. И вообще сейчас он не готов — не вчера расстались, а тридцать… нет, какое: больше, много лет назад. Нужно было время осознать, что сестра — есть, она жива, как было в детстве, в самое светлое время. Потом его жизнь стала менять цвет, утрачивать краски, меркнуть, а тогда — тогда было счастье, хоть и без кошки. Зато сестра была всегда, как мама и папа — до того дня, когда привычный и уютный мир обрушился, как домик из кубиков, и спасло его только неумение понять случившееся.

 

В садик в тот день за ним пришла тётя Поля. В кондитерской тётя купила шоколадный торт. Чайник на плиту поставила тоже тётя. Мама была дома — лежала на тахте с натянутым на голову пледом и повернувшись к стене. «Мама спит?» — спросил он у Ники. «Угу. — И добавила, обогнав его вопрос: — Папа уехал». Она ставила на стол новые чашки. Мама, вместо того чтобы обрадоваться торту, закричала: «Зачем ты принесла эту гадость, подсластить пилюлю, да?» Тётя Поля заговорила про детей — каких детей, не понимал Алик, — но стало только хуже. Мама с силой швырнула вилку, которая криво воткнулась в пол, и Алик удивлённо смотрел, как вилка долго дрожит, а мама продолжала кричать: «Ты!.. Много ты знаешь о детях? Ты хотя бы знаешь, откуда дети берутся?..» И тёткино тихое: «Представь, знаю». Мальчик изо всех сил старался не слушать: он-то знал, откуда… Сидел на подоконнике, отвернувшись от скандала, и рассматривал свой новенький лакированный пенал, подарок тёти Поли; осенью он пойдёт в школу. Верхняя часть трубочки снималась, изнутри торчали носики заточенных карандашей. Пенал был упоительно гладкий, раскрашенный красно-золотым по чёрному фону — листьями, красными ягодами, хвостатыми жар-птицами. Чудо-пенал маме не понравился: «У моей сестры папуасский вкус». Она купила Алику другой, кожаный. Новый был коричневый, скучный, и карандаши сразу пропитались острым запахом ботинок. «Не реви, балда, — смеялась Ника. — Сопрут твой кожаный в первый же день, и будешь носить тёти-Полин». Алик и сейчас помнил, как его успокаивало прикосновение к гладкому круглому пеналу. Сестра оказалась права: кожаный исчез вместе с вонючими карандашами, и мама сказала: «Какой же ты растёпа».

Он не сразу понял, что произошло. Папа, конечно же, в командировке, тётя Поля пришла в гости, скоро появится тётя Лена и влепит ему «бусю»; мир нерушим. Вряд ли он, в свои шесть лет, думал о прочности мира, но кубики любил и часто строил дома.

«Папа не вернётся», — строго сказала мама. Сестра молчала. Теперь она часто брала его к своей подруге Инке. У той был брат, ровесник Алика, и здоровенная собака Дита. Алик замирал, когда Дита лизала ему лицо, Владик смеялся: «Не бойся, не укусит!» — а Инка громко кричала собачье заклинание: «Фу!»

Дома стало теперь иначе. Весёлая тётя Лена почему-то не приходила, зато часто появлялась тётка. На взморье в то лето не ездили, но Алик о даче не грустил — мечтал, как пойдёт в школу. И тогда, он был уверен, первого сентября появится папа; они нарочно говорят, что он не вернётся.

 

...Захотелось курить. Он медленно двинулся на кухню, сел на табуретку около раковины и, вынув из пачки сигарету, щёлкнул зажигалкой. В оконное стекло долбил дождь. Август, опять август. Всё самое плохое случалось в августе. В августе отец уехал якобы в командировку, а на самом деле в иную жизнь. В другом августе, спустя семнадцать лет… или девятнадцать? — Алик стоял на ветреном кладбище, где хоронили Жорку; никогда у него не было такого друга. Тётка Поля, которую безжалостно ругала мать — и не могла без неё обойтись, — тётка тоже умерла в августе. Было тепло, на кладбище стояло неподвижное лето. Год он не помнил — собственная жизнь полностью его поглотила, он забыл не только тётку, но чуть себя самого не забыл, — и сестра, каким-то образом отыскав его, заставила пойти на похороны. Проклятый август; хоть ложись в кровать тридцать первого июля и не вставай до сентября.

Он стряхивал пепел в раковину — не промахнёшься. Скоро пальцам стало горячо, сигарета догорела; торопливо бросил окурок и включил на секунду кран.

Тётка Поля... Что он знал о ней? Одинокая старуха с усами, вот кем была для него тётка. Она была старше матери на год или на два, но никакого сходства между ними не было. Алик осознал много позже, что именно тётка поддержала чуть было не рухнувший дом — во всяком случае, как-то подпёрла его, чтобы тот перестал угрожающе крениться набок, — и благодаря ей семья, шаткая и кривоватая, кое-как обрела устойчивость. Август кончился, первого сентября он пошёл в школу, и хоть папа не появился, он всё равно ждал его каждый день.

Август подходит к концу, скоро прилетит сестра. Ника, сестрёнка... «Я привезу старые фотографии», — радостно сказала она.

Зачем? Что с ними делать?..