Оглавление

«Каждый из нас живёт между тем, что было, и тем, что могло быть. Эта книга — попытка услышать этот промежуток. Если ты узнал в этих строках себя — значит, часть этой истории уже написана тобой. Где-то в нём звучит и твой голос.»

Часть 1: Симфония разбитых надежд

Любовь — это коварные чувства. Она может возвысить человека, но так же стать причина огромной боли.

Прошлая любовь, убивает нас. Когда ты цепляешься за неё, за обрывки воспоминаний, как спасительную соломку. И каждый день становится битвой между забытье и надеждой, оставляя шрамы, которые мы пытаемся скрыть, под улыбками и новыми встречами.

Может быть, однажды мы найдём в себе силы отпустить её и начать дышать снова.

Прошлая любовь убивает нас, но в каждом шаге, отчаяния таится шанс начать все сначала… Или, может, просто научится дышать сквозь пепел того, что когда-то горело так ярко.

Монте-Белливье — небольшой, уютный городок, затерянный среди живописных холмов и лесов. Его атмосфера пропитана спокойствием и умиротворением, словно время здесь течёт медленнее, позволяя жителям и гостям наслаждаться простыми радостями жизни. Это место, где можно найти утешение, вдохновение и, возможно, даже начать всё заново.

По узким улочкам города проезжал роскошный серый Бентли, своим блестящим кузовом и мощным, но плавным движением притягивая взгляды прохожих. Его присутствие на дороге словно подчёркивало статус владельца.

За рулём сидела Виктория. Её взгляд был устремлён вперёд, но в глубине глаз отражалась лёгкая тревога. Она возвращалась к родителям с большой новостью — новостью, которая должна была изменить её жизнь.

Машина свернула на широкую аллею, ведущую к роскошному дому, расположенному на окраине города. Перед ними распахнулись массивные ворота, открывая вид на ухоженные сады и аккуратно подстриженные газоны. На пороге Викторию уже ждали родители. Маргарет, как всегда, не удержалась и первой бросилась к дочери, крепко обняв её, словно боялась, что та снова исчезнет на долгие месяцы.

— Виктория, дорогая! — Как же мы скучали!

Чуть позади стоял её отец — Фред. Высокий, с чуть поседевшими висками, он смотрел на дочь с мягкой улыбкой, в которой сквозила гордость и лёгкая грусть. Он не спешил, позволив жене первой напиться счастьем встречи, а затем лишь тихо произнёс:

— Добро пожаловать домой, Виктория.

Она обняла их обоих, ощущая знакомое тепло, запах родного дома, которое ни с чем нельзя было спутать. Дом встретил её тишиной и уютом. В просторной гостиной всё оставалось почти так же, как она запомнила: старые картины на стенах, мягкий диван у окна, часы с медным маятником, отмерявшие время в привычном ритме. Казалось, будто годы не тронули это место.

Маргарет, заметив блеск в глазах дочери, мягко провела её в столовую, где уже был накрыт стол. На лице матери играла улыбка, но взгляд выдавал нетерпение. Она знала: Виктория не приехала просто так.

— Ну же, не томи нас, — наконец заговорила Маргарет, сложив руки на коленях. — Ты всегда приезжаешь с какой-то новостью. И я вижу по твоим глазам — она большая.

Виктория глубоко вдохнула. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Ей вдруг стало страшно произнести эти слова — они звучали слишком весомо. Но всё же она собралась и, встретив взгляд матери, произнесла:

— Я… я выхожу замуж.

В комнате воцарилась тишина. Лишь старые часы продолжали мерно отсчитывать секунды. Маргарет на миг застыла, затем её лицо озарилось радостью, и она вскочила, заключив дочь в объятия.

— О, Виктория! — её голос был полон восторга. — Какая же это счастливая новость!

Фред, — впервые за долгое время рассмеялся так искренне, что даже морщинки у глаз заиграли по-мальчишески.

— Ну вот, — сказал он, хлопнув ладонью по столу, — это нужно отметить! Свадьба нашей дочери — самое большое счастье.

Маргарет сияла от гордости, не сводя взгляда с Виктории. В её глазах блестели слёзы радости, и она то и дело касалась руки дочери, словно проверяя, что та действительно рядом.

— Я так мечтала услышать эти слова, — призналась она, улыбаясь. — Наконец-то ты нашла того, с кем готова идти дальше.

Фред поднялся и обнял Викторию, чуть крепче, чем обычно. В его голосе звучало торжество, смешанное с облегчением:

— Ты выросла, малышка. И мы счастливы видеть, что ты счастлива. Сегодня вечером мы устроим настоящий семейный праздник.

Наступил вечер. В доме ожили старые традиции: на большом дубовом столе в столовой появился ужин, приготовленный заботливыми руками Маргарет. Запечённая утка с яблоками, ароматный картофель с розмарином, домашний хлеб и бутылка красного вина, которую Фред достал из своего погреба — он хранил её на «особый случай».

За столом царило оживление. Смех, воспоминания и тёплые истории наполняли дом, словно стирая границы между прошлым и настоящим. Виктория ловила себя на мысли, что давно не чувствовала такой гармонии: всё вокруг дышало уютом и семейным счастьем.

— За новое начало, — поднял бокал Фред, его голос звучал торжественно, но мягко. — За то, чтобы в твоей жизни, Виктория, всегда было место радости.

— За Викторию, — добавила Маргарет, улыбаясь, и их бокалы встретились лёгким звоном.

Когда первые блюда были съедены и вино немного раскрепостило разговор, Маргарет склонилась к дочери, её глаза светились любопытством и нежностью:

— Дорогая, как дела у Лоренцо? Мы так давно его не видели.

— У него всё хорошо. Он открыл свой бизнес — занимается машинами шестидесятых годов. Представляете, он скупает старые модели и восстанавливает их до блеска.

— О, это прямо в его духе, — с теплотой отозвалась Маргарет. — Всегда умел доводить до совершенства всё, за что брался.

Фред, разливая вино по бокалам, кивнул и добавил:

— Значит, человек с руками и головой. Это радует.

Виктория чуть заметно улыбнулась, проведя пальцем по краю бокала:

— Сейчас он очень занят, поэтому приехать не смог. Но позже… позже он обязательно будет здесь.

В комнате воцарилась короткая пауза — доброжелательная, но полная какой-то скрытой тени. Маргарет снова коснулась руки дочери и тихо сказала:

— Мы будем ждать его, как и всегда.

Ужин подошёл к концу. Стол постепенно опустел: бокалы с вином оставили рубиновый след на скатерти, свечи догорали, а смех и оживлённые разговоры растворились в уютных стенах дома. Маргарет убирала посуду, напевая себе под нос старую мелодию, Фред задержался в столовой чуть дольше обычного, поглядывая на дочь так, словно хотел что-то сказать, но передумал.

Виктория же, чувствуя лёгкую усталость от дороги и множества эмоций, вышла на веранду. Вечер был прохладным, и она набросила на плечи мягкий плед, который всегда ждал её здесь, на деревянном кресле-качалке у канала.

Перед глазами раскинулся Монте-Белливье в ночной тишине. Вода в канале отражала лунный свет, воздух был свежим, наполненным запахом влажной травы и ночных цветов.

Виктория устроилась поудобнее и подняла взгляд к небу. Над головой мерцали звёзды — холодные, далёкие, но такие вечные. Ей казалось, что они знают больше, чем люди: все тайны, все истории, все несказанные слова.

Она глубоко вздохнула. В груди поселилась странная пустота, смешанная с тревогой и сладкой тоской. В этот момент лёгкий ветер тронул её волосы, и Виктория улыбнулась сама себе — с той тихой, чуть усталой улыбкой, с которой улыбаются только в такие вечера, когда остаёшься наедине с вечностью.

Виктория сидела на веранде, укрывшись пледом, и всё ещё смотрела в звёздное небо, когда за её спиной послышался тихий скрип двери.

— Ты ещё не спишь? — прозвучал знакомый голос Фреда.

Она обернулась и улыбнулась. В руках у отца была старая коробка, потемневшая от времени. Он осторожно поставил её рядом с креслом дочери и сам сел напротив, на низкий стул. В его движениях не было суеты — лишь спокойствие и какой-то особый смысл.

— Разбирал кладовку, — сказал он, задумчиво поглаживая крышку коробки. — Нашёл кое-что, что принадлежит тебе. Думал, захочешь посмотреть.

Виктория с любопытством приподнялась и открыла крышку. Первое, что она увидела, — старые фотографии. На одной из них она и Сара — её давняя подруга — смеются, сидя за столом из одних баров. Лица юные, беззаботные, глаза горят счастьем. На другой они держат в руках мороженое и нарочито строят смешные гримасы в камеру.

Виктория не смогла сдержать лёгкую улыбку.

— Боже… я уже и забыла про это, — прошептала она, проводя пальцем по выцветшему снимку. — Мы были такими… живыми.

Она перебрала ещё несколько фотографий, и вдруг под ними обнаружила конверт. Пожелтевшая бумага, слегка надорванный край, почерк, который сердце узнало мгновенно.

Виктория застыла. Пальцы её дрогнули, плед соскользнул с плеч. Она смотрела на конверт так, будто боялась к нему прикоснуться.

Конверт лежал у неё на коленях, и даже лёгкое дуновение ветра не могло отвлечь от тяжести, нависшей в воздухе. Отец всё ещё был рядом — тихо смотрел на дочь, будто чувствовал, что вторгается в пространство, которое принадлежит не ему.

— Спасибо, пап, — мягко сказала Виктория, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Иди отдыхай… Скоро и я лягу.

Фред задержался на секунду, будто хотел что-то сказать, но передумал. Его глаза наполнились теплом и заботой. Он слегка улыбнулся, коснулся её плеча и произнёс:

— Спокойной ночи, моя девочка.

Она ответила лёгкой улыбкой, глядя, как он медленно уходит в дом. Дверь тихо закрылась, оставив после себя только мягкое потрескивание фонаря на веранде и шорох листвы.

Она знала, что стоит лишь открыть письмо — и прошлое, тщательно спрятанное под слоями новых забот, вырвется наружу.

В груди поселился страх, перемешанный с тоской и странным любопытством.

— Глупо, — прошептала она, усмехнувшись самой себе. — Столько лет прошло… зачем я вообще держу это?

Но руки уже не слушались. Пальцы осторожно поддели край конверта. Бумага чуть хрустнула — и это тихое, почти неуловимое звучание будто разрезало ночь надвое.

Она развернула письмо. На выцветшем листе чернила местами расплылись, но почерк остался узнаваемым, первое слово заставило дыхание сбиться.

Виктория провела дрожащей рукой по строчкам письма, словно пыталась ощутить его голос через бумагу. Луна тихо освещала её лицо, а слова, написанные чернилами давних лет, будто оживали в воздухе.

«Сегодня я пишу тебе, чтобы попрощаться. Это письмо даётся мне нелегко, ведь ты была частью моей жизни, частью меня самой. Мы делили радости и печали, смеялись и плакали, строили мечты и надежды. Я не хочу, чтобы ты думала, что это письмо — признание поражения или конец всего. Нет, это просто признание того, что наши пути, к сожалению, больше не совпадают. Я все испортил тогда, и в прошлое уже не вернуться, прости меня.»

Она отложила письмо, и несколько секунд просто сидела, глядя в пустоту. Ветер тронул пряди её волос, и вдруг всё вокруг будто изменилось. Шорох листвы превратился в детский смех, запах ночного сада — в аромат свежескошенной травы. Прошлое медленно оживало.

Я тогда была подростком — шестнадцать, может, семнадцать. Мы только переехали в Монте-Белливье. Всё казалось новым, непривычным и немного волшебным. Дом стоял на окраине — белый фасад, старые липы вдоль дороги и ржавые ворота, которые всегда заедали. Мама радовалась каждому мелочному цветку, а отец смеялся, говоря, что теперь у нас «дом с историей».