Оглавление

Содержание

Семейство касаток. Это дружная семья! Один за всех, и все за одного. У них есть свои сигналы и опознавательные звуки. С помощью секретных кодов они передают другу друг сигналы об опасности, бесценный опыт выживания, секреты охоты…

Шестнадцатилетняя американка русского происхождения Джейн-Евгения отправилась на поиски личной силы в век XIX-й! Оказавшись в Москве 1898 года и наблюдая невидимкой историю барина и своей ровесницы Марии, она узнает свой семейный секрет код личной силы.

Ведь Семья–это семь твоих Я, собранных вместе в кулак, как одна сила вместе, чтобы одерживать на жизненном пути победы.

Шестнадцатилетняя баскетболистка американка Джейн вспоминает все баскетбольные термины и правила от «аллей-уп, баззер, бамп, бей- беги до блокировки игрока» и при этом дубасит мячом барина в веке XIX-м!

Как же так вышло? Это розыгрыш? Инсталляция? Реконструкция? А может быть культурно-познавательный квест?

У Джейн личный фол! Она продула мячи в матче Кубка колледжа.

Личный фол, агрессия сверстников, продутый матч подсказывает Джейн, что девиз американского папы «Детка, янки не плачут!» больше не работает.

На семейном совете во время международного звонка Москва — Юнион — Парк родители принимают решение, что Джейн нужен отдых. Джейн-Евгения летит в Москву к Маме.

В Москве мама Марина уезжает в очередную командировку, а Джейн остается с маминым подарком — новым фотоаппаратом и списком достопримечательностей.

Во время прогулки она заходит в заброшенный особняк. Джейн хочет прикоснуться к русской культуре своих предков по материнской линии. И… оказывается за дверью, которая не выпускает ее обратно, оставляя в веке XIX-м.

Приключения во времени начались! Правда Джейн стала невидима. Ее слышно, но не видно.

Около старинного зеркала в особняке Джейн спрашивает в пространство «Сколько ей здесь быть»? Джейн сообщают, что она сможет вернуться в свое время тогда, когда она не захочет отсюда выходить.

Джейн, оказавшись в заброшенном особняке, обнаруживает, что особняк полон людей! А вот и благородная дама представляет Марию–шестнадцатилетнюю сироту, выпускницу благородного училища — барину в услужение.

Однако, после отъезда жены из дома, барин резко меняется и Мария подвергается с его стороны бесконечным мелким просьбам и его атакующим мужским поведением.

Джейн решает вступить в игру по защите беззащитной Марии. И именно в один из таких дней Джейн раздобыла мяч и дубасит барина мячом. Так как в арсенале защиты самой Марии только слезы и молитва.

В доме появляется прекрасный молодой человек — это доктор Павел Антонович. Он лечит домочадцев дома барина.

Джейн просит Зеркало эпохи позволения хоть иногда материализоваться для пользы дела. Происходит знакомство двух ровесниц из разных эпох и культур визави.

Мария полагает, что к ней пришёл Ангел-Хранитель. Ведь она молилась о защите. Джейн предлагает побег. И побег случается уже по воле провидения во время пожара, который произошел, когда Джейн, защищая Марию невидимо, но реальным баскетбольным мячом выбивает сигару барина.

Вместе с Марией они выпрыгивают из окна особняка на растянутый батут пожарной команды ЧXIX-го века.

Наблюдая чуткое и нежное отношение доктора к Марии, Джейн неожиданно чувствует в себе новую странную перемену. Кажется, она влюблена.

Джейн хочет пристроить Марию в безопасное место и уже после открыть свои чувства доктору.

Материализовавшись для дела, Джейн знакомится с гранд Дамой Москвы и рассказывает ей со своим американским акцентом «весьма деликатную историю» и просит устроить жизнь и судьбу Марии.

Дама обещает непременно взять этот вопрос на свой «контроль» и приглашает юную незнакомку на бал.

В процессе подготовки к балу и уроков этикета две юные барышни обнаруживают, что находятся в доме, где живет в веке XXI-м мама Марина.

Во время первого бала в жизни Марии и Евгении, Джейн понимает, что ей нужно именно в этот момент личная сила духа. Евгения Ильинична сообщает что «в делах сердечного толка нужна сила духа и мужество». Таким образом, на балу из уст в уста, от сердца к сердцу Джейн-Евгения узнает семейный секрет и код личной силы: «Да, милая, янки не плачут, это правда, но русские — не сдаются!».

Около Зеркала эпохи Джейн сообщает, что не хочет отсюда уходить. Она встретила любовь всей своей жизни. Но именно теперь по условиям она может вернуться в своё время. Но как быть Джейн? Возвращаться в век XXI-й, оставляя сердце в веке XIX-м?

Джейн приходит к Доктору. Она рассказывает ему свою историю и о первой мировой войне. Говорит, что готова следовать за ним всю его дорогу и всю его жизнь.

Павел Антонович становится на колено. Целует руку Джейн и говорит ей о том, что впервые полюбил. Надеется на взаимность. И что Мария учится на курсах сестёр милосердия. И что своим счастьем с Марией он обязан ей — Евгении.

Джейн возвращается в Москву XXI–го века, а потом едет к папе в Америку и забивает мячи, выигрывая командный Кубок колледжа. Под финальные звуки окончания игры Джейн-Евгения слышит, как папа с трибуны кричит: «Дочка! Янки не плачут!». Следом еще один голос с трибуны, который кричит еще громче: «Дочка, держись! Русские не сдаются!».

Семья–это семь твоих Я, собранных вместе в кулак, как одна сила вместе, чтобы одерживать на жизненном пути победы.

Часть первая. Янки не плачут!

Привет! Это я — Джейн-Евгения. Американка русского происхождения. Мне 30 лет. Я фотожурналист. Путешествую, фотографирую и пишу в разные издания. Я замужем и у меня один ребёнок. Пока. Я счастливая жена и мама. Но этого счастья могло бы и не быть, если бы не одно путешествие и если бы не одна встреча. Знаковая, Судьбоносная Встреча…

Я желаю и тебе счастья и победы! Иногда, чтобы победить нужно отправиться в путешествие.

В свои 15 лет я жила с папой в Америке в местечке Юнион Парк штат Миннесота. Мои родители развелись, когда мне было 10 лет. Я осталась жить с папой, а мама осталась в Москве.

Как сейчас помню — это был день перед матчем по баскетболу. Накануне Кубка колледжа. Это серьезное местное событие. Честь колледжа.

Утром я сильно волновалась. Когда я нервничаю, то наливаю себе кофе, сажусь перед телевизором и включаю канал о животных.

В тот день всё так и происходило.

Первое, что я услышала, был закадровый дикторский голос:

«… Семейство касаток. Это дружная семья! Один за всех и все за одного. У них есть свои сигналы и опознавательные звуки. С помощью сигнальных секретных кодов они передают другу друг сигналы об опасности, бесценный опыт выживания, секреты охоты…»

Папа Джон считает, что победа над трудностями и разными ситуациями всегда связана с характером и личностью человека. Он часто повторяет что «победа — это когда ты приложил максимум личных усилий. Тогда победа твоя и ты — победитель».

Чтобы воспитать мой характер в американском духе, папа записал меня в секцию баскетбола с перспективой играть за сборную колледжа. Маме по телефону папа сказал:

— Марина, я повторял и повторяю: Янки не плачут. Я воспитаю Джейн в духе бойца, не знающего поражений. Только победы и только вперед к победам!

— Per aspera ad astra.

— На каком это языке?

— Это латинская пословица. Означает: Через тернии — к звёздам.

— Вот-вот, я говорю, она будет звездой! Как говорят в ваших зимних краях: Бог ростом не обидел. Вся в меня.

— А я о звездах вечности, — грустно ответила мама Марина.

— Ну, значит, договорились! По рукам?

— По рукам!

Мои родители, конечно, исходили из лучших побуждений — выковать мой русско-американский характер. Поэтому папа записал меня в секцию баскетбола, в младшую группу колледжа.

После сегодняшней бессонной ночи папа решил лично отвезти меня в колледж. По дороге он хотел меня ободрить и начал петь, как это он обычно делал, когда сильно нервничал:

— The winner takes it All! Победитель забирает все!

— Па…

— The winner takes it All! Победителю достается все!

— Па! Завтра! Ты помнишь?

— А как же… AND The winner takes it All! И все-таки победитель забирает все!

— Пап, я серьезно, это Кубок колледжа, ты не можешь не прийти.

— Я приду, я же дал слово!

Папа часто поет эту песню группы АBBА. Благодаря этой песне мои родители познакомились.

Папина любимая поговорка, когда мне грустно: «Детка, янки не плачут!»

Так я стала частью баскетбольной команды колледжа. Тренер отметила мой высокий рост и природную прыгучесть. Но звезда колледжа и прима команды blond girl Катарина — Виктория. Она из соседнего класса, но в нашей команде. И она считает себя главной в нашей команде. И поэтому говорит — «моя команда».

Еще полгода назад в то самое утро, когда я впервые появилась в спортзале, мы столкнулись с Катариной. Тренировки проводились три раза в неделю. Но Катарина считала, что нам нужно тренироваться каждый день. Она была убеждена, что количество и есть качество.

После уроков я пошла в спортзал — немного размяться с мячом самостоятельно. Вечерняя командная тренировка будет позднее. Но навстречу мне вальяжно подкатила Катарина:

— Эй, ты! Как насчет завтра?

— Что завтра?

— Если продуешь хоть один мяч, ты узнаешь, на что способны янки.

— Янки? А кто здесь янки?

— Да она, кажется, совсем обнаглела!

— Ты слышала, что она сказала? — произнесла «поджужило» Катарины Элис.

Тогда Элис и Катарина совсем близко подошли ко мне и буквально прошипели мне в лицо:

— На что способны янки? Истинные янки способны только на победу, подкидыш!

Нашу начавшуюся потасовку разбил своим появлением тьютор по биологии, который втайне благоволит звезде колледжа Катарине.

Я пыталась прийти в себя. Я вовремя не могу ответить и защитить себя даже словом. Я не люблю, когда мне говорят «эй». Я не «эй»! У меня есть имя. Двойное имя: Джейн и Евгения. А значит –двойная сила.

Вечером того же дня раздался международный звонок. Это мама.

— Ма, у меня завтра матч.

— Я знаю, милая, поэтому звоню пожелать тебе Удачи!

— Янки не проигрывают!

— Да, милая! Можно папу?

— Привет, Джон, надеюсь, завтра.

— Да и надеяться не надо, само собой…

— Я не это хотела сказать…

«…Признаться честно, мне иногда неловко, когда мама и папа говорят по телефону. Я будто становлюсь свидетелем чего-то непонятного. Как эти двое людей могли влюбиться друг в друга? Они же говорят на разных языках в буквальном смысле этого слова! Они совершенно разные. Моя русская мама всегда идет навстречу, а мой американский папа — всегда стоит на своем, даже если уже понял, что неправ, но признать свою неправоту для него сродни проигрышу. А он к этому не привык…»

— Окей, Джон, доживем до завтра и там поговорим по результату.

— Результат известен.

— Хорошо, до завтра.

Вы, наверное, хотите меня спросить: чувствую ли я себя «как между двух огней»? Я не совсем понимаю это красочное русское выражение, что оно означает в действительности. Но иногда мне кажется, что мое сердце делится пополам. И в такие моменты я не знаю, кто я.

Утро нового дня. Я в колледже. Вокруг поддержка из прыгающих девочек с шариками. Звучит ритмичная музыка, родители, бабушки и дедушки сидят на трибуне и болеют. Это самые лучшие болельщики в мире! А в нашем городке — это целое событие. Я мельком посмотрела на трибуну, но не увидела папу. Но ничего, он в дороге мчится на мой первый матч… Наверное, припаздывает…

«Кубок колледжа, младшая группа!» — объявил ведущий, и игра началась.

Игра в разгаре. Ее комментирует приглашенный специально для нашего матча комментатор.

В соседней команде есть девушка. Ее прозвали «Громила» — Голиаф в юбке. Она почти непобедима. «Громила» сделала классическую подсечку. И я продула мяч. Игра окончена со счетом 3:5 против нас.

После игры в раздевалке на меня двинулась «туча». Во главе этой «тучи» была Катарина.

— Подкидыш, слушай меня внимательно. Сейчас ты забираешь свои манатки и дуешь в другой колледж. Я не потерплю, чтобы какой-то подкидыш с неясной родословной портил моей команде р е п у т а ц и ю!

— Мы победим!

— Победим, но без тебя!

В этот день я довезла комок в горле до дома. Я выучила наизусть, что «янки не плачут». Машина папы стояла как лошадь в гараже, но не в мыле. Даже пылинки не было на машине…

Я прошла в свою комнату и выпустила свой слезный комок на свободу…

Я слышала папины шаги. Он хотел войти в комнату, но не решился…

Все же он чуть приоткрыл дверь:

— Дочка! Я тут… в общем… я хотел… но…

— Да… все хорошо! Отлично! Янки не плачут! И не проигрывают!

Я слышала, как папа спустился, чтобы поговорить с мамой по телефону:

— Джон, мне думается — это просто усталость… Пусть приедет в Москву. Она мало что помнит с последнего приезда.

— Хорошо, пусть на этот раз будет по-твоему.

— Спасибо, Джон.

Папа договорился о переэкзаменовке на осень, и через неделю я полетела к маме в Москву.

Я уже говорила, что после развода родителей я осталась с папой в Америке, а мама осталась жить в Москве. Она переводчик и часто отлучается из дома. Ее командировки отменить пока невозможно. Она очень хороший переводчик. И в ней нуждаются разные люди. А папа нуждается во мне.

Мы с папой живем в частном доме. Папа считает, что частный дом воспитывает в человеке ответственность, раннее пробуждение и чувство собственного достоинства. Папа шутит, что мама живет на этажах и не хочет спускаться на землю.

Мама встретила меня в аэропорту:

— Мама!

— Женя! Девочка моя ненаглядная! Ну что …ну, ну. Янки не плачут, да?

— Мама!

Мы поехали сразу в мамину московскую квартиру. Это большой старый дом, правда, я никогда не спрашивала, сколько этому дому лет.

Уже вечер… Мама заварила мне чай, как чайный мастер. Она много путешествует и знает много всего интересного и разных секретов…

Я увидела фотоальбом и взяла в руки. Мама присела рядом…

— Мам, а кто был мой дедушка?

— Дедушка? Он… был Дворянин в пятом поколении, статский советник,

— А кто это?

— Ох, вспомнить бы весь школьный курс по истории…

— А Бабушка?

— Бабушка была женщиной… и женой… от кончиков волос до кончиков ногтей…

— Как это «…от кончиков волос до кончиков ногтей…» перевести на английский?

— Леди…

— Впрочем …Estia Woman… Истинная женщина… Женственность, но лучше запомнить просто Леди…

— Мам, а я?

— Что, милая?

— Моя родословная?

— Ммм… Джейн, мы с папой назвали Тебя в честь Прабабушки, моей бабушки по маме. Ее звали Евгения Ильинична. Она была из благородных, но не помнит своих родителей, сирота. Помнит только дядю, который сохранил для нас вот это.

— Ух ты! Красотка!

— Да, твоему папе это фото тоже нравится…

— Женя, скоро твое шестнадцатилетние. Я хочу подарить тебе небольшое путешествие, но для этого мне нужно отлучится в командировку. Я оставляю Тебя в Москве со списком достопримечательностей. Уезжаю завтра рано. Ты еще будешь отдыхать.

Вся Москва в твоем распоряжении, а я в командировку и назад.

Когда я проснулась, то обнаружила около кровати нарядную коробку. В ней подарок –профессиональный фотоаппарат.

И подпись: «Дорогая моя девочка! Надеюсь, этот фото друг поможет тебе собрать самые интересные впечатления от твоих прогулок по Москве XXI-го века».

Я взяла на прогулку своего нового фото друга и отправилась на прогулку с маминым списком осмотра достопримечательностей.

Я поехала сразу на Патриаршие, потому что это — мамино любимое место. А потом с Маяковки свернула на Тверскую. Сделала селфи на мобильник около памятника Русскому поэту для Мамы и Папы и перешла по подземному переходу на противоположную сторону Тверской улицы.

Если пойду налево, то попаду на Красную площадь, а там тоже многолюдно. Если пойду направо, то снова окажусь возле Маяковки. Пойду прямо! И нырнула вглубь московских улочек.

«…Ах, как хочется хотя бы на миг перенестись эдак в век 19-й и невидимкой побродить по невиданным московским улочкам… Вот это был бы фантастический фото кросс…»

Я прошла вглубь дворов. Я искала небольшую кофейню, но по дороге увидела старинный особняк. Я ничего не понимаю в архитектуре, но обожаю красивые старинные дома. Мне кажутся они живыми и говорящими… Зайду внутрь, если это музей — там должно быть кафе.

Я не встретила препятствий при входе в особняк и начала ходить из зала в зал… Красиво… А вот и Зеркало… Зеркало Эпохи… Старинное…

Знаете, я тогда встала перед зеркалом и стала себя рассматривать… Интересно, я красивая или нет? Скоро мне шестнадцать… А парня у меня нет… не то чтобы я гордячка какая-то… Просто наши парни из колледжа какие — то грубые что ли… И все время смеются, а мне не смешно…

Эти мысли показались мне грустными, и я решила выходить.

Вот дверь. Тоже старинная с какими — то геральдическими символами… Я открыла и вошла внутрь. Дверь захлопнулась за моей спиной и назад почему-то не открывается. Что ж, пойду искать другой выход!

Тут мимо меня прошел мужичок. Он держит поднос, и на подносе чай в подстаканнике и сигары. Интересное сочетание: чай и сигары… Я последовала за мужичком и в проеме двери кабинета увидела хорошо одетого не старого и не молодого мужчину. Судя по его позе и роскошной обстановке кабинета — это важная персона. А мужичок скорее всего Slave — раб, слуга…

— Чайку-с, изволите?

— Да-с, пожалуй!

Ясно. Кажется, я попала на театрализованную экскурсию. Сейчас у меня спросят билеты… Пора искать выход…

Когда слуга обернулся, я подошла совсем близко и спросила:

— Простите, а где здесь выход?

Слуга встал как вкопанный, будто пытаясь расслышать откуда идет звук.

Я подумала, что лучше спросить по-английски:

— I am sorry. I need the way out!

Тут мужичок сделал жест, который я видела только в фильмах о католиках. Он перекрестился, правда справа налево, и впопыхах пробормотал: «Господи, прости, Господи, помилуй!».

Ладно. Это он от неожиданности… Сделаю селфи на память и на выход!

Я включила фотокамеру мобильника и встала сделать фотоселфи для мамы и папы.

Что за… где я?

Я снова нашла то самое зеркало, которое я сама назвала Зеркало Эпохи и решила поиграть. Я присела в реверансе и спросила: «Подскажите, пожалуйста, как мне выйти отсюда?».

Еще секунду и Зеркало стало как живая плазма, и я не увидела себя в отражении, но услышала голос от Зеркала:

— Евгения! Вы бы хотели узнать семейный секрет?

— Секрет? Пожалуй! А что?

— А код личной силы?

— Полагаю, скорее да, чем нет.

— Тогда оставайтесь здесь в веке 19-м.

— Это шутка? Эй! Кто- нибудь!

— Я Вам очень признательна. Вы подарили мне имя –Зеркало Эпохи и мой ответный подарок Вам в честь Вашего шестнадцатилетния — это путешествие в век 19–й.

Я засмеялась. А вы бы как отреагировали на моем месте?

— На машине времени я еще не каталась. И как мне назад?

— Вы приехали в Россию за семейным секретом. Вот и найдите его. А выйти отсюда Вы сможете тогда, когда сами не захотите отсюда выходить.

— A good job! A good Start! Отличная работа! Хороший старт!

— А… это …меня не видно… э…я что? Невидима? В общем я не против…

Часть вторая. ХОЗЯИН БАРИН

Тут мимо меня пронесся со скоростью мальчуган за девочкой, не обращая на меня никакого внимания.

Жена барина с няней и детьми и молодым человеком с вещами выходят и садятся карету. Кажется, они куда-то уезжают — и это точно не похоже на театрализованную экскурсию.

Я начала знакомиться с оставшимися обитателями дома.

Прислуга Глафира повернулась к слуге Федору:

— Вот супружница баринова на лето с детьми в деревню. И мы опять с барином на все лето одни в доме.

— А вот и нет!

— Что скажешь?

— Скажу не скажу, а вот и Пелагея Константиновна, пожалуйте!

Я обернулась и увидела девушку. И какую-то хорошо одетую даму.

— Свет мой, Ваше благородие Александр Наумыч!

— Милости просим… Федор, чаю нам! На двоих.

— Не видела Вас, любезный друг, ни на вечерней, ни на полунощной, ни на воскресной. Вот и думала навестить.

— Да-с, дела-с, знаете ли…

— Понимаю, Александр Наумыч, вот хочу представить Вам выпускницу благородного училища, детям Вашим гувернерную помощь, так сказать…

При словах «гувернерную» барин как–то покраснел. Яркая жгучая краска залила на минуту его лицо, и он выразительно нахмурил брови.

— А девица-то крупная?

Уловив подтекст вопроса, много ли ест девица, Пелагея Константиновна ответила:

— Что Вы, мой драгоценнейший Александр Наумыч! Она как тростиночка, да и не привыкшая она. Да и как поставите энтот вопрос: х о з я и н — б а р и н!

Хозяин-барин — это словосочетаньице так польстило тщеславию барина, что он подумал и то правда — хозяин-барин и согласился подписать необходимые документы.

Кажется, весьма довольная своим благодеянием Пелагея Константиновна добавила: «Сирота. Вот Вам и прислужница, и помощница и гувернерная, а Бог и Вас за это не оставит».

— Да-с… На Бога надейся, а осла привязывай.

Пелагея Константиновна пригласила Марию войти в кабинет. Я же была здесь невидимым свидетелем происходящего.

Когда я посмотрела на эту хрупкую нежную бледную то ли от страха, то ли от недостаточного питания девушку, мне показалось, что придется задержаться здесь из-за этой девчонки.

Барин смерил Марию пристальным взглядом. Пенсне он не носил– к его круглому с небольшими глазами оно было не к лицу.

— Что ж, как звать — величать Вас, барышня?

— Мария Остапова, — ответила девушка и покраснела краснее жгучего красного перца, так мне тогда показалось.

— Сейчас Глафира проводит вас в Вашу комнату.

— Глаша! Поди сюда. Возьми ейный чемодан и отведи дЕвицу, э…, Машу в ее комнату, покажи, где уборная и отведи на кухню пообедать.

— Ясно, барин, ясно, будет сделано.

Надо сказать, что барин был весьма крепкого достатка, но со своими странностями: двух гончих — породистых держал для показа редким гостям, но зато испытывал какую-то странную слабость к дворовым псам:

— Эдакие прыткие ребята, — любил говаривать он. — И что я право в них нашел?

У барина была еще одна черта, о которой непременно следует упомянуть. Откуда она проявилась– неизвестно.

Барин занялся еще и торговым промыслом, чему споспешествовала его рассудительность, немногословность, неторопливость и степенность.

А его женатое положение внушали кредиторам весьма лестное мнение о нем, и многие предложили барину взять их денежные знаки «в оборот».

Торговые дела пошли весьма успешно. Деньги потекли рекой. И барин начал коллекционировать разные вещицы — по сути безделицы. Часто прохаживался по торговым рядам, выбирая вещицы антикварного свойства, начинал рассматривать их в лупу, которую всегда носил при себе. Ему казалось, что рассматривание через лупу — это некий шарм и признак то, что он является неким экспертом и ценителем ценности вещей.

При этом барин преисполнялся какой- то тайной радостью о своей особой исключительности, что знает толк не только в вещах, а может и в людях тоже.

На собраниях купцов первой и второй гильдий предпочитал отмалчиваться и в перепалки и полемику не вступал.

Но после собрания доставал свою лупу, брал в руки какой — нибудь предмет и долго его рассматривал. Вокруг собиралось пара- тройка молодых дельцов:

— Что скажете, Александр Наумыч?

— Вещица недурна, — только и мог сказать барин.

По мере роста доходов и приобретения «никому ненужных вещиц», барин приобрел черту, о которой никто пока не догадывался.

«Каждое явление, вещь, человека, он стал рассматривать с точки зрения его материальной ценности и полезности».

Страсть обладания ценными вещами возбудила в нем такую странную страсть, что он начал ощущать себя не просто барином, а с приставкой ХОЗЯИН. Хозяин-барин.

И вот однажды ночью, то есть под утро, он посмотрел на свою жену иными глазами: «Как же, однако, она изменилась. Неужели я мог так ошибиться? Все же приданное ее было весьма недурственно».

К полудню я уже весьма проголодалась и решила пойти погулять и оглядеться в новых предлагаемых обстоятельствах.

Я покинула особняк и вышла на улицу. Передо мной открылась Москва … 1898 года.

Кони и коляски — кажется это кареты, проносились с таким грохотом и шумом и на такой скорости, что казалось — собьют с ног прохожих!

— Ого! Да тут рот не разевай, а то задавят, похлеще любого современного автомобиля.

Я очень был голодна. Но воровать — это гнусно.

Я решила кому-то помочь. Но как помочь невидимо? Я шла по Москве и увидела старую женщину. Она несла тяжелую корзину. Я подняла ей корзину и поставила на обоз. Бабушка перекрестилась, как и Федор, который был напуган. Но два яблока, которые выпали из корзины, я взяла как трофей.

Конечно, это приключение и забавно… Но все же я голодна…

Решила вернуться в дом барина и внимательно присмотреться.

Глафира часто ходила к торговым рядам, и я решила помогать ей разбирать продукты. Что я и сделала.

Глафира была очень набожной и стала наливать мне тарелку супа. На помин ее родителей.

Я не совсем поняла, что делать, но с удовольствием кушала, когда Глафира выходила покормить барских псов, чтобы не смущать ее лишний раз.

Иногда мне казалось, что ничего не происходит. И вот в один из дней, когда я была с Глафирой на кухне, я услышала, как барин позвал ее:

— Глаша!

— Да, барин!

— Где Федор?

— Вы давеча его в деревню отпустили с родными повидаться.

Нужно сказать, что барин любил порядок, и только Федор мог приносить барину чаю и сигары.

— Вот незадача, а, впрочем, позови-ка мне Марьюшку.

Мария спустилась в кабинет к Барину.

— Проходи. Как тебе у нас?

— Спасибо. Прекрасно.

— Вот и славно. Вот попрошу я тебя о небольшом порученьице.

— Да, барин.

— Ну, зачем же так — барин.

— Простите, хозяин — барин.

— Вот еще пуще того придумала! Да кто ж тебя выучил так обращаться ко мне?

Мария опустила голову.

— Ну, впрочем, уже не важно. Для тебя я Александр Наумыч!

— Хорошо ба… Александр Наумыч.

— Вот и славно. Вот тебе ключ. На втором этаже, в комоде в верхнем ящике сигары, а наверху комода — коньяк. Не сочти за труд, милый друг, уважь, принеси.

— Глаша, чаю мне в кабинет с вареньем с одной чашкой, а мне в подстаканнике — и с к л ю ч и т е л ь н о!

«Исключительно» барин произнес нараспев, даже чуть подпрыгивая. У него был достаточно приятный баритон, и он в редкие минуты что-то напевал себе под нос.

Так вот, когда супружница барина с детьми уехали на все лето из Москвы в деревню, барин переменился. Он стал как бы молодиться и часто смотреться в зеркало. Наблюдая его прогуливающимся вдоль торговых рядов, я заметила, и это было очевидно, что барин засматривается на молоденьких девушек.

В то самое утро, спустя неделю после отъезда супружницы в деревню, барин и попросил Марию принести ему коньяк и сигары в кабинет.

Мария выполнила поручение и собралась уже выйти, но барин закрыл кабинет. А я открыла и стала смотреть, что же будет дальше…

Барин учтиво поклонился и как-то быстро и прытко подошел совсем близко к Марии.

— Вы… Ты, Марюшка, очень привлекательна… как голубка… Хотел бы я …может нужно прогуляться в город, прикупить кое- что из гардероба…

— Благодарствую Вам, Александр Наумыч. В этом нужды нет.

— А в чем же есть нужда у тебя?

— Нужда моя простая — посещать церковку ближайшую по воскресным дням. Молиться о покойных нынче маменьке и папеньке…

Барин сконфузился… Ладан, свечи, полумрак и пение старушек на клиросе казались ему архаичным пережитком, и он все реже и реже захаживал в храм неподалёку, так как находил это занятие скучным и малодельным.

— Мда… что ж… подумаем…

— А все же, хотел бы я видеть вас более одетой и приближенной к современности и прогрессу. Так как вы еще и гувернантка, так сказать, воспитательница детей, эволюция, так сказать…

— Как скажете.

— Вот и славно. Пройдитесь. Прогуляйтесь. Может нужно что-то обновить в гардеробе?

И поспешно вышел из кабинета.

Мария вышла и направилась прямиком к церкви. Я же последовала за ней. Мария пришла на исповедь. А я обошла весь русский храм и подошла ближе к тому месту, где исповедовалась Мария.

Но тут какая-то старушка, глядя мне прямо в глаза, сказала:

— Это таинство, тайна, чего глаза лупишь? Отойди и не слушай! И чегой-то ты так разоделась, как нехристь …мужик что ли?

— Вы меня видите?

— Вижу пока, слава Богу.

— А! Тогда вот что! Представьте меня вот той девушке. А я ее буду сопровождать по лавочкам, так как ее барин сказал ей обновить гардероб. Может и я обновлюсь?

— И говорит, как нехристь.

— Девочка, вот тебе помощница… повернутая видать …Но ты ее пожалей… Она тебя проводит по лавочкам, и ты ей в благодарность тоже как -то подсоби переодеться… А то срам…

— Хорошо, бабушка.

Мы с Марией вышли и пошли к улице Тверской. Переодеваться и переобуваться.

Меня, правда, тревожила мысль: почему я стала видимой именно в храме? Что это значит?

Когда мы сменили наш гардероб, Мария как-то приободрилась и стала улыбаться. Мы решили пройтись, поговорить и познакомиться поближе.

Мария рассказала, что родители ее погибли, когда ей было пять лет, но образ любящих и ласковых Мамы и Папы остался в ее сердце. Бабушка воспитывала ее до десяти лет, а потом почила, и ее перевели в приют… А потом стараниями какого-то благодетеля ей неизвестного она поступила в училище благородных девиц в честь Святой Екатерины. Там она выучила английский и французский языки, основы арифметики и может быть гувернанткой маленьким детям.

Я тоже рассказала Марии вкратце свою историю.

Самое удивительное было то, что когда мы возвращались домой, то я увидела во дворе одного особняка женскую команду по баскетболу! Они бросали мяч в сетку в платьях!

— Если Вам негде ночевать, я попрошу своего Благодетеля позаботиться и о Вас тоже.

— Спасибо, Мария, если это возможно и не навредит тебе.

— Ничуть …он очень добр ко мне …теперь это моя семья.

— Я благодарна… но знаешь, я иногда исчезаю.

— Понимаю… это не страшно… главное, чтобы Вы всегда возвращались…

Мария, окрепшая после посещения храма, представила меня барину и попросила комнату для гостей.

А я в этот же вечер пошла знакомится с баскетбольной командой века 19-го. Мы немного размялись, и мне подарили мяч. Вот это трофей!

Прошло еще несколько дней. Я исчезала из дома барина с фотоаппаратом и фотографировала виды Москвы, людей и барышень. Так я приобщалась к незнакомой культуре своих предков по материнской линии. И все же мне иногда становилось тоскливо и чего-то не хватало.

Иногда мне казалось, что мое пребывание здесь бессмысленно и нет чего — то важного и героического что ли…

Впрочем, случай проявить свою активность вскоре представился.

Как я поняла, барин что-то задумал. Он не переставал баловать Марию подарками, которые она отказывалась принимать.

Но он часто заваливал ее и многочисленными мелкими просьбами, которые казались совсем не просьбами, а какими-то хитросплетениями вокруг нее, что позволяло ему наслаждаться ее обществом. Но я видела, что Марию это тяготит.

И после таких дерганных и рваных никчемных движений, и ненужной беготни «с порученьицами от барина», она возвращалась в свою комнату и начинала вышивать. Мне казалось, что это ее успокаивало.

И вот в один из дней, когда Мария вышивала в своей комнате, барин постучал. Я тоже была здесь и прилегла на кушетке, отдыхая невидимкой.

Барин вошел, как-то слегка помялся на месте, а потом ринулся весьма решительно в сторону Марии. Занятия баскетболом научили меня тому, что движения всегда имеют какую-то цель.

Барин подошел совсем близко к Марии. Сначала он прикоснулся к ее волосам, потом взял и обнял за плечи. Мария встала и было видно, что эти движения ее напугали. Она прерывисто дышала, и мне показалось, что ее сердце стало стучать громко от волнения.

Как я поняла, Маша, до которой до сих пор никто не дотрагивался, впала в какое-то оцепенение и, не в силах понять происходящее, начала как-то двигаться в угол.

А барин перешел к активному наступлению и начал обнимать и целовать Марию.

Я как-то спонтанно поняла, что в этот момент Марии наносятся удары идеалам, и уж точно первый поцелуй эта девушка представляла не так.

И она точно его никак не представляла, потому что здесь нет телевизора, чтобы подсмотреть, как это бывает в первый раз.

Тут во мне проснулось что невиданное. Я ощутила себя пантерой, которая защищает своего детеныша. Я схватила мяч, тот который мне подарили, и начала свою атаку.

Я вдруг вспомнила все баскетбольные термины от «аллей-уп, баззер, бамп, бей- беги» до блокировки игрока и начала атаковать ударами мяча барина. А рука у меня поставлена на крепкий удар.

Барин, который не мог понять откуда на него сыплются удары, отряхнувшись, отпрял от Марии и поспешно вышел из комнаты.

К вечеру Мария не вышла к ужину, на следующий день к завтраку и к обеду тоже.

— Глаша, жива ли девИца?

Глаша потупила взор.

— Что ж ты мне не отвечаешь, как раньше?

— Так тож было раньше.

Барин с удивлением посмотрел на Глафиру, будто ее подменили со вчерашнего дня.

— Уж не заболела ли ты, Глафира?

— Я-то, Ваше благородие, никак нет. А вот дЕвице что-то нездоровится. Врача бы ей.

— Врача?! Неужто нужда такая?

— Нужда — не нужда, то дело не мое, а Ваше.

— Чье?! Глафира! Ты бы того, пошла бы на базар, проветрилась бы.

— А все же Девице Дохтор нужен. Хандра, кажись.

— Так что, послать за доктором?

Глаша кивнула.

Вскоре приехал доктор семейства — Павел Антонович Артюхов.

Я слышала это имя, но увидела его впервые в это день.

Из коляски вышел высокий стройный молодой человек лет двадцати семи.

Доктор прошел в комнату Марии. Потом спустился в кабинет к барину, и я, простите, подслушала их разговор:

— Ну что там?

— Александр Наумыч, нам бы перетолковать.

— Пойдемте, — с какой-то странной и ужасающей легкостью произнес Александр Наумыч.

— Мне право неловко.

— Да говорите же.

— Барышне… э…

— Маше.

— Да-с, Марии, плохо чрезвычайно. Температура, сердцебиение — поправимо.

— И прекрасно!

— Это еще не все… Как бы это вам сказать… Барышня уходит в себя…

— И что?

— Налицо сильное душевное смятение. Душевная тревога — предвестник внутреннего надлома, с Вашего позволения.

Тут барин, наконец, отвлекся от своих расчетов, которые все время были у него в голове и серьезно посмотрел на доктора.

За столько времени ему стало как- то не по себе, заныло что-то внутри, к горлу подкатил комок:

— Что прикажете делать и как это понимать? — каламбурно путая слова произнес барин.

Павел Антонович снял очки и протер.

— Я право занимаюсь практикой душевных расстройств совсем немного. Но мой наставник — доктор Райдер, говорит, что я делаю успехи на этом поприще новой науки. И как позволяет мне судить мое докторское чутье, то мой вердикт таков: барышню необходимо как- то присовокупить обществу. Сообществу. Чтобы создать, так сказать, воздух для общения с себе подобными.

— А кто ж ее насильно удерживает?

Наблюдая эту историю, я вышла из комнаты и невидимкой поднялась к Марии.

Она стояла у окна и смотрела в одну точку.

Я позвала ее по имени:

— Мария! Не плачь! Я с тобой!

Она оглянулась и никого не увидела.

Я отошла и услышала, как Мария начала молиться. Сквозь шепот молитвы я слышала слова:

«Матушка, Богородице, Заступница, семья, одна…». Далее ее слов я не разобрала, но поняла, что Мария молилась Деве Марии о защите.

Неужели все русские молятся, когда им что-то угрожает?

Ну а я здесь для чего? И я снова стала видимой.

— Мария!

— А это Вы! Вы так часто исчезаете.

— Пока так. Мария, бежим вместе со мной. Нет, не так — бежим вместе! Нет, снова не так. Давай убежим отсюда!

— Мне некуда больше идти.

— Не верю!

И вот я снова невидимка и последовала за доктором, который решил пройтись пешком и не взял экипаж.

Я хотела узнать, где живёт доктор и можно ли ему довериться.

Когда я шла следом за доктором, я поняла, что барин, точнее «хозяин — барин», своих барских притязаний не оставит.

Но как действовать?

Я дошла до дома доктора и стала видимой. Постучала. Доктор пригласил меня войти. Я рассказала, как мы познакомилась в храме с Марией. И как барин мучает Марию несущественными просьбами, а на самом деле наслаждается ее обществом и даже пытался сегодня девушку целовать против ее воли.

— Мой долг чести заставляет меня делать решительные шаги.

— Поедем!

— Поедем!

Доктор возвращается к барину:

— Уважаемый Александр Наумыч! Я обдумал положение и состояние Марии, и вот мое предложение. Есть одно семейство. Можно поселить туда Марию. Там девицы ее возраста, и это как раз то сообщество, при котором у Марии будет общение с ее ровесницами. Девицы верующие и хорошего воспитания.

— Верующие или неверующие, то к делу не относится никак и должен уведомить вас, что Марьюшке уже лучше.

— Марьюшке?

— ДевИце! Маше!

— Маше… Марии…

— Да, Марьюшке.

— Простите, Марьюшка — не кукла и не игрушка.

— И?

— И я…

— И вы готовы обеспечить ее содержание?

— Признаюсь, никак нет, однако с вашей легкой руки я пользую домочадцев пяти домов, включая Ваш и жалованье у меня невысокое. Однако же…

— Однако же?

— Я попросил бы Вас не тревожить Марию до полугода. Ей нужно оправиться. Любая дерзость будет для нее последней каплей.

— Полгода?

— Как минимум полгода.

— И что ж, нельзя будет навещать ее?

— Навещать?!

— Простите, Павел, эээ, Антонович, дела-с, государственные.

— Разрешите, навещу вас в пятницу.

— Меня? А зачем? Я здоров. До свиданья, голубчик.

Павел Антонович учтиво кивнул и поспешил из дома.

Я догнала доктора:

— Павел!

— Павел Антонович, если вас не затруднит

— Да. Мария была в храме. Может нам обратиться за поддержкой туда?

— В этом положении любая идея может работать во благо, пойдемте!

Мы направились в храм, нашшли священника и рассказали ему в общих чертах о том, что Мария, проживающая в доме барина, подвергается, как бы это сказать, атакующим действиям мужского характера, как изволил выразиться доктор. А я добавила, что может быть разговор с «хозяином –барином» включит угасающую свечу совести у того –и в этом наша надежда. Священник улыбнулся. Наверное, я чем-то смутила его, но именно в этот вечер он посетил барина.

Когда мы прощались с доктором, я спросила:

— Доктор, что такое Тайна исповеди?

— Неразглашение тайны.

— То есть, если я скажу священнику свой секрет, он его никому не скажет, даже под дулом пистолета?

— Даже под страхом смертной казни.

Вечером того же дня к барину приехал священник.

— Да, да, жизнь — она-то всегда тяжело.

— Да, — нараспев произнес барин.

— Так ведь как на все посмотреть. Вот ведь и у нас: то тут починить, то тут починить, а приход-то у нас небольшой… Да… Если Ваше благородие не против, буду рад видеть Марию на воскресных службах. Надеюсь, Вы не будете препятствовать?

Александр Наумыч откинулся назад и, сложа руки на животе, молча посмотрел на попа.

— Ну что, пойду? Да и Вам, Александр Наумыч, отдохнуть бы не мешало. А у девицы-то родных совсем нет?

— Нет. Сирота. Приютская.

Священник, краснея, искоса посмотрел на барина.

— Вам бы исповедаться.

— Что?

— Я говорю, душе чтобы легче было, исповедаться бы ей.

— Кому?

Священник посмотрел на барина. Взгляд барина был пустой и стеклянный, а вся поза выдавала в нем человека, нетерпеливо ожидающего, когда же его оставят в покое.

Отец Афанасий поднялся, и, отряхивая пушинки с одеяния, прокашлялся:

— Ну так я пойду, Александр Наумыч?

— Ага. Доброго здравия.

На следующий день мы встретились с доктором.

— Как Мария?

— Сидит около окна. Глаша приносит ей еду, она не ест. Молится иногда.

— Плачет?

— Нет, не плачет.

— Плохой признак.

— Плохой признак? Разве это не показатель силы?

— Это показатель оцепенения. Если бы можно было пройти в общественный совет и найти нужного человека.

— Нужного человека? Как это понять?

— Человека, у которого есть власть решать судьбу.

— О… кажется, я понимаю.

По четвергам барин отправлялся на заседание общественного совета. Мой статус невидимки позволил мне пройти вместе с ним незамеченной.

Заседание общественного совета купцов первой и второй гильдий сегодня вёл бургомистр, его высокоблагородие Василий Федорович Потапов.

Это был высокий крупный темноволосый мужчина. Он любил вслух громко читать стихи. Потом громко смеялся и говорил:

— А это чьи стихи? Угадали? Не знаете?

А так как авторов стихов, действительно, никто не знал, то он хлопал ладонью о стол и говорил:

— А это стихи такого-то, а вы и не знали, господа, правда?

И все отвечали ему:

— Удивительное дело и вправду не знали.

Василий Федорович после своих стихотворных выступлений, поглядывая искоса на купцов и чуть посмеиваясь, в том числе и бровями, и усами, добавлял свою коронную фразу:

— Вот так, господа хорошие, за деньги можно купить все, кроме высших ценностей жизни!

Делая после этого многозначительную паузу, добавлял:

— Талант не купишь, вдохновенье тоже и любовь.

Но слово «любовь» он вслух не произносил, а добавлял: «И еще кое — что».

Тут он почему- то мрачнел и исподлобья поглядывал то на одного, то на другого. И вот сегодня его такой взгляд упал на Александра Наумыча.

Когда заседание закончилось, Василий Федорович пригласил всех на чай в столовый кабинет, который более был похож на мини — музей, нежели столовый кабинет.

Четыре огромных часовых механизма с кукушкой по четырем углам. Вся мебель из красного дерева — высокие величавые стулья, в которых купцы выглядели как мальчишки, нежели как зрелые мужи, утопая в них в буквальном смысле этого слова.

Да, и непременно сигары после чаепития самого лучшего качества — бразильские.

Похоже, именно после таких посиделок Александр Наумыч пристрастился пить чай с сигарами у себя в кабинете, подражая этим собраниям, которые олицетворяли современный мозговой штурм.

В этот день говорили обо всем, что касалось экономики, закупок, государственных пошлин, необходимых отчислений в казну и фонды и благотворительности.

Было видно, как Александр Наумыч занервничал. Он весь съёживался как лимонная корка, когда речь заходила о благотворительности. Успех в делах привил егу чувствительному самомнению то, кому и сколько следует жертвовать.

— Господа! — громко произнес Василий Федорович, — решением попечительского совета уважаемого Синода решено открыть еще один сиротский приют для мальчиков и девочек в двух корпусах.

Наступила пауза.

— Пожалуйте, господа. У Бога долгов не бывает! Надеюсь, до конца текущего месяца каждый из вас как истинный патриот и высокого статуса господин подпишет соответствующие бумаги на строительство основного жилого и учебного корпусов.

Господа кивнули, понимая, что благотворительность является неотъемлемой частью служения деньгами Государю и Отечеству.

Александру Наумычу как-то стало нехорошо. Какая-то кисловатая досада с привкусом горечи отразилась на его гладковыбритом круглом лице.

Когда все разошлись, я стала видимой и прошла к Василию Федоровичу.

Я вспомнила, как мама учила со мной письмо Татьяны из «Евгения Онегина». Мама считает, что, если кто хочет выучить великий и могучий русский язык, нужно непременно учить стихи Пушкина.

— Здравствуйте! Я к вам пишу, чего же боле?

И я прочла наизусть письмо Татьяны к Онегину.

Кажется, мое прочтение с американским акцентом так рассмешило Василия Потаповича, что тот ответствовал:

— Ну уважила, уважила, душа моя. Чего надобно? Проси!

— Прошу Вас представить меня высокородной даме, так как дело это весьма женское и деликатное.

— Что ж, вот адрес и письмецо от меня. Вас примут и там изложите все необходимое.

Я присела в благодарном реверансе, и когда Василий Федорович отвернулся на минуту, дематериализовалась.

— Вот шустрая какая! Наш пострел везде поспел!

Я взяла экипаж и поспешила по адресу некой гранд дамы. К Анне Марии Глэмм. В приватной беседе я рассказала ей историю Марии. Та пообещала похлопотать и даже подыскать ей другой дом и семью.

Однако самым неожиданным поворотом в этом разговоре стало то, что меня, Марию и доктора пригласили на бал.

Увидев мое смущение, Анна Мария Глэмм написала какую-то записочку и прибавила:

— Это адрес моей доброй подруги. Вы можете в ближайшее время с этим письмом переехать к ней на время. Она позаботиться о Вас. А мы с вами увидимся на балу.

Я думала, как все прекрасно и мирно уладилось, но впереди нас ждало еще одно приключение.

Пока я со своей американской предприимчивостью решала стратегические вопросы Марии, в доме барина случилось вот что.

Барин, поднявшись на второй этаж и предвкушая сладость греха, постучал.

— Войдите.

— Здравствуй, Марьюшка!

— Ддддобрый день, — почти заикаясь сдавленным от страха голосом ответила Мария.

— Как поживаешь?

— Аккуратно проживаю, по расписанию.

— Марьюшка, красавица…

Барин перешел в фазу активного наступления, схватил Марию и начал целовать ее в щеки, в шею, как-то судорожно хватая ее за руки.

Я появилась на пороге комнаты вовремя. И совсем уже не невидимкой. Подпрыгнула и бросилась на барина.

Подсвечник, который барин оставил при входе, от таких моих активных прыжков упал, и комната загорелась. Сквозь дым я стала пробираться к окну. Уже кто –то кричал: «Пожар! Пожар!».

Я открыла окно, и приехавшая пожарная команда растянула свой спасительный батут. Мария и я прыгнули и приземлились на батут. Как птицы, мы вместе вылетели из клетки.

Мы приехали в дом доктора. Я наблюдала, как он говорит с Марией и выписывает ей необходимые лекарства. Такого нежного деликатного рыцарского отношения я не видела никогда. Что-то как будто екнуло у меня внутри, как будто какая -то волна. Электрический ток пронзил меня. Я никогда не видела красивых мальчиков. Я всегда считала, что это изъян — влюбляться в красавчиков. Но доктор был не просто красив. Он красивый человек во всем: в жестах, взгляде, словах, мыслях… Что со мной?

В тот вечер доктор препроводил нас в дом к Евгении Ильиничне.

Стараниями доктора Мария шла на поправку.

Наши приготовления к балу с Евгенией Ильиничной шли полным ходом. Утром кроки этикета. Днем — уроки танцев. Вечером — уроки французского. Через день мы ездили в ателье на примерку. Итак, платья готовы. И костюм доктора тоже.

Евгения Ильинична распорядилась отправить костюм и приглашение доктору.

В тот день, светлый ясный и солнечный, она пригласила меня проехаться по Москве. Мы посетили несколько храмов и Марфо-Мариинскую обитель.

По дороге домой Евгения Ильинична молчала, но потом произнесла:

— Я постараюсь посодействовать устройству Марии и доктора тоже. Он пострадал за честь Марии и лишился домов, которые он пользовал по протекции Александра Наумыча.

— Этот бал многое решит. Не сомневайтесь.

— Вы поступили как истинная Леди. Благородно! Я горжусь Вами, и если бы Вы были моей дочерью, я непременно устроила бы и Вашу судьбу самым наилучшим образом.

Когда мы подъехали обратно к дому, он показался мне до боли знакомым. Я обмерла — это же наш дом. Дом, где живёт моя мама в веке XXI-м.

— И все же, что вы хотите для себя, милая моя девочка?

— Я хочу секрет!

— Секрет?

— Да! В одном городе живет одна девушка, ее зовут Евгения. Ее назвали так в честь ее прабабушки Евгении. А у Евгении родилась дочь Мария. А у Марии родилась дочь Марина. А Марина вышла замуж за американца. Так вот американский папа говорит, что янки не плачут, а мама Марина ничего не говорит, но на одном крыле далеко не улетишь. Может есть секрет семьи?

Евгения Ильинична помолчала. Задумчиво посмотрела в небо и загадочно улыбнулась.

— Если янки не плачут, то русские не сдаются!

Когда мы подъехали к дому, у меня кольнуло сердце — это же наш дом в Москве. И Евгения Ильинична — моя прабабушка!

О Боже!

Через несколько дней случился бал. Я была в платье 19-го века. Это невероятно! Это ощущение великой женственности, силы и могущества. Вот где женская сила! В ее женственности и беззащитности. Мария тоже была хороша. Мы танцевали.

В самый разгар бала приехал доктор. Он пригласил Марию на танец. Я сначала была рада. Мне казалось, что все что делает доктор для Марии имеет исключительно терапевтический эффект и во благо Марии.

Один танец, другой танец. Они танцевали. Я видела, как он смотрел на нее.

И тут я пала духом. Я не осознала, как это случилось, но у меня полились слезы. Я не знала куда мне спрятаться. О, эти предательские слезы. Евгения Ильинична подошла и отвела меня в женскую комнату.

— Что с вами, милая? Не падайте духом! Помните, русские не сдаются! Вперед!

Во время первого в моей жизни бала я ощутила, что именно сейчас, именно в этот момент мне нужна личная сила духа.

Я никогда не испытывала подобного, но кажется я влюблена.

— Скажите, как быть, когда есть то, чего ты не можешь изменить? Время, пространство, чьи-то чувства? Когда внешне не можешь ничего поделать, потому что…

— В делах сердечного толка тоже нужна сила духа и мужество.

— Вперед! Ничего не бойся! В добрый час!

Евгения Ильинична приобняла меня. А я обнимала свою прабабушку! Она так вкусно благоухала. Мне бы флакончик духов на память. В 21–м веке трудно найти хороший парфюм.

Прабабушка подарила мне не слова, она подарила мне веру в себя и воодушевление. Я вышла в зал и пошла прямо к доктору. Склонившись в легком реверансе, и …Павел Антонович пригласил меня на танец! Это был наш с ним первый танец!

Пожар в доме барина потушили, и вечером, сидя у себя в кабинете, он размышлял: «Все — таки гнусная, скабрезная и мутная история с этой девИцей. Сирота, ну что с нее взять? А так хоть какое-то все-таки обеспечение было».

На утро барину принесли письмо. Вызывал бургомистр. Барин отправился на встречу.

Бургомистр, он же уже знакомый нам Василий Федорович Потапов, вертел в руках какой-то предмет, который мелькал очень быстро, но Александр Наумыч не смел даже взглянуть в сторону Василия Федоровича.

Наступила гнетущая пауза. Александр Наумыч смотрел в пол перед собой, но боковым зрением видел, что Василий Федорович сверлит его взглядом и хочет посмотреть ему в глаза.

— Да, кстати, милостивейший сударь, каково Ваше решение в отношении благотворительных шагов о строительстве нового детского приюта?

— Да, да, я занимаюсь этим вопросом, бумаги я передам через секретаря.

— Отлично.

— Я вот к Вам по какому вопросу, Александр Наумыч.

И Василий Федорович встал из-за стола. Александр Наумыч тоже встал. Они вместе подошли к окну.

— Присядем.

Оба присели.

Василий Федорович:

— Тут вот какая штука удивительная под названием «жизнь». У Марии Остаповой объявился дальний родственник по материнской линии. Весьма состоятельный человек, но очень в летах. Он слышал в общих чертах о судьбе Марии и захотел пожертвовать все свои сбережения от проданного в Тульской губернии имения. И существенную сумму благодетелям своей внучатой племянницы Марии Остаповой. Но Вы, насколько я осведомлен, не были ее опекуном?

У барина Александра Наумыча застучало в висках, мутное чувство поднялось вверх к горлу, а ноги стали ватные, он начал задыхаться.

— Да что Вы, голубчик, Александр Наумыч?!

Василий Федорович позвонил в колокольчик. Дверь открыли.

— Воды и коньяка, быстрее!

Александр Наумыч залпом выпил стакан воды и забыв все этикеты, опрокинул и рюмку коньяка.

Василий Федорович продолжал:

— Александр Наумыч, Ваши дела идут хорошо, Вы уважаемый человек. Давайте сделаем благое дело. Мы то уже в летах, ну сколько еще нам отпущено? Ну на что нам эти денежные знаки? А?

При словах «денежные знаки» сознание вернулось к Александру Наумычу, и он сдавленным голосом спросил:

— В чем вопрос?

— Прошу Вашего пожертвования на строительство приюта для сирот из части пожертвования за Марию Остапову. Вы согласны?

— Непременно, — отчеканил Александр Наумыч.– Все будет готово к вечеру.

— Вот и славно. А я, знаете ли, мой любезнейший, ни на минуту не сомневался в Вашем благородстве. Разрешите откланяться?

— Будьте здоровы.

Спускаясь по лестнице, одна единственная мысль стучала в висках Александра Наумыча: «Как же я мог так просчитаться с этой девицей?».

По возвращении домой, его ждало несколько писем и записок в кабинете: от Павла Антоновича, который просил расчет, еще несколько из присутственных мест, и еще одно письмо, подписанное В. П. Остапов.

Его-то он вскрыл первым делом.

«Любезнейший государь! Не имею чести знать Вас, но из приюта и далее по моим письменным запросам из дирекции училища меня уведомили, что Вы и Ваша семья приняли мою внучатую племянницу Марию Остапову. Благослови Вас Господь! Нижайший поклон!

Человек я уже в летах. А имение мое прекрасное. Но силы уже не те. Имение было продано, и я хотел бы передать мои сбережения Марии Остаповой до ее совершеннолетия и замужества по воле Господа. Надеюсь, увижу ее в Санкт-Петербурге в полном здравии. Премного Вам благодарен. Винокентий Петрович Остапов.

12 ноября 1898 год проездом в Санкт –Петербург».

— Федор! — крикнул барин

— Да!

— Бумаги мне, перо, чернильницу, чаю и сигары, живо!

Приготовив все бумаги и неотложные документы, барин как-то судорожно приводил все свои дела в порядок.

Федор стоял здесь же, как солдат. Барин что-то подписывал, перекладывал и командовал, какие бумаги в какую стопку.

— Расторопней, Федор, расторопней! Быстрее, живее, еще чаю, что не видишь у барина чай остыл?!

— Сию секунду! — И уже немолодой Федор нес еще чаю и еще сигар.

— Федор, еще чаю! Да послаще!

— Барин, помилуйте, уже десять чашек сегодня.

Барин прихлопнул рукой по столу.

— Как скажете, хозяин, хозяин — барин, –- вздыхая, ласково и чуть не плача пролепетал Федор и зашаркал на кухню.

Барин встал, подошел и сел в кресло. Оглядел комнату. Со стен смотрели пейзажи, фрукты и художественные стилизации.

Федор вернулся с чаем.

— Барин! Вот и чай! — хотел было шуткой –прибауткой смягчить напряжение, висевшее сегодня в кабинете.

— Федор, голубчик, открой окно.

— Да, уж, надымили Вы сегодня барин в о с о б е н н о с т и, — заботливо произнес Федор.

Барин оглядел комнату: «Как странно все это выглядит, будто эта комната ему совсем не знакома, и что комната эта не его, а чья –то, чужая». Вещи, картины, вазы, статуи и статуэтки заполняли его кабинет. Все эти вещи как-то душили его. Чего-то здесь не хватает. Чего? Барин закрыл глаза.

— Барин! Барин! Александр Наумыч! Глаша, сюда! Барину плохо!

Барин впал в забытье и ушел в свое далекое воспоминание.

Вот он совсем маленький. Ребенок. Играет на скрипочке. У его папы амур с гувернанткой-немкой.

Далее какая-то громкая сцена между родителями. Крик. Мать его в бессилии разбивает его скрипочку об пол.

Болезнь и смерть маменьки. Учеба. Пирушки… Все как в тумане. Женитьба. Вокруг люди, которые дают деньги в рост. Люди, которые одержимы алчностью и похотью. Люди, которые превратили его в бездушную счетную машину. И тут она… Мария. Она идет с букетом белых лилий. И несет с собой скрипочку. Кладет ее бережно, а на нее — букет белых лилий.

В тот вечер после бала Евгения Ильинична подарила мне флакончик духов и часы на цепочке.

Я отправилась в дом барина за мячом. В одной из комнат я снова увидела знакомое Зеркало Эпохи. Оно живое.

— Вы можете вернуться!

— Как я теперь могу вернуться, если мое сердце будет жить здесь?

— У вас есть еще один день!

— Я не хочу уезжать! Здесь мой дом и люди, которых я люблю!

— У Вас есть еще один день!

Федор встретил меня учтиво и позволил забрать мяч. Он сообщил, что барин уехал из Москвы, и он тоже скоро поедет вслед за барином.

Бургомистру Василию Федоровичу я подарила томик стихов.

Преподнесла цветы Анне Марии Глэмм.

Я зашла в храм, где мы с Марией впервые увидели друг друга, поставила свечи и впервые помолилась. Я просила о любви. Взаимной любви.

Я вышла и поехала к дому, где жил Он… Доктор. Павел Антонович.

— Вы? Какая радость! Проходите!

— Доктор! Антон Павлович! Мой русский и мой акцент может помешать мне сказать…

— Слушаю Вас! Я весь во внимании.

— Доктор… Вы могли бы вылечить любого… я знаю…

— ?

— Но есть то, что вылечить нельзя… Это Время… Я не властна над временем, но я могу делать выбор.

— Чем я могу помочь Вам?

— Вы не можете мне помочь… Вы… я встретила Вас здесь. Одно Ваше слово… одно ваше «Да», и я останусь здесь с Вами навсегда и последую за Вами куда бы Вы не пошли и не поехали…

— Евгения… Я должен признаться и Вам тоже. Кажется, я впервые полюбил…

— Да!

— Я встретил ту, ради которой я мыслю свою жизнь, как целое, как большой смысл!

— Да!

— Ради которой я готов преодолевать все тяготы жизни!

— Да, и я тоже!

— Я обязан Вам своему счастью!

— И я!

— Мария поступила Вашими молитвами и стараниями Евгении Ильиничны на курсы сестер милосердия, и я надеюсь, смею надеяться, что Мария примет мое предложение руки и сердца, и я смогу быть верным другом и любящим мужем. Я всецело обязан Вам своему счастью…

…..

— Могу я вас просить о танце? Как тогда на балу?

Мой герой танцевал со мной прощальный танец. Мне показалось, что вечность открыла небо, и я где-то в глубине души ощутила всем сердцем то, что я когда — то где-то услышала: «Браки заключаются на небесах…».

Когда я открыла глаза, я увидела несущихся в диком темпе и ритме людей. Куда они так спешат? Кажется, я снова там, откуда я стартовала, век XXI-й: Москва, улица Тверская.

Если идти направо, то снова к Маяковке. А если налево, то к Спасской башне на Красную площадь.

Куранты бьют три по полудню. Бум! Бум! Бум!

Мимо прошла пара — Он и Она. В руках она держит букет белых лилий, наверное, от него. Подарок.

Часть третья. Русские не сдаются!

Мама вернулась из командировки через три дня.

Я вернулась из XIX-го века тоже из командировки.

— Как ты провела время, милая?

— Даже словами не передать!

— Правда? Ты провела его с пользой?

— Мама, а ты знала секрет нашей семьи?

— Какой? Янки не плачут?

— Нет. Другой.

— Какой?

— Русские не сдаются!

Мои каникулы в Москве у мамы подошли к концу.

Я возвращаюсь к папе с большим секретом внутри меня.

Сейчас я нужна своему папе. Ему нужна моя победа в матче кубка колледжа. Ему нужна наша с ним победа.

Папа нанял мне индивидуального тренера по баскетболу. Чемпионку.

Я выучила все баскетбольные термины. И даже историю баскетбола. Мой тренер Хелен говорит: «If you don’t know where your legs grow from, you are a rootless person — you don’t have a core» / Если ты не знаешь откуда ноги растут — ты бескорневой человек, у тебя нет стержня. Ты должен знать свои корни/.

Еще я изучаю историю России. Внутри я приняла решение. Я вернусь в Россию. Буду поступать на журфак МГУ.

Иногда было очень трудно. Тренинг и муштра казались слишком жесткие. Но я знала, русские не сдаются. Это придавало мне сил.

В конце последнего учебного года в колледже тренер вернула меня в команду Катарины. Через две недели состоялся исторический матч в нашей семейной истории.

В этот день все было как обычно. Девочки с шариками, цветы и музыка. Я не знала, приедет ли папа. Я подумала, что он не приедет, как и тогда. И игра была сначала вялой и пресной.

Но потом команда соперников начала атаковать.

Моя прыгучесть пришлась как раз кстати. Я сфокусировалась на технике. Убрала личные прошлые обиды на Катарину.

Сейчас мы в связке, и нам надо выиграть. Бросок, еще бросок. Игра становится жаркой.

«Громила-Голиаф» начала атаковать нас. Делала подсечки. Я уворачивалась. Включился какой-то неведомый азарт.

Я уже не думала о технике. Я думала о докторе. О Марии. О том балу, где я была настоящая на все сто!

Бросок и еще бросок. Счет выровнился.

Небольшой перерыв. Я взглянула на трибуну. Все родители моей команды на месте. Ничего. Папа занят. А мама все время в командировках. Второй тайм. Жарко. Бросок и еще бросок. «Громила» и ее команда атакует и показывает всем наглые повороты. Но я не сдаюсь. Мы вместе с Катариной начинаем свою игру.

Бросок и еще бросок. Громила делает подсечку, и Катарина падает с воплем. Ей больно. Ее вместе с Громилой удаляют с площадки.

Оглянувшись, Катарина всем видом показывает мне, что ее не надо жалеть и бросает мне фразу: «Янки не плачут!».

И вдруг внутри меня я услышала голос моей прабабушки: «Русские не сдаются!» Третий тайм был еще жестче. Трудно было предугадать исход этой игры. До конца матча 10 минут! Бросок! Мимо!

Рев в зале, и вдруг я услышала папин голос: «Джеееейн! Янки не плачут!». А потом я услышала женский голос, который кричал во все горло: «Дочка! Держись! Русские не сдаются!».

Это были мои мама и папа. Вместе. Сюрпризом. Я никогда не понимала, как эти люди могли быть вместе. Но, наверное, здесь кроется какая-то тайна. В этот день мы победили. Я забросила в сетку двадцать мячей против двенадцати наших соперников. Игра закончилась. Скоро выпускные экзамены.

Но теперь мне ничего не страшно.

Ведь я знаю секрет: Русские не сдаются!

Помните тот эпизод по телику про касаток? Это был знак. Семья — это семь твоих я, собранных вместе в кулак, как одна сила вместе, чтобы одерживать на жизненном пути победы!