Глава 1

Четыре всадника Апокалипсиса

…Иди и смотри.

Откр. 6:1

1

Чума (Мор)

 

И вот перед взором моим – белый конь.

У всадника был в руке лук,

а на голове венец, которого он был удостоен.

Он вышел как победитель,

устремленный к новым победам.

 

Откр. 6:2

За два года до начала Первой мировой войны в Российской империи на учете состояло 13 млн инфекционных больных с разной степенью тяжести протекания болезней. Однако санитарные службы и Российское общество Красного Креста имели масштабные организационные и материальные ресурсы и не допускали катастрофического распространения смертельных болезней.

С началом войны (1914) ситуация заметно изменилась в силу неблагоприятной санитарно-эпидемиологической обстановки на фронтах. Первые крупные вспышки заболеваний произошли в 1915 году в городах, которые принимали раненых и военнопленных (Астрахань, Калуга, Самара, Саратов и Царицын). С августа 1914 по сентябрь 1917 года дизентерией заболело 64 264 человека, холерой – 30 810, брюшным тифом – 97 522, сыпным тифом – 21 093, возвратным тифом – 75 429 человек[21].

С разрушением государственной системы здравоохранения в результате революции эпидемии вырвались наружу. Начиная с 1917 года всадник на белом коне вел себя как победитель – мор населения приобретал все более чудовищные масштабы. Солдатами этого всадника были тиф, холера, оспа, скарлатина, малярия, чахотка, дизентерия, чума, сифилис и испанский грипп («испанка»). Наиболее свирепыми из них были тиф и «испанка».

Самую большую жатву эпидемии собрали во время Гражданской войны. В противостоящих друг другу армиях катастрофически не хватало врачей, вакцин и лекарств, медицинских инструментов, бань и дезинфекционных аппаратов, гигиенических средств и белья. Зимой 1917/1918 гг. миллионы солдат развалившейся русской армии ринулись с фронта по домам, эшелонами разнося заразу по всей стране. Это тут же сказалось на гражданском населении и беженцах, с которыми военные контактировали, – массово болели прежде всего в городах, перенаселенных и грязных вследствие миграций и развала городского хозяйства.

Помимо своих же солдат активными распространителями заразы стали еще и военнопленные: в русский плен попало от 2,2 до 2,9 млн австро-венгерских, немецких и турецких солдат. Большую часть их отправили в восточные губернии европейской части России, на Урал и в Сибирь. Число беженцев в 1915 году достигало 3–4 млн человек, а в 1917 году – 10–15 млн[22]. В середине 1915 года беженцы были зарегистрированы в 39 губерниях. В империи беженцев регистрировали, после Октябрьского переворота единого учета не было.

Достаточно высокой в тот период была заболеваемость тифом[23]: брюшной был зарегистрирован в 107 местах, сыпной – в 43 и возвратный – в 25[24]. Постоянными очагами болезни были большие города и промышленные районы страны. Тиф считался заболеванием представителей социального дна, обитателей ночлежных домов и притонов. До войны создание и развитие земской медицины, усилия Российского общества Красного Креста способствовали снижению эпидемиологической опасности. Основными методами борьбы с тифом были изоляция больных и проведение дезинфекции в очагах.

Однако в условиях хаоса, массовой миграции и Гражданской войны значительная часть населения оказалась в санитарных условиях гораздо худших, чем в царских ночлежках, а о массовых противоинфекционных мероприятиях никто и не вспоминал.

Проводником распространения болезни стал железнодорожный транспорт – вследствие санитарного состояния вокзалов и отсутствия эпидемического контроля в условиях постоянного потока беженцев. Ситуация усугублялась интенсивным использованием железных дорог для передвижения частей воюющих армий. Например, только в 1920 году Красной Армией по железным дорогам было переброшено 20–25 млн человек с обозами, артиллерией, боеприпасами[25].

Заметный вклад в распространение инфекционных заболеваний внесли концентрационные лагеря, где большевики содержали военнопленных, заложников из числа гражданского населения и «прочих контрреволюционных элементов» в условиях высокой скученности, голода, холода, без медицинской помощи. Отдельной проблемой последствий Октябрьского переворота и Гражданской войны стали беспризорники – свыше 7 миллионов детей, оставшихся без родителей, которые погибли или потерялись в хаосе революционных событий. Заболеваемость и смертность среди беспризорников были очень велики, так как никакой медицинской помощи они не получали.

Число больных сыпным тифом в 1918–1920 годах оценивалось в 25 млн человек. На пике эпидемии в 1919 и 1920 годах средний показатель заболеваемости в России на 100 тыс. жителей достигал соответственно 3380 и 3360 при максимуме 6018 в центрально-земледельческом районе страны[26].

Вслед за сыпным тифом шло распространение возвратного тифа. Если в 1918 году заболело 17 тыс. человек, то в 1919 году – уже 251 тыс., в 1920 году – 776 тыс., максимум наблюдался в 1922 году – 1505 тыс. больных[27].

Исследователи сходятся во мнении, что тифом в 1919–1923 годах переболели не менее 20 млн человек, умерли – не менее 10 млн[28]. Среди известных в то время людей жертвами тифа стали сестра В. И. Ленина Ольга, американский журналист Джон Рид (автор книги «Десять дней, которые потрясли мир»), Владимир Пуришкевич (один из лидеров монархической организации «Союз русского народа»). В 1926 году в возрасте 30 лет от брюшного тифа скончалась известная русская революционерка, дочь выдающегося правоведа Михаила Рейснера, писательница и дипломат Лариса Рейснер.

В 1918–1922 годах была отмечена вспышка холеры: в 1918 году переболело 41,1 тыс. человек, в 1920 году – 32,1 тыс., в 1921 году – 176,9 тыс.; в 1922 году вспышка пошла на убыль и число заболевших составило 82,9 тыс. человек, а к 1924 году холера практически прекратилась[29].

Очень тяжелое течение приобрела дизентерия, которая шла волнами. Повысилась заболеваемость натуральной оспой. По некоторым данным, 2,5 млн человек умерли от малярии и более 0,5 млн – от дизентерии[30].

В истории человечества «испанка» по числу заболевших и умерших была самой тяжелой пандемией вируса гриппа. Она протекала около трех лет (1918–1921), и ею было заражено до трети населения Земли (550 млн человек)[31]. От 50 до 100 млн человек умерло[32]. То есть смертность среди заболевших составила от 3 % до 20 %[33].

Первые сведения об «испанке» в России датируются августом 1918 года, а география ее распространения показывает, что по городам и весям бывшей Российской империи грипп распространялся с юга или юго-запада. Первоначально эпидемия разразилась на территории Украины[34], куда ее занесли немецкие солдаты и так называемые мешочники – те, кто через линию германо-российского разграничения вез в индивидуальном порядке в голодные города муку, сахар, сало и другие продукты.

Параллельно и так же стремительно «испанка» проникала в Россию с вводом войск Антанты.

Медикам всего мира эта новая болезнь была совершенно неизвестна, они не понимали, как ее лечить. Лекарства от простуды были неэффективны, да их, в общем-то, тоже не было. Подавить кашель и стимулировать работу сердца пытались с помощью наркотических препаратов, таких как героин, кодеин и дионин (этилморфин). В Красной Армии, равно как и в белых формированиях, заболевших «испанкой» не выделяли в отдельную категорию, часто ставили им самые разные диагнозы, в том числе тиф.

Понятно, что никакого учета погибших от «испанки» не велось ни у красных, ни у белых. Архивные материалы сохранились минимально. Однако если экстраполировать мировые данные о смертности от этой разновидности гриппа хотя бы по минимуму (3 % от всего населения), то эта эпидемия должна была собрать на территории бывшей Российской империи (без Польши и Финляндии) обильную жатву – только умерших никак не могло быть меньше 4,4 млн человек. Скорее всего, больше, учитывая полное отсутствие противоэпидемиологических мероприятий.

Таким образом, число жертв всадника на белом коне составляет не менее 15 млн человек.

Впрочем, не стоит забывать, что эпидемии проходили на фоне голода и устойчивого стресса у большинства населения в свете происходящих событий. Ни то ни другое не способствует сопротивляемости организма инфекции. Неизвестно, в какой точно мере голод повлиял на естественную убыль населения и в какой степени проблемы с продовольствием повышали смертность инфекционных больных. Какое число жертв продовольственных затруднений погибло от истощения, а какое – от болезней, которые они могли бы пережить при нормальном питании и хорошем иммунитете, подсчитать невозможно. Сведения о смертности в сельской местности в годы войны отрывочны, чуть лучше отражена ситуация в крупных городах.

Так что неизбежно существует наложение числа жертв всадников на белом и вороном конях. Кроме того, часть умерших от эпидемий могла быть причислена и к боевым потерям среди военнослужащих обеих армий. Сотни тысяч человек умирали без медицинской помощи, без установления причин смерти.

Поэтому разделить убыль населения (общие демографические потери России, включая убитых военных и гражданских, умерших от эпидемий, голода, террора, эмиграции, нерожденных (потенциальных) детей и т. д.) в ходе Великой русской революции среди всех четырех всадников вряд ли возможно. Всего такая убыль оценивается учеными в 20–24 млн человек[35].

Эпидемия тифа оказывала непосредственное влияние на ход Гражданской войны.

Например, на Кавказе Красная Армия сдавала позиции не столько под натиском белых, сколько от распространения тифозных вшей. Из-за тифа численность красных войск на Северном Кавказе сократилась со 150 тысяч бойцов до 90 тысяч. В результате группировка войск Красной Армии была разгромлена частями генерала Петра Врангеля. В плен попало свыше 31 тысячи красноармейцев – практически все уже больные тифом. На станциях и разъездах стояли брошенные эшелоны, где лежали забившиеся в вагоны больные вперемешку с трупами. В итоге победа досталась белым в комплекте с тифом, который стал собирать смертоносную жатву и с них. Сам Врангель в январе 1919 года свалился в тифозном бреду[36].

В 1918–1920 годах в действующей армии заболело тифом и прочей заразой свыше 3 миллионов красноармейцев, да еще свыше 700 тысяч заболело в военных округах. В итоге заболевшие составляли до 75 % потерь РККА[37].

Но если больных тифом в Красной Армии хотя бы как-то удалось подсчитать, то сколько их было в армиях белых, в отрядах самостийных командиров и, главное, среди мирного населения – можно лишь гадать. Победитель Колчака Тухачевский получил сплошное царство тифа от Омска до Красноярска[38] и в итоге сам переболел. Эпидемия охватила всю 5-ю армию красных, унеся больше жизней, чем собственно боевые действия.

Всадник на белом коне косил обе армии без разбора по принципу «чума на оба ваши дома». Подкосил одну армию – побеждает другая, но, взяв пленных и заняв территорию противника, тут же получает эпидемию, и тиф косит уже победоносную армию. В конечном счете верх одержал вовсе не тот, у кого лучше была система санитарно-медицинского обеспечения, а тот, кто имел возможность выставлять новые и новые человеческие ресурсы, в буквальном смысле завалив противника телами. У красных таких ресурсов оказалось значительно больше.

Нельзя сказать, что и те и другие полностью пренебрегали борьбой с эпидемиями.

Руководители Белого движения и их гражданские союзники пытались поддерживать сохранившуюся земскую и городскую медицину образца января 1917 года. На территориях, занятых белыми армиями (Крым, некоторые регионы Сибири, Туркестан, Армения и др.), использовались ресурсы медицинских и военно-медицинских ведомств, Красного Креста, Союза городов, Земского союза, органов самоуправления. С их участием открывались эвакуационные и врачебно-питательные пункты, военные госпитали. Определенное внимание уделялось гигиене. Было открыто некоторое количество бань с возможностью не только помывки, но и дезинфекции вещей, которые бесплатно обслуживали военных, беженцев и беднейшее население. Однако политическая и военная нестабильность на этих территориях, слабость или отсутствие централизованных структур по управлению медицинскими мероприятиями негативно отражались на эффективности борьбы с эпидемиями. Противостоять им такая разрушающаяся система не могла.

Большевики хорошо понимали, что тифозная вошь вполне в состоянии загрызть молодую и еще очень слабую Советскую власть. «…Нельзя представить себе того ужаса, который происходит в местах, пораженных сыпным тифом, когда население обессилено, ослаблено, нет материальных средств, – всякая жизнь, всякая общественность исчезает. Тут мы говорим: “Товарищи, все внимание этому вопросу. Или вши победят социализм, или социализм победит вшей!”»[39].

Поначалу Советы следовали принципам децентрализации управления здравоохранением, недопустимости вмешательства центра в медицинскую помощь на уровне местного самоуправления. Однако уже 11 июня 1918 года вопрос об образовании центрального органа – Народного комиссариата здравоохранения (Наркомздрава) – был утвержден в Совете народных комиссаров (Совнаркоме, СНК). Наркомом стал Н. А. Семашко. Впрочем, сеть региональных органов полностью отсутствовала, так что говорить о системе противодействия эпидемиям не приходилось. К тому же наблюдалась массовая нехватка врачей, которые, как и большинство интеллигенции, Октябрьский переворот не воспринимали и сотрудничать с большевиками не рвались.

Было выпущено огромное количество различных нормативных актов и распоряжений[40], но в основном деятельность Наркомздрава сводилась к призывам к населению соблюдать санитарно-гигиенические правила. Население эти заклятья в основной своей массе не слышало либо воспринимало как издевательство, поскольку бани не работали из-за отсутствия топлива, мыло достать было невозможно, постирать вещи – негде, а приобрести новые – вообще нереально. В отместку вшей стали называть «семашками», а «словить семашку» означало заболеть тифом.

Была создана Центральная чрезвычайная комиссия по борьбе с эпидемиологическими заболеваниями. Декрет «О мероприятиях по сыпному тифу»[41] предусматривал привлечение к борьбе с эпидемией всех врачей и медработников, предписывал в первую очередь удовлетворять требования о выделении помещений под заразные бараки и госпитали, снабжать продовольствием больничные и санитарные учреждения, обеспечить срочное снабжение населения, армии и флота бельем и мылом, принять меры по очистке мест массового скопления населения (ночлежные дома, постоялые дворы, тюрьмы, железнодорожные станции, гостиницы, казармы, сборные пункты, театры, чайные, столовые).

В губернских центрах с целью решения задач, поставленных декретом, были созданы специальные комиссии с широкими полномочиями, получившие название чрезвычайных санитарных комиссий.

В соответствии с декретом СНК РСФСР «О санитарной охране жилищ»[42] от 18 июня 1919 года для санации очагов инфекции в местах проживания был установлен жилищно-коммунальный надзор. 8 ноября 1919 года была создана Особая всероссийская комиссия по улучшению санитарного состояния Республики при Наркомздраве РСФСР, которой были предоставлены полномочия по проведению санитарно-гигиенических мероприятий, направленных на оздоровление окружающей среды.

Некоторые усилия в предписанных направлениях, безусловно, предпринимались, однако носили фрагментарный и локальный характер. В то же время жилищная политика большевиков (так называемое уплотнение – изъятие жилья у богатых и заселение площадей семьями рабочих и красноармейцами) приводила к высокому уровню заражения. Не способствовало борьбе с эпидемией преследование врачей как классовых врагов, а также изъятие продовольствия у населения даже в условиях голода.

В общем, создать централизованную эффективную санитарно-эпидемиологическую службу в ходе Гражданской войны не удалось. Это было сделано значительно позднее.

Эпидемия тифа в стране завершилась в 1923 году, хотя до середины этого десятилетия всадник на белом коне еще гарцевал, а заболеваемость в городах оставалась значительной.

2

Война (Брань)

 

И вот передо мной другой конь.

Этот был огненно-красный.

Всаднику на нем дано было

лишить живущих на земле мира,

чтобы убивали люди друг друга.

Огромный меч был дан ему.

 

Откр. 6:4

Всадник на огненно-красном (или рыжем) коне прискакал в Россию задолго до революции – в 1914 году, когда началась Первая мировая война. Людские потери империи убитыми составили 511 068 человек, пропавшими без вести – 264 301 человек[43], что примерно в 40 раз меньше, чем сокращение населения с 1917 по 1922 год.

По-настоящему всадник разгулялся во время Гражданской войны.

Оценить общие боевые потери в ходе Гражданской войны, перешедшей в горячую фазу (боестолкновения Красной и Белой армий) летом 1918 года, нереально: статистика в этот период развалилась, и достоверной и достаточной документальной базы никогда не существовало.

На сегодняшний день более или менее точно подсчитано число безвозвратных потерь Красной Армии. По данным группы исследователей, работавших с документами Оперативного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики, вряд ли обладающими полнотой и достоверностью, в 1918–1922 годах Красная Армия потеряла 980 741 человека (убитые, умершие от ран, болезней и по другим причинам). Большее количество из этих потерь (742 тыс.) приходится на 1918–1920 годы – период главных сражений белых и красных[44].

Еще хуже, а точнее – никак, обстоит дело с учетом потерь Белой армии и многочисленных партизанских отрядов. Большевики были склонны к массовому уничтожению пленных белогвардейцев и партизан, списки, как правило, не составлялись. Разные источники, подчас весьма сомнительного характера, дают оценки в диапазоне от 650 тыс. до 2,5 млн человек. Основная часть исследователей сходится во мнении, что потери антибольшевистских вооруженных формирований примерно равны потерям Красной Армии[45].

Таким образом, общие боевые потери в ходе Гражданской войны 1918–1922 годов составляют не менее 2 млн человек.

Однако дело не только и не столько в этой цифре, хотя она и превышает потери Российской империи не только в Первой мировой, но и в Крымской[46] и Русско-японской[47] войнах, вместе взятых. Это была междоусобная гражданская война, в которой стороны ставили задачей полное подавление противника, и потому она отличалась с обеих сторон непримиримостью и яростью, если не сказать остервенением, использованием централизованного насилия и террора.

Правительства и военные руководители далеко не всегда имели возможность контролировать насилие на низовом уровне – децентрализованный террор, в рамках которого действовали стихийно складывавшиеся правила, точнее – обычно наблюдалось полное их отсутствие. Считалось, что лучше погубить 10 невинных, чем упустить одного врага. Гражданские войны всегда являются наиболее кровавыми. Очень часто обычный офицер невысокого звания, а то и вообще рядовой «человек с ружьем» решал, кому жить, а кому – умереть.

Как правило результатом таких войн является установление тоталитарных или автократических режимов, имеющих целью не допустить возрождения политических оппонентов. Победители надеются ликвидировать раскол общества, послуживший причиной латентной гражданской войны, перешедшей в горячую фазу. Сделать это, по их мнению, можно только путем уничтожения или поглощения противостоявших победителям частей общества.

Обычно неистовый характер Гражданской войны в России объясняется пресловутой классовой ненавистью, однако использование прилагательного «классовый» здесь носит явно надуманный характер. Проблема состоит скорее в необычно высоком на тот момент проценте пассионариев – людей, для которых истинная реальность – это «нечто потустороннее, скрытое за видимостью, отличное от чувственного и материального покрывала, которое скрывает ее»[48]. Эти люди относятся к идеациональной культуре.

Пассионарность является источником мотивации, зачастую прямо противоположным инстинкту самосохранения. Особенно часто пассионарии встречаются среди революционеров, религиозных фанатиков, профессиональных военных, иногда – политиков. Однако именно война производит пассионариев в огромных масштабах.

В 1874 году в империи была введена всеобщая воинская повинность, в результате чего огромное количество молодых мужчин меняло свой традиционный обывательский быт на казармы, а впоследствии – и на фронтовую обстановку. На войне, ежеминутно рискуя быть убитым, человек, чтобы не сойти с ума, вынужден признать наличие ценности более высокой, чем собственная жизнь. А вот какую именно ценность, ставшую для него ценнее собственной жизни, признает тот или иной человек – вопрос его воспитания, образования, возраста и социализации, а также конкретных обстоятельств.

В Первую мировую войну в армию призвали 15,8 млн человек, или 8,7 % от всего населения в 140 млн человек[49], – и этого хватило. Обычно и 5 % «настоящих буйных» достаточно, чтобы размеренная обывательская жизнь в стране покатилась кувырком. К тому же большинство этих людей было весьма молодого возраста, которому и так от природы свойственны неверие в смерть, пренебрежение элементарными приемами самозащиты, чрезмерная, неоправданная храбрость.

Количество пассионариев резко увеличивается во время явного раскола общества. В описываемое время, в ночь на 9 ноября 1917 года, Ленин потребовал от Верховного главнокомандующего русской армией генерала Н. Н. Духонина немедленно приступить к переговорам с германо-австрийским командованием о перемирии. Духонин отказался, заявив, что такие переговоры может вести только центральное правительство, но не командующий армией. После этого его сняли с поста главнокомандующего.

Назначение Верховным главнокомандующим прапорщика-большевика Н. В. Крыленко, не имевшего ни оперативно-командного, ни вообще военного опыта, означало курс на полный развал армии. Более того, 20 ноября при попустительстве Крыленко толпа матросов растерзала генерала Духонина и жестоко надругалась над его трупом.

Армия фактически была уничтожена, а ее руководство – предано, фронт развалился, страна оказалась беззащитной. «В армии возникли два лагеря – противников перемирия (практически весь офицерский корпус и руководство непереизбранных войсковых комитетов) и его сторонников (солдатская масса). В результате солдаты практически вышли из-под контроля командования»[50]. Миллионы мужиков с ружьями расползлись по стране, опасаясь опоздать к назревавшему «черному переделу»[51] земли в пользу крестьян.

Понятно, что в первые годы мировой войны среди населения еще превалировали имперские ценности. При Временном правительстве распространились ценности либерально-демократические. После Октябрьского переворота замена Веры, Царя и Отечества на коммунистические идеалы у значительной части пассионариев для большевистской пропаганды было лишь делом техники.

Таким образом, за контроль над разрушенной империей боролись носители монархических и либерально-демократических ценностей – с одной стороны и коммунистических – с другой. Наличие значительного процента пассионариев с обеих сторон обеспечивало истребительный характер Гражданской войны, ее чрезмерную жестокость и повышенное кровопролитие[52].

Разгон большевиками Учредительного собрания 5 января 1918 года[53], заключение унизительного Брестского мира 3 марта[54], начало боевых действий Антанты 9 марта[55], левоэсеровский мятеж 6–7 июля[56] заметно поляризовали общество. Началась горячая фаза Гражданской войны, в которой участвовали не отдельные региональные вооруженные формирования, как в инерционный период – до конца весны 1918 года, а полноценные армии красных и белых.

События противостояния большевиков и их антагонистов происходили с калейдоскопической быстротой, разнообразием и непредсказуемостью. Им посвящено множество весьма объемных и тщательных исследований. В настоящих очерках мы, конечно, не можем претендовать на сколько-нибудь полное изложение историографии Гражданской войны, да это и не входит в наши намерения.

Любопытным представляется то, почему всадник на огненно-красном коне, в отличие от своего собрата по имени Чума (Мор), оказался более благосклонен к красным? Вряд ли вследствие цветовой солидарности. А главное, как процессы, происходившие в ходе Гражданской войны, повлияли на развитие государства и права в нашей стране.

Со стороны красных воевала одна Рабоче-Крестьянская Красная Армия, образованная 15 (28) января 1918 года соответствующим декретом[57]. 29 мая 1918 года постановлением Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов (ВЦИК)[58] было введено комплектование РККА путем мобилизации. В июне было сформировано управление Восточным фронтом, в сентябре был образован Реввоенсовет Республики (РВСР), учреждена должность главнокомандующего, организован Полевой штаб и созданы управления Северным и Южным фронтами. Председателем Реввоенсовета был назначен Л. Д. Троцкий, главкомом – И. И. Вацетис.

Централизация управления, введение единоначалия, реорганизация фронтового и армейского аппаратов, использование царских офицеров и широкое применение репрессий (расстрелы бойцов и командиров за невыполнение боевого приказа, оставление противнику армейского имущества, дезертирство и т. п.) позволили преодолеть партизанщину, ослабляющую красноармейские части по сравнению с белыми офицерскими и казачьими формированиями.

Большевикам противостояли «три белые армии, которые могли бы победить Советы, если бы белым помогли серьезно англичане и французы. Бывшему главнокомандующему русской армией генералу Деникину удалось захватить Северный Кавказ, где он рассчитывал на помощь донских, кубанских и терских казаков. Адмирал Колчак наступал на Европейскую Россию из Сибири, опираясь на ту помощь, которую могли бы ему дать японцы и американцы. Бывший командующий нашей кавказской армией генерал Юденич имел задачей захватить С.-Петербург. Его разъезды к концу лета 1919 года находились в десяти верстах от столицы»[59].

Отдельно следует сказать о Чехословацком военном корпусе[60], воевавшем на стороне Российской империи против Германии и Австро-Венгрии. В марте 1918 года большевики подписали с руководством корпуса соглашение о беспрепятственной эвакуации чехословацких подразделений. Отправку домой договорились осуществить через Дальний Восток. Поскольку еще шла мировая война, инициатива передвигаться на восток исходила в первую очередь от чехословацких военных. Ни большевики, ни Чехословацкий корпус не были заинтересованы в участии в новой войне. Численность корпуса составляла 50 тыс. (по некоторым данным, до 70 тыс.) офицеров и солдат. Их разделили на группы и стали отправлять разными железнодорожными составами (более 60 составов, по 40 вагонов каждый). По плану чехословацкие военные должны были добраться до Владивостока и через Америку – в Европу.

Большевики понимали возможную военную угрозу и, скорее всего, не исключали «нейтрализации» легионеров по частям. Во всяком случае, по мере продвижения эшелонов по России это мнение становилось преобладающим, поскольку на остатках империи возникали и умирали антибольшевистские государственные образования. На Дальнем Востоке Япония все больше заявляла о «защите своих интересов».

Уже в мае 1918 года в Челябинске, а затем и в других населенных пунктах стали возникать конфликты с местной властью, в том числе и вооруженные стычки. В Челябинске был проведен съезд представителей военных из разных частей Чехословацкого корпуса. Съезд избрал Временный исполнительный комитет в составе трех военачальников: Станислава Чечека, Сергея Войцеховского и Радолы Гайды. Они стали известны не только как военные, но и как политические деятели эпохи Гражданской войны. Давление большевиков на чехословацких военачальников, находящихся в Москве, и даже угрозы ни к чему не привели. В итоге исполком возглавил профессиональную армию, находящуюся в середине России.

25 мая Троцкий приказал разоружить чехословаков, а при неповиновении – расстреливать. Огонь Гражданской войны вспыхнул с новой силой.

Объединителем всех антибольшевистских сил попытался стать Александр Васильевич Колчак. В сентябре он приехал из Китая на территорию бывшей Российской империи. 21 сентября 1918 года во Владивостоке состоялась встреча Колчака с главой Временного Сибирского правительства П. В. Вологодским и чехословацким военачальником Р. Гайдой. Была достигнута договоренность о политическом и военном взаимодействии.

Созданное в сентябре в Уфе Временное Всероссийское правительство во главе с эсером Н. Д. Авксентьевым из-за угрозы захвата Красной Армией перебирается в Омск. В октябре туда прибывает А. В. Колчак. 4 ноября 1918 года правительство избирает исполнительный орган – Директорию – во главе с П. В. Вологодским, его заместителем В. А. Виноградовым и рядом других лиц, в том числе военным и морским министром А. В. Колчаком.

Директория обратилась ко всем российским правительствам с предложением распуститься и создать органы, которые будут работать под руководством нового правительства, для консолидации антибольшевистских сил и наведения порядка на местах. Основная часть гражданских властей востока бывшей империи согласилась с предложением войти в состав России, возглавляемой Временным Всероссийским правительством. Между тем среди военных Директория не пользовалась авторитетом. Причин было много, вряд ли все они рациональны, но основная – во главе должен стоять человек, который разбирается в военных делах и пользуется уважением военных, казаков и чехословацкого командования.

18 ноября 1918 года Директория была свергнута, переворот произошел бескровно, хотя часть членов Директории была арестована. Более того, Совет министров России в своем Постановлении № 137 от 18 ноября 1918 года передал всю власть Колчаку, «присвоив ему наименование Верховного правителя».

Единоначалие и «необходимость перехода к диктатуре обосновывалась четырьмя факторами: а) чрезвычайным напряжением борьбы с большевиками; б) трудностями формирования и обеспечения армии; в) покушениями на власть «справа» и «слева»; г) отсутствием единства власти и растущим произволом на местах. Все эти акты новой власти наряду с официальным обращением А. В. Колчака «К населению России» были спешно доведены до граждан и армии. В тот же день Колчак приказал освободить из-под стражи арестованных членов Директории. Через два дня они были высланы за границу и погружены в поезд, который вывез их в Китай»[61].

Колчак, став главным в белой, а точнее – в антибольшевистской, России проделал большую работу по признанию его таковым региональными правительствами и лидерами, а также командующими армиями – лидерами Белого движения, в том числе Е. К. Миллером, Н. Н. Юденичем и А. И. Деникиным.

На территории, подконтрольной Верховному правителю, действовало законодательство Российской империи с изменениями, внесенными Временным правительством Львова и Керенского. Новые законы или изменения в них вносились путем рассмотрения и принятия на заседании Совета министров, затем текст подписывался Верховным правителем. Русская православная церковь, равно как и другие конфессии, не преследовалась. Духовенство, преследуемое большевиками, поддерживало Белое движение.

Российский Сенат, разогнанный большевиками, был восстановлен и продолжил действовать и исполнять функции высшей судебной инстанции. Взаимное непризнание Сената и большевиков только укрепило доверие Колчака к Сенату.

К судебной системе наряду с Сенатом относились губернские, окружные и волостные суды, работали суды присяжных. На основании Судебного устава 1864 года суды рассматривали уголовные и гражданские дела. На прифронтовых территориях действовали военно-полевые суды по сокращенной процедуре, аналогичной той, что была подготовлена под руководством Столыпина в 1906–1907 годах[62].

Так же как и Временное правительство, Верховный правитель исходил из принципа непредрешения, то есть в этой ситуации после свержения большевиков необходимо было собрать новое Учредительное собрание, где и решить вопросы формы правления, государственного устройства. Это и по сути было правильно, и не разъединяло офицеров, политиков и население. Насколько известно, ни Колчак, ни Деникин не готовили новые Основные государственные законы. Провозглашалась необходимость всеобщих, равных выборов в Национальное Учредительное собрание. Более того, Колчак не разрешал партиям проводить политическую агитацию в армии.

Обеспечением общественного порядка занимались милиция, государственная охрана, при необходимости подключались военные.

С начала 1919 года ситуация стала складываться не в пользу Колчака и его правительства. Красная Армия перешла в наступление, захватывая города один за другим: Уфу, Оренбург, Пермь, Екатеринбург. В ноябре была захвачена столица нового Российского государства – Омск. Движение фронта сопровождалось гибелью людей от боевых действий, смертью от тифа и огромным потоком беженцев.

Были и другие антибольшевистские силы, например партия эсеров[63], которая в потенции могла противостоять и красным, и белым. Плюс Украинская национальная армия, да еще «партизанские отряды занимали города», воюя то на стороне красных, то на стороне белых, то сами за себя.

Боеспособность армии определяется тремя факторами: количеством и качеством живой силы, качеством и количеством вооружения, профессионализмом и удачливостью военачальников.

Понятно, что подавляющее число солдат и нижних чинов составляли крестьяне, доля которых в общем населении страны равнялась примерно 80 %. Так что комплектование как Красной, так и Белой армии определялось отношением крестьян к большевикам и их противникам, которое претерпевало существенные изменения в ходе Гражданской войны и во многом определило ее окончательный исход.

Поначалу отношения большевиков и крестьян складывались неважно. После оккупации Германией и Австро-Венгрией Украины и захвата Белым движением южных районов страны (Дона и Кубани) возникли большие проблемы со снабжением населения продуктами.

Еще Временное правительство 25 марта 1917 года ввело так называемую хлебную монополию[64], которая предполагала передачу всего объема произведенного хлеба за вычетом установленных норм потребления на личные и хозяйственные нужды. Однако она фактически была сорвана нежеланием зажиточных крестьян и помещиков продавать хлеб по низким государственным ценам, а также спекуляциями частных торговцев.

Большевистское правительство было вынуждено пойти гораздо дальше этой полумеры и ввело продовольственную диктатуру[65]. В мае 1918 года Народный комиссариат по продовольствию (Наркомпрод) был наделен неограниченными чрезвычайными полномочиями по закупке хлеба по низким государственным ценам, свободная торговля запрещалась и были введены карательные меры против лиц, скрывающих хлебные излишки.

В мае рабочие крупных городов, наиболее страдающих от голода, по собственному почину начали формировать вооруженные продовольственные отряды (продотряды) и посылать их в деревни для как правило насильственного изъятия продовольствия. Правительство Ленина поддержало это движение[66].

После того как усилиями Народной и Сибирской армий прекратились поставки продовольствия из занятых ими Поволжья и Сибири, правительство Ленина приступило в июне 1918 года к организации комитетов бедноты (комбедов)[67], которые стали чрезвычайными органами власти в деревне. С их помощью большевики стремились организовать беднейших крестьян и батраков, обеспечить им поддержку, в том числе и вооруженную, со стороны рабочих и направить против зажиточных крестьян, имеющих зерно, предназначенное для продажи.

В январе 1919 года малоэффективная и осуществлявшаяся полупартизанскими методами продовольственная диктатура была заменена централизованной и планомерной продразверсткой. В начале 1919 года упразднили и комбеды. В 1920 году правительство Ленина увеличило размеры продразверстки и распространило ее почти на все продукты сельского хозяйства (теперь крестьяне должны были практически безвозмездно отдавать государству не только хлеб и картофель, но и другие продукты питания, а также сырье – кожу, шерсть и т. д.).

Понятно, что крестьянам, и не только зажиточным, все это сильно не понравилось, и они перестали поддерживать коммунистов. Это позволило в короткий срок сформировать антибольшевистские армии, в частности Сибирскую и Вооруженные силы Юга России (ВСЮР). Белое движение выросло из подпольно-партизанского состояния в регулярные и хорошо организованные армии, получило в зернопроизводящих районах юга и востока страны социальную поддержку и экономическую базу. В итоге оно закрепило за собой районы Северного Кавказа, Поволжья, Урала и Сибири, богатые людскими и хозяйственными ресурсами.

Лидеры Белого движения в большинстве своем стремились к восстановлению дореволюционных порядков. На территорию, занятую армией Деникина (ВСЮР), возвращались помещики, которым местные военные и гражданские власти помогали расправляться с крестьянами и выколачивать недоимки – долги по арендной плате за 1917–1918 годы. К тому же солдаты белых армий хотели есть не меньше красноармейцев, а деньги, печатаемые белыми правительствами, стоили не больше советских, и крестьяне продавать за них продукты не хотели.

Пополнение войск личным составом и лошадьми, их снабжение продовольствием и фуражом срывалось, и белые вынуждены были проводить насильственные мобилизации и бесплатные реквизиции, что быстро привело к грабежам, а также расстрелам и поркам тех, кто уклонялся от мобилизаций и сопротивлялся реквизициям.

В Сибири вернувшихся помещиков не было, но в части реквизиций и мобилизаций колчаковцы ничем не уступали деникинцам. Все попытки сопротивления этим мероприятиям воспринимались белыми как «большевизм» и беспощадно подавлялись расстрелами, виселицами и массовыми порками шомполами и плетьми.

В общем, все как в кинофильме «Чапаев»: «Белые пришли – грабют, красные пришли – грабют! Ну куды крестьянину податься?»[68]. Так что крестьянам пришлось выбирать наименьшее зло. Им очевидным образом оказались красные. Конечно, в массе своей крестьяне были весьма далеки от какой-либо идеологии, в том числе и социалистической. Из двух предложенных диктатур – красной и белой – они выбрали красную – Советскую власть – хотя бы потому, что она не пыталась отнять у них вожделенную землю и вернуть ее помещикам. Красные были на стороне будущего, хотя и весьма туманного, а белые – на стороне хорошо известного прошлого.

Если до лета 1919 года численность белых армий шла вверх, то затем она начала падать. Существует цифра привлеченных в Красную Армию за три года – 6 707 588 человек[69]. Что касается численности белых армий, то в литературе встречаются отрывочные сведения по отдельным белым армиям и конкретным периодам войны[70]. Экстраполяция этих данных позволяет утверждать, что если в начале Гражданской войны (до лета 1919 года) наблюдался примерный паритет в живой силе, то к окончанию войсковых столкновений в 1920 году превосходство красных стало кратным (до 3,5 раза). Это не удивительно, если учесть, что на территории, контролируемой РККА, находилось примерно 100–105 млн человек, а у белых армий в совокупности – максимум 40–50 млн человек.

Впрочем, превосходство в живой силе еще не гарантирует победы. Большую роль играют логистика (проблемы с транспортом в значительной степени сводили на нет превосходство красных в человеческих ресурсах), снабжение и вооруженность армий.

Большевики уже к концу зимы 1917/1918 годов унаследовали от имперской России практически весь ее военно-технический запас: на контролируемой ими территории находилось большинство арсеналов, складов боеприпасов и военной промышленности. Белым ничего другого не оставалось, как рассчитывать, что «заграница нам поможет». При этом их лидеры считали материальную помощь моральным долгом союзников, поскольку Россия, по их мнению, понесла огромные людские и материальные потери ради общей победы в мировой войне, а большевизм в равной степени угрожает как России, так и всей Европе.

Страны Антанты за свою помощь требовали проведения демократических реформ, признания независимости национальных государств, образовавшихся на окраинах бывшей империи, прежде всего Финляндии, республик Прибалтики и Закавказья, передачи помещичьей земли крестьянам, созыва Учредительного собрания, установления в России после победы над большевиками парламентской республики и т. п.[71] Белые диктаторы, будучи монархистами и приверженцами «единой и неделимой», очень болезненно воспринимали предъявляемые западными союзниками требования и выставляемые условия, уклонялись от обещания каких-либо демократических преобразований, особенно от признания независимости новых государств, за исключением Польши.

Французы же за свою помощь еще хотели денег. «27 января 1919 года в Ростов-на-Дону прибыл глава французской военной миссии капитан Фуке и привез с собою длинный документ, который должен был подписать генерал Краснов. Суть этого удивительного документа сводилась к следующему: «Донские казаки… должны предоставить все свое личное имущество в виде гарантии требований французских граждан, понесших материальные потери вследствие революции в России. Донские казаки должны возместить убытки тем из французских граждан, которые пострадают физически от большевиков, а также вознаградить семьи убитых в гражданской войне. Донские казаки обязуются удовлетворить требования тех французских предприятий, которые вынуждены были ликвидировать свои дела из-за беспорядков в России. <…>

Другими словами, донские казаки, которые воевали с немцами в 1914–1917 гг. и с большевиками в 1917–1919 гг., должны были возместить французам все их убытки, причиненные последним теми же немцами и большевиками.

– Это все, что вы требуете? – спросил атаман Краснов, едва сдерживая свое негодование.

– Все, – скромно подтвердил Фуке. – Дорогой друг, разрешите вам кое-что заметить во избежание излишней потери времени. Если вы не подпишете этого документа так, как он есть, то ни один французский солдат не будет отправлен в Россию и ни одна винтовка не будет дана вашей армии. Вам нельзя выбирать, так давайте покончим с этим.

– Довольно! – крикнул атаман Краснов. – Я сочту долгом сообщить моим казакам о тех условиях, на которых нам собирается помочь их великий и благородный союзник. Всего хорошего, капитан Фуке. Пока я останусь атаманом, вы не получите ни сантима»[72].

Аналогичный контракт был получен Колчаком 26 мая 1919 года. «На этот раз требования о возмещении материального ущерба сопровождались параграфом о признании всех “независимых государств”, так расточительно созданных нашими союзниками вдоль всех окраин России.

Адмирал Колчак, учитывая критическое положение своей армии, решил подписать версальский контракт. Он был немедленно признан Англией, Францией и Японией в качестве Верховного правителя России, но обещанное снаряжение так и не прибыло в Сибирь»[73]. А самого Колчака французы подлым образом передали в руки красных[74], которые его расстреляли 7 февраля 1920 года.

«Франция совершила величайшую историческую ошибку, – писал в ноябре 1920 года известный французский военный корреспондент Шарль Риве, сопровождавший армию генерала Деникина в ее победном марше на Москву, а также во время ее отступления. – Мы не поняли того, что помощь белым армиям являлась залогом победы над тем злом, которое угрожает всему цивилизованному миру. Мы заплатили бы за этот залог сравнительно скромную сумму, если принять во внимание размеры этой опасности: всего лишь две тысячи орудий и два-три парохода с военным снаряжением, которое мы получили от немцев бесплатно и которое нам было не нужно. Мы, столь осторожные и мудрые в нашей политике, в русском вопросе оказались глупцами. Мы страхуем нашу жизнь, страхуем дома и рабочих от несчастных случаев и безработицы, и мы отказались застраховать наших детей и внуков от красной чумы. Наши потомки сурово осудят преступную небрежность наших политических вождей…»[75]

Определенную помощь от Запада белые, конечно, получали, но эти поставки и закупки обеспечили их армии вооружением, боеприпасами, обмундированием и снаряжением менее чем на половину от потребностей. Трофеи, добытые в бою и оплаченные кровью, часто являлись основным источником получения пушек, винтовок, снарядов, патронов и т. д.

Что касалось количества и качества военачальников, то здесь наблюдался примерный паритет, возможно, с небольшим преимуществом белых. Причем это касалось как профессиональных военных, так и офицеров по призыву.

Профессиональное кадровое офицерство представляло собой замкнутую касту людей, целиком посвятивших себя военной службе, являвшихся носителями военных традиций, знаний, дисциплины, нередко происходивших из офицерских династий. Многие из них являлись выходцами из дворян. Кадровые офицеры традиционно были чужды политической жизни, не знали и не понимали значения партийной борьбы и идеологии, воспитывались на имперских идеалах безоговорочной верности державе.

Офицеры по призыву были продуктом Первой мировой войны, результатом массового призыва в армию образованных слоев общества или производства в офицеры отличившихся нижних чинов. Спектр их политических взглядов в целом соответствовал спектру всего общества, так что тот факт, что значительное их число пошло на службу к красным, не вызывает удивления. Гораздо интереснее, почему чуть ли не половина кадровых офицеров[76] оказалась там же.

Наиболее распространенной причиной было сочетание у профессиональных военных патриотических идеалов с полной политической дремучестью. Им что Николай II, что Керенский, что Ленин были на одно лицо, разобраться в том, какая пропасть отделяла Ленина от вожаков Временного правительства, они не умели. Служа им, они считали, что служат России[77].

Другой причиной было стремление профессиональных военных во что бы то ни стало сохранить русскую армию, пусть и с помощью большевиков[78]. В Красную Армию стремились и офицеры, не добившиеся по разным причинам успехов при самодержавии. Наконец, офицерам надо было просто на что-то жить и содержать свои семьи. Часть из них понимала себя наемниками, которые за хорошее содержание готовы были служить и красным, и белым.

Впрочем, основная масса военспецов, как назывались офицеры на большевистском языке, попала в РККА отнюдь не добровольно, а в результате мобилизации[79]. Однако по мере наступления белых армий началось бегство бывших офицеров, оказавшихся против своей воли в Красной Армии. Количество перебежчиков в стан противников РККА исчислялось тысячами. К белым перелетали целые авиаотряды[80], переходили высокопоставленные военспецы до уровня командующих армиями включительно. Одной из причин было настороженное, если не сказать враждебное, отношение красноармейцев к военспецам[81].

Чтобы, с одной стороны, контролировать военспецов, а с другой – разъяснять красноармейцам их пользу[82] и необходимость беспрекословного подчинения им, был создан институт военных комиссаров[83]. Советское руководство относилось к офицерам исключительно потребительски – как к наемникам, выжимая их, что называется, до последней капли.

Совсем иначе обстояло дело у белых. Само Белое движение было создано и возглавлялось кадровыми офицерами, выражало их мировоззрение и идеалы. Однако идеалы эти не были едиными. Например, лидеры Добровольческой армии (Алексеев, Корнилов и Деникин) были приверженцами курса кадетской партии, но понимали его весьма по-разному. Когда их армия выросла в Вооруженные силы Юга России, в ее рядах появилось немало ярых монархистов. Все это не могло не размывать политическую платформу белых, делая ее более аморфной. Такая аморфность и разнородность течений, отсутствие единой идеологии привели к отсутствию должной координации и противоречиям между антибольшевистскими фронтами и армиями, отчасти предопределив неудачу белых.

Белое движение восприняло многие пороки царской армии – махровый бюрократизм, из-за которого тысячи офицеров находились на довольствии, но не воевали, соперничество между различными идеологическими лагерями, между армиями и подразделениями внутри армий, интриганство и, если можно так выразиться, корпоративную обособленность[84]. Назначая военачальников, руководство стремилось поставить на ключевые посты «своих», не допустить на них «чужих» и при этом никого не обидеть. Белые буквально погрязли в конфликтах внутри командования. На профессиональные качества офицера обращали внимание в последнюю очередь. В результате резко снижалась эффективность использования офицерских кадров. В Советской России офицерство для решения военных задач использовалось эффективнее, чем в белом лагере.

Имея преимущество по всем трем упомянутым параметрам (численность, вооружение, качество военачальников), а главное – в степени пассионарности, обусловленной единой идеологией и институтом красных комиссаров, РККА закономерно победила.

Стратегическим результатом для советского руководства по итогам горячей фазы Гражданской войны стала непоколебимая уверенность в единственно правильном, универсальном способе построения управляющей системы: жесточайшая централизация, жесткая дисциплина, единоначалие и использование профессионалов. И не сказать, что этот вывод для большевиков был изначально очевиден[85]. В итоге именно этот подход был использован большевиками при строительстве «первого в мире государства рабочих и крестьян», среди которых управленческих и технических специалистов как-то не находилось.

С окончательным разгромом в Крыму белых армий осенью 1920 года Гражданская война перешла в повстанческую фазу.

Когда горячая фаза войны закончилась и угроза возвращения помещиков исчезла, в политических настроениях крестьян произошел очередной перелом. Наиболее трудоспособная и политически активная часть деревни начала решительно требовать отмены продразверстки и восстановления свободы торговли между городом и деревней. Недовольство крестьян быстро вылилось в восстания и повстанческое движение на Украине, в Поволжье, Западной Сибири, Тамбовской губернии и других районах.

Наибольшей остроты и размаха крестьянские восстания, перераставшие в относительно организованные повстанческие движения, достигли зимой – весной 1921 года. На Украине и юге России продолжали совершать рейды отряды Повстанческой армии Н. И. Махно, в Тамбовской губернии действовала крестьянская армия А. С. Антонова, в Западной Сибири – крестьянская армия В. А. Родина, а также отряды в казачьих областях Дона и Кубани. Большинство повстанцев составляли крестьяне и казаки, провоевавшие всю войну как в белых войсках, так и в Красной Армии. Во многих повстанческих отрядах верховодили эсеры. За три месяца на охваченных восстаниями территориях повстанцами было убито более 10 тыс. коммунистов, чекистов, милиционеров и продработников.

Использование частей Красной Армии, которая на 90 % состояла из крестьян, для борьбы против крестьянских восстаний стало опасным для большевистских властей.

На почве голода во всех промышленных городах имели место забастовки рабочих. Большевистским властям приходилось использовать против рабочих органы Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) и даже войсковые части. Кульминацией антибольшевистского сопротивления стало восстание матросов Балтийского флота и рабочих ремонтных мастерских в Кронштадте в марте 1921 года, грозившее перекинуться на Петроград и с большим трудом подавленное войсками под командованием М. Н. Тухачевского, прибывшими в Кронштадт после кровавого подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии.

Советская власть ощутимо зашаталась. Уже не надеясь на вооруженную силу, советское правительство было вынуждено изменить свою экономическую политику. Военный коммунизм сменила новая экономическая политика (НЭП). После этого накал повстанческого движения резко сошел на нет. Немногочисленные вооруженные формирования на Украине, в Тамбовской губернии, на Дону и Кубани, в Поволжье и Сибири были ликвидированы отрядами Красной Армии. Переход к НЭПу также стал стратегическим результатом Гражданской войны.

Всадник на огненно-красном коне откатился на Дальний Восток и окончательно покинул РСФСР в ноябре 1922 года, когда белые вооруженные формирования были окончательно разгромлены, Дальневосточная Республика (ДВР) вошла в состав РСФСР, а ее Народно-революционная армия (НРА) была влита в РККА.

3

Голод (Глад)

 

…И тотчас увидел коня вороного.

В руке третьего всадника были весы.

…Раздался, казалось, чей-то голос:

«Целый день работы всего за одну меру

пшеницы или за три меры ячменя!

Но елея и вина все же не тронь!»

 

Откр. 6:5–6

Всадник на вороном коне посещал Россию не раз на протяжении всей истории[86]. Последний перед описываемыми событиями раз масштабный голод, унесший множество жертв, разразился в 1891–1892 годах[87]. Во время Великой русской революции пик голода пришелся на осень 1921 – весну 1922 года, хотя случаи массового голодания в отдельных регионах регистрировались с осени 1920 года до начала лета 1923 года. Согласно данным официальной статистики, голод охватил 35 губерний с общим населением в 90 миллионов человек, из которых голодало не менее 40 миллионов[88]. Имеющая довольно широкое хождение оценка потерь только от «главного» голода 1921–1922 годов в 5 млн человек (без учета подъемов смертности от голода в 1918–1920 годах) попала в первое издание «Большой советской энциклопедии»[89], хотя, как мы уже отмечали, отделить потери населения от эпидемий и от голода в принципе невозможно.

Причиной голода стали страшная засуха 1921 года и неурожай зерновых и других сельскохозяйственных культур, усугубленные аграрной политикой большевиков, и прежде всего продразверсткой, усиленной в 1920 году. В результате этого посевные площади резко уменьшились. При этом ни у государства, ни у крестьян никаких запасов продовольствия не было. Ситуация осложнялась коллапсом транспортной системы и дефицитом топлива, что не позволяло перебросить продовольствие, например, из Украины.

К тому же голодали-то в основном крестьяне, носители, по мнению Ленина, мелкобуржуазного сознания. В пролетарские Петроград и Москву в 1918–1919 годах гнали эшелоны с хлебом, невзирая ни на какие трудности.

Кроме того, как и в 1891 году, правительство не имело достоверной информации о ситуации на местах и также опоздало с принятием срочных мер. Голод помог Советской власти подавить нарастающее крестьянское сопротивление – у людей на территориях, охваченных голодом, просто не было сил сопротивляться большевикам[90].

Понятно, что в советских газетах главными виновниками голода объявлялись царизм, белогвардейцы и интервенты, а также «внутренняя контрреволюция». Именно они, как считалось, в свое время разорили те регионы, где голод был особенно сильным. При этом как-то не замечали, что Казань, Симбирск и Самара стали «красными» уже осенью 1918 года, а Саратов был таковым всю Гражданскую войну, при этом именно на данных территориях урожай 1920 года был изъят подчистую. В то же время на голубом глазу утверждалось, что «русский голод – стихийное бедствие, которое нельзя было ни предвидеть, ни предупредить». Так формировалась удивительная логика советского руководства, дожившая до самого распада СССР.

На самом деле советское правительство знало о приближающемся голоде заранее. Первые известия о случаях смерти от голода пришли в Москву в феврале 1921 года из Самарской губернии, где «ввиду неурожая 1920 года и взысканной непомерной разверстки в 10 млн пудов» крестьяне стали голодать уже с января, а «в половине февраля начались голодные заболевания и смертные случаи». При этом в печати «помещать статьи о голоде не позволялось»[91]. 17 февраля было принято постановление Президиума ВЦИК «Об организации комиссии ВЦИК по оказанию помощи сельскому населению, пострадавшему от неурожая в Рязанской, Калужской, Орловской, Тульской и Царицынской губерниях» под председательством М. И. Калинина, которую часто путают с Помголом, о котором речь пойдет далее.

Комиссия не имела не только внятных полномочий, но и своего аппарата и собиралась, как говорится, по большим праздникам. Ее решения не вышли за рамки военно-коммунистической риторики, и единственной декларативной формой ее помощи стали заявления об уменьшении размеров продовольственной разверстки с районов, получивших статус голодающих. В результате 23 июня 1921 года состоялось последнее заседание этой бессмысленной комиссии, ставшее завершением весьма неудачного опыта государственной помощи голодающим.

Масштаб бедствия стал очевиден уже весной 1921 года: урожайность упала вдвое по сравнению с уровнем 1913 года. В конце 1921 года пуд муки в Саратовской губернии стоил миллион рублей при среднемесячной зарплате рабочего в несколько тысяч. За ведро картофеля можно было купить дом, а за несколько пудов муки – целое хозяйство. Основной пищей стали суррогаты, причем «зеленый хлеб», приготовленный целиком из лебеды, могли позволить себе только зажиточные люди.

Когда закончились суррогаты, в пищу пошли соломенные крыши домов, глина и навоз. Смертность увеличилась с 2,5 % до 12–14 %, больницы и детские приюты были переполнены. Некоторые деревни полностью вымирали, в других крестьяне совершали самоубийства, запираясь в «черных банях». Периодически появлялись сообщения о каннибализме. Как писал М. Волошин в 1923 году:

 

Глодали псы оторванные руки

И головы. На рынке торговали

Дешевым студнем, тошной колбасой.

Баранина была в продаже – триста,

А человечина – по сорока.

Душа была давно дешевле мяса.

 

Голод сорвал с места многие семьи, устремившиеся туда, «где земля родит», а также в мифические «хлебные города» вроде Ташкента[92]. Массовые самочинные перемещения голодающих в поисках пропитания волновали центральную и местные власти гораздо сильнее, чем продовольственная проблема. 1 июня 1921 года вышло постановление Совета труда и обороны (СТО) «О прекращении беспорядочного движения беженцев…»[93]. Отныне никто не мог выехать из голодающих областей без специального пропуска. На путях бегства крестьян из голодающих районов губернское начальство принялось выставлять кордоны.

Голод наряду с эпидемиями и войной служил причиной появления огромного числа беспризорников[94]. Детская преступность, проституция, высокая смертность среди детей приобрели угрожающий характер. 14 января 1918 года был опубликован декрет СНК РСФСР «О комиссиях для несовершеннолетних». В соответствии с ним упразднялись суды и тюремное заключение для несовершеннолетних, общественно опасные деяния детей в возрасте до 17 лет рассматривались комиссией по делам несовершеннолетних, в состав которой должен был входить врач. Были изданы декрет СНК РСФСР от 23 сентября 1921 года «О детской социальной инспекции (Положение)», постановление Наркомпроса, Наркомздрава и Наркомюста РСФСР от 30 июля 1920 года «Инструкция Комиссиям по делам о несовершеннолетних», декрет ВЦИК, СНК РСФСР от 8 марта 1926 года «Об утверждении Положения о мероприятиях по борьбе с детской беспризорностью в РСФСР», постановление ВЦИК, СНК РСФСР от 5 апреля 1926 года «О порядке и условиях передачи воспитанников детских домов в крестьянские семьи для подготовки к сельскохозяйственному труду» и др.

Лидеры большевиков хотели заменить семейное воспитание детей государственным (общественным). Общественное воспитание вне семьи, по их мнению, «должно показать родителям, что общественный уход за детьми дает гораздо лучшие результаты, чем частный, индивидуальный, ненаучный и нерациональный уход отдельных «любящих», но не обладающих теми силами, средствами, способами, приспособлениями, какими обладает организованное общество»[95].

Правда, мечтам о национализации детей не суждено было сбыться. Не только потому, что Советская власть прокормить всех детей не могла, но и из-за тех же крестьян, которые не рассматривали своих детей в качестве будущих строителей коммунизма. Для них дети были членами семьи и работниками в их домохозяйстве и с малых лет участвовали если не в полевых работах, то в работе по дому, уходе за младшими братьями и сестрами, пасли скот. Так что попытки изъятия детей из семьи встретили бы неминуемый отпор со стороны крестьян.

Большевики пытались справиться с беспризорностью и при помощи Дзержинского и ВЧК. Энтузиазма у Железного Феликса было больше, чем возможностей[96].

В деле борьбы с голодом энтузиастов во власти не нашлось, и к надвигающейся катастрофе руководители отнеслись сугубо бюрократически и крайне цинично. 29 апреля 1921 года был издан малосодержательный документ – постановление Совета труда и обороны «О борьбе с засухой»[97], изобиловавший канцеляритами в духе: «Признать борьбу с засухой делом первостепенной важности», «принять экстренные меры к борьбе с засухой», «провести в самом боевом порядке кампанию по раннему взмету паров», «принять меры к повсеместному проведению кампании на местах по борьбе с сорной растительностью» и т. д. и т. п. В сухом остатке – только привлечение трудармейцев к сельхозработам.

В мае и июне 1921 года Ленин распорядился о закупках продовольствия за рубежом, но его количества не хватало даже для питания рабочих, не говоря уже о крестьянах. Впрочем, Ленин искал возможность использовать трагедию на пользу Советской власти: «Если район, охваченный неурожаем и голодный, обнимает территорию с 25 миллионами населения, то не следует ли рядом мер самых революционных взять с этого именно района молодежь в армию в количестве около 500 тысяч штыков? (и даже, может быть, до 1 миллиона?) <…>…Поместить эти 1/2 миллиона на Украине, чтобы они помогли усилению продработы, будучи сугубо заинтересованы в ней, особенно ясно сознавая и чувствуя несправедливость обжорства богатых крестьян на Украине»[98]. Сеять вместо семян классовую ненависть – это же святое!

Видя полную беспомощность власти, за дело спасения голодающих, как и в конце XIX века, взялась общественность. По инициативе бывшего министра продовольствия во Временном правительстве С. Н. Прокоповича было решено обратиться к Советской власти с инициативой создания общественного комитета по борьбе с голодом. При посредничестве М. Горького удалось выйти на переговоры с властями. 21 июля 1921 года ВЦИК утвердил статус общественного Всероссийского комитета помощи голодающим (Помгола).

Комитет возглавил председатель Моссовета Л. Б. Каменев, а А. И. Рыков стал его заместителем. Почетным председателем был избран писатель В. Г. Короленко, внесший значительный вклад в борьбу с голодом 1891–1892 годов.

Просуществовала эта организация очень недолго – уже 27 августа 1921 года Помгол был распущен. Понятно, что реального значения в борьбе с голодом Помгол иметь не мог, а причины его разгона носили сугубо идеологический характер[99]. Многие члены Помгола были задержаны и затем сосланы в провинциальные города. 28 августа 1921 года газета «Известия» опубликовала постановление ВЦИК о ликвидации Помгола. 8 сентября 1921 года в «Правде» было опубликовано сообщение ВЧК, в котором говорилось о предполагаемой связи антоновского мятежа на Тамбовщине с деятельностью Помгола. Именно разгон Помгола и расправа над его участниками определили дату отъезда М. Горького за границу, подведя жирную черту под иллюзией «дружбы» писателя с Лениным[100].

2 августа 1921 года советское правительство написало открытое письмо международному сообществу с просьбой о помощи – так официальные сведения об ужасном голоде в РСФСР стали обсуждаться в газетах и общественных организациях за границей. Рассчитывали, конечно, на солидарность родственных зарубежных партий Коминтерна, но те реально ничем помочь не могли. Однако после того, как М. Горький написал письмо с просьбой о помощи Ф. Нансену[101], легендарный полярник выступил на заседании независимой благотворительной организации «Американская администрация помощи» (ARA – American Relif Administration)[102]. Эта организация внесла огромный вклад в спасение голодающих в России[103]. Ее генеральным директором был Герберт Кларк Гувер (1874–1964, в 1929–1933 – президент США), преуспевающий горный инженер. В свое время он работал на Урале, в Кыштыме, где провел крайне успешную финансовую, технологическую и управленческую реорганизацию.

23 июля Герберт Гувер ответил на послание Максима Горького, и стороны приступили к переговорам. Очевидно, что договаривающиеся стороны друг друга сильно недолюбливали. Как относились к большевикам лидеры западных стран, а Гувер в 1921 году был министром торговли США, описывать вряд ли стоит.

Тем не менее 20 августа документ о помощи голодающим[104] был подписан в Риге. В соответствии с этим соглашением в РСФСР прибыли 300 сотрудников из США. Около 10 тысяч граждан американцы набрали в России по своему выбору. Причем уполномоченные ARA находились в 37 голодающих губерниях, объединенных в 12 подрайонов. Питание выдавалось бесплатно 10 млн советских граждан ежедневно[105], нуждающимся ARA раздавала обувь и мануфактурные изделия, а крестьяне получали даже сортовые семена. Кроме того, ARA поставила медикаментов на 8 млн долларов, больным оказывалась медицинская помощь, проводилась вакцинация, что помогло сдержать эпидемии. В некоторых районах представители организации становились реальной властью. Это не могло не раздражать партийные и советские органы.

К тому же ARA стремилась накормить не только рабочих и крестьян, но и «бывших». Ее организации приняли к себе на работу множество образованных и культурных людей и тем самым спасли их от голода и смерти. Но Советской власти эти граждане России были не нужны, поскольку считались «чуждыми элементами».

В апреле 1922 года западные миссии обеспечивали питанием половину, а в июне – свыше 90 % голодавших детей Поволжья. К июню того же года питанием были обеспечены две трети, а к сентябрю – почти все голодавшие взрослые. За два года своей деятельности ARA израсходовала около 78 млн долларов, из них 28 млн – деньги правительства США, 12,2 млн – советского правительства, остальные – пожертвования частных организаций и физических лиц[106].

В это самое время советское правительство использовало средства, полученные за счет продажи драгоценностей (изъятых из церквей и музеев) на сумму около 100 млн долларов, что превышало пожертвования голодающей России, на покупку промышленного оборудования, оружия и продвижение «мировой революции» в тех же западных странах[107].

Узнав об этом, Гувер выразил протест против «бесчеловечной политики правительства, отрывающего у голодающего народа продовольствие в обмен на импорт оборудования и сырья, ради успешной хозяйственной деятельности тех, кому посчастливится выжить»[108]. Если в голодающих регионах и наблюдались случаи каннибализма[109], то настоящие людоеды сидели все-таки в Кремле.

Кроме того, плоды НЭПа стали уже давать знать о себе, продовольственный кризис пошел на спад, и осенью 1922 года советское правительство стало продавать зерно за границу. Сообщения об экспорте зерна из России сделали невозможным сбор средств в ее пользу, и в июне 1923 года иностранные организации прекратили свою деятельность в России[110].

Вывод, сделанный советским руководством из этих событий, был до омерзения банален. Важнейшим механизмом управления является тотальный контроль над системой распределения питания, лекарств, жилья и т. п. Появление конкурентов, будь то церковь, благотворительные организации или рыночные механизмы, грозит потерей власти. В последующие голодные периоды они такого больше не допускали.

Гувер совершенно не собирался оказывать какую-либо непосредственную помощь контрреволюционному подполью. В его представлении, гуманитарная помощь достигнет своих политических целей в России не под прикрытием, а посредством поставки продуктов и лекарств голодающему населению: как только голод будет побежден, народ сам свергнет правительство большевиков[111]. Однако люди, стоявшие на пороге голодной смерти, не были склонны вникать в политические тонкости – их интересовала только пища. К тому же многие крестьяне просто не знали, что такое Америка.

Всадник на вороном коне покинул Россию, но обещал скоро вернуться.

4

Смерть

 

Я взглянул и вижу: вот конь мертвенно-бледный

и на нем всадник, имя которому – Смерть.

Ад следовал за ним.

Дана была им власть над четвертой частью земли,

чтобы изводить людей

мечом, голодом, мором и зверьем земным.

 

Откр. 6:8

Как Смерть изводила людей мором, мечом и голодом, было сказано в предыдущих параграфах. Что касается зверья земного, то, как известно, в Древнем Риме с целью запугивания и уничтожения ранних христиан римляне отдавали наиболее стойких в вере на съедение диким зверям (львам, крокодилам и пр.). Так что в контексте настоящих очерков речь пойдет о терроре как о механизме управления обществом и государством.

Большевики, захватив власть, без колебаний стали запугивать и уничтожать как своих врагов, так и тех, кто путался под ногами.

Уже 28 ноября (11 декабря) 1917 года на заседании СНК был утвержден предложенный В. И. Лениным Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции[112]. В официальном сообщении, принятом на том же заседании СНК, говорилось: «В полном сознании огромной ответственности, которая ложится сейчас на Советскую власть, за судьбы народа и революции, Совет народных комиссаров объявляет кадетскую партию… партией врагов народа». Одной из целей этого декрета было не допустить избрания наиболее последовательных политических оппонентов в Учредительное собрание. Обращаем внимание на то, что в лексиконе большевиков появляется новое словосочетание – враг народа. Эта уже правовая категория расширялась и чем дальше, тем больше наполнялась новым смыслом.

Революционные трибуналы, ставшие важнейшим инструментом красного террора, были созданы Декретом о суде (№ 1) от 22 ноября (5 декабря) 1917 года[113] и Руководством по устройству революционных трибуналов[114], содержащим положение о том, что «в своих решениях революционные трибуналы свободны в выборе средств и мер борьбы с нарушителями революционного порядка». Как отмечал юрист и политический деятель П. И. Стучка в связи с подготовкой проекта Декрета о суде № 1, задача, вставшая перед большевистским руководством по поводу судоустройства и законности, «заключалась в двух положениях: 1) разогнать старый суд и 2) отменить все старые законы»[115]. Приоритет был отдан не правовым нормам, а революционному правосознанию.

Революционные трибуналы были предназначены для рассмотрения наиболее важных дел, главным образом о контрреволюционных преступлениях, и избирались губернскими или городскими Советами в составе председателя и шести заседателей. Трибуналы «не были судами в привычном, „буржуазном“ смысле этого слова; они были трибуналами диктатуры пролетариата, органами борьбы против контрреволюции, стремящимися скорее искоренить, чем судить»[116] – признавал народный комиссар юстиции РСФСР 1918–1928 годов Д. И. Курский.

Можно сказать, начался Страшный суд над еще живыми грешниками-эксплуататорами по вопросам: «А ваши кто родители? Чем вы занимались до 17-го года?»[117].

В этот временной интервал – с ноября 1917 года по июль 1918 года – трибуналы плодились с огромной скоростью. Они были созданы почти во всех областных и губернских городах, уездах и даже в ряде волостей и поселков страны. Народные суды еще не функционировали, и трибуналы в нарушение Декрета о суде № 1 рассматривали все уголовные и подчас даже гражданские дела.

На этот период приходится расцвет «революционного творчества масс» в сфере судопроизводства.

Трибуналы выносили решения в соответствии с «революционной совестью» и «революционным правосознанием. Понятно, что такая расплывчатая формулировка вкупе с юридической неискушенностью большинства членов трибуналов давала широкий простор для этого самого творчества, а проще говоря – произвола.

В определенном смысле ситуация напоминала первобытные времена, когда еще до появления письменности в качестве судей выступали знатоки традиций и обычаев, трактовавшие их порой весьма своеобразно[118]. Только здесь вместо знатоков обычаев были носители загадочного, нигде не описанного «революционного сознания». Поэтому в состав трибуналов порой попадали весьма темные личности. Все это служило богатой почвой для расцвета низового красного террора.

Первая санкция на бессудные расстрелы была дана декретом СНК «Социалистическое отечество в опасности!»[119] от 21 февраля 1918 года. Это была истерическая реакция на продвижение германских войск к Петрограду после заключения Брестского мира. «Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления», – говорилось в нем. И это несмотря на то, что декретом от 26 октября (8 ноября) 1917 года смертная казнь была отменена[120].

Социальной базой террора служили люмпенизированные слои населения, которые навязывали обществу силовое решение проблем, отрицая существующую государственность с ее законодательством. Вскоре стало очевидно, что неконтролируемая ярость масс, сопровождаемая массовыми убийствами, вполне может обернуться и против самих лидеров большевиков. Террор следовало немедленно поставить под контроль советского правительства.

Постановление СНК РСФСР от 5 сентября 1918 года «О красном терроре»[121] отнюдь не запустило этот чудовищный механизм в действие – большевики пытались его упорядочить, взять в свои руки[122].

24 января 1919 года большевики выпустили секретное циркулярное письмо Оргбюро ЦК РКП (б) «Об отношении к казакам», где было указано: «…Признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы»[123]. Это при том, что многие казаки воевали на стороне красных, а значительная часть колебалась и держала нейтралитет. После призыва к геноциду казачества о лояльности к большевикам говорить стало невозможно. За циркулярным письмом последовали действия властей: началось расказачивание – «физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества, распыление и обезвреживание рядового казачества и его формальная ликвидация»[124].

Большевики терроризировали население методично, находились люди, которые это делали с удовольствием, но в основном зверели по ходу дела.

Реальная вина в приговорах врагам народа и прочим «чуждым элементам» не была главной составляющей.

Справедливости ради надо сказать, что некоторые лидеры РСДРП (б), следуя демократическим традициям, унаследованным от социал-демократии, террористические методы управления изначально отрицали[125]. Вместе с тем террор со стороны антибольшевистских сил, а особенно начавшаяся охота на лидеров большевиков (20 июня 1918 года был убит В. Володарский, 30 августа – М. Урицкий, и в тот же день ранен В. Ленин) предполагали соответствующую реакцию большевиков.

Аватаром красного террора принято считать Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем и все последующие ее реинкарнации. Однако в момент своего образования – 7(20) декабря 1917 года – никакой чрезвычайщины еще не было. ВЧК была задумана прежде всего как орган борьбы с саботажем в связи с готовящейся всеобщей забастовкой служащих правительственных учреждений.

В задачи ВЧК входило: «1. Пресек<ать> и ликвидир<овать> все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они ни исходили. 2. Предание суду революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними. 3. Комиссия ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения. <…> Комиссии обратить в первую голову внимание на печать, саботаж к. д.[126], правых с.-р.[127], саботажн<иков> и стачечни<ков>. Меры – конфискация, выдворение, лишение карточек, опубликование списка врагов народа и т. д.»[128]. В общем, в тексте никаких ужасов.

С самого начала своей деятельности ВЧК наделялась правом ареста. 31 января 1918 года СНК установил, что ВЧК занимается розыском, пресечением и предупреждением преступлений, передавая материалы для следствия в следственную комиссию трибунала, которая, в свою очередь, передавала дела в суд. Таким образом, четко разграничивалась компетенция органов ВЧК и трибуналов.

Тем не менее уже через несколько дней, 21 февраля 1918 года, Совет народных комиссаров наделил ВЧК правом внесудебного решения дел с применением высшей меры наказания – расстрела. С этого времени органы ВЧК не только вели оперативную работу, но и проводили следствие, выносили приговоры, заменяя следственные и судебные органы. Именно с этого момента ВЧК становится в полном смысле чрезвычайным органом.

К лету 1918 года сложилась система органов ВЧК – чрезвычайных комиссий (ЧК), обладавших следственными и судебными функциями. В июне 1918 года была введена смертная казнь по суду, читай – ревтрибуналами. К июлю в большинстве губерний были сформированы губернские и уездные ЧК. Если число сотрудников ВЧК в конце февраля 1918 года не превышало 120 человек, то к 1921 году оно достигло максимума – 31 тыс. человек[129].

8 ноября 1918 года VI Всероссийский чрезвычайный съезд Советов рабочих и крестьянских депутатов принял постановление «О точном соблюдении законов»[130], по которому органам ЧК предоставлялись полномочия по отступлению от предписаний нормативно-правовых актов в борьбе с контрреволюционными преступлениями. Нормативные акты, прежде чем вступить в силу, в обязательном порядке подлежали согласованию с представителями и руководящим составом ВЧК и ее органов для недопущения ограничения оперативно-служебной деятельности последних рамками права[131].

20 июня 1919 года ВЦИК принял Постановление об изъятиях из общей подсудности в местностях, объявленных на военном положении. В соответствии с постановлением особые отделы – губчека, уездные ЧК – должны были осуществлять уголовное преследование за организацию поджогов и взрывов, бандитизм, укрывательство, разбой и вооруженный грабеж, торговлю кокаином и т. п.[132]

Совместным постановлением ВЦИК и СТО от 28 мая 1920 года и положением ВЦИК «О местностях, объявленных на военном положении» от 13 августа 1920 года органы ВЧК наделялись полномочиями военных ревтрибуналов – с непосредственным правом применения смертной казни[133]. Это были уже настоящие машины смерти.

Число расстрелянных органами ЧК в 1918–1922 годах составляет примерно 37,3 тыс. человек, расстрелянных в 1918–1921 годах по приговорам трибуналов – 14,2 тыс., то есть всего около 50–55 тыс. человек[134].

Другим следствием террора как со стороны красных, так и со стороны белых стало сокращение населения – не только за счет многочисленных жертв[135], но и за счет масштабной эмиграции.

«Годы 19–20-й были периодом все нарастающего, из недели в неделю, из месяца в месяц, тягчайшего для нормального человека ощущения какой-то моральной смертоносной духоты, которую даже трудно определить точным словом, разве термином “нравственной асфиксии”. Люди были поставлены в условия, когда со всех сторон их обступала смерть либо физическая, либо духовная… <…> Хотелось жить как угодно: в бедности, в убожестве, странником, пришельцем – лишь бы не быть принужденным жить не по совести»[136]. Люди бежали с территорий, занятых как красными, так и белыми.

Социологический срез первой волны русской эмиграции дала З. Гиппиус: «…Одна и та же Россия по составу своему, как на родине, так и за рубежом: родовая знать, государственные и другие служивые люди, люди торговые, мелкая и крупная буржуазия, духовенство, интеллигенция в разнообразных отраслях ее деятельности – политической, культурной, научной, технической и т. д., армия (от высших до низших чинов), народ трудовой (от станка и от земли) – представители всех классов, сословий, положений и состояний, даже всех трех (или четырех) поколений – в русской эмиграции налицо» [137].

Так что бежали не только аристократы, белые генералы и буржуи, а все те, перед кем вставал вопрос: «остаться в стране, охваченной пламенем жестокой, братоубийственной войны, обрекая себя и своих близких на муки и смерть, или эмигрировать»[138].

Немало людей оказались эмигрантами, не сходя с места (например, художник И. Е. Репин), оказавшись в государствах, отколовшихся от Российской империи (Финляндия, прибалтийские страны, Польша, западные Украина и Белоруссия и т. д.). С учетом этих обстоятельств, а также наличия реэмиграции[139] количество людей, покинувших бывшую Российскую империю в 1918–1922 годах, оценивается в 1,5–2 млн человек[140].

Тяжелейший удар по интеллектуальному потенциалу и цивилизационному уровню страны нанесла массовая эмиграция ученых, испытывавших по отношению к себе если не физический[141], то моральный и психологический террор.

Охлократические настроения в обществе, подогреваемые большевиками, привели к пренебрежительному отношению к людям, не занятым физическим трудом, к проявлению классовой ненависти по отношению к «пособникам буржуазии» и «лакеям капитала», как называл «гнилых интеллигентиков», «мнящих себя мозгом нации», В. И. Ленин[142]. В марте 1918 года президент Академии наук А. П. Карпинский писал наркому просвещения А. В. Луначарскому: «Глубоко ложное понимание труда квалифицированного как привилегированного, антидемократического… легло тяжелой гранью между массами и работниками мысли и науки»[143]. Инициированный процесс жилищного передела только ускорил эмиграцию.

В итоге «в целом не менее четверти ученого и профессорско-преподавательского корпуса покинуло Россию и обосновалось за рубежом»[144]. Нельзя, конечно, не упомянуть об иррациональной по своей сути депортации в 1922 году по личному указанию Ленина многих выдающихся философов, юристов, социологов, экономистов, педагогов. «Изгнанники идеи», отбывшие на «философском пароходе», сделались величинами мирового масштаба, а русская философская мысль благодаря их трудам стала частью философской культуры человечества. То же можно сказать о социологии и экономике, как, впрочем, и о технических науках.

А что же враги большевиков? Они начали применять террористические методы борьбы практически сразу же после Октябрьского переворота. Так, уже 28 октября 1917 года юнкера, освобождавшие от красноармейцев Московский Кремль, взяли в плен сдавшихся им в ходе переговоров солдат 56-го запасного пехотного полка, а также охрану кремлевского Арсенала. Им было приказано выстроиться, якобы для проверки, у памятника Александру II, а затем по безоружным людям открыли огонь[145]. Было убито около 300 человек[146].

Тогда же известный правый деятель, создатель «Союза Михаила Архангела» В. М. Пуришкевич говорил участникам своей подпольной антисоветской группы «Русское собрание»: «Необходимо… ударить в тыл и уничтожать их беспощадно: вешать и расстреливать публично в пример другим. Надо начать со Смольного института и потом пройти по всем казармам и заводам, расстреливая солдат и рабочих массами»[147].

Массовые репрессии против партийных и советских деятелей, а также сочувствующих или якобы сочувствующих им граждан стали осуществляться еще первыми разрозненными вооруженными антибольшевистскими отрядами. После формирования белых армий эта практика продолжилась уже на централизованной основе.

Еще в начале формирования Добровольческой армии Л. Г. Корнилов заявлял: «Пусть надо сжечь пол-России, залить кровью три четверти России, а все-таки надо спасать Россию. Все равно когда-нибудь большевики пропишут неслыханный террор не только офицерам и интеллигенции, но и рабочим и крестьянам»[148]; «Не берите мне этих негодяев в плен! Чем больше террора, тем больше будет с нами победы!»[149]. В итоге расстрелы пленных красноармейцев белыми отрядами после боя стали системой.

Не лучше обстояли дела и на Восточном фронте, причем доставалось не только большевикам, но и эсерам – деятелям Комуча. Член ЦК партии правых эсеров Д. Ф. Раков после освобождения из омской тюрьмы писал: «И в то время, когда жены убитых товарищей день и ночь разыскивали в сибирских снегах их трупы, я продолжал мучительное свое сидение, не ведая, какой ужас творится за стенами гауптвахты. Разыскивать трупы убитых было чрезвычайно трудно еще и потому, что убитых, в связи с событиями 22 декабря[150], было бесконечное множество, во всяком случае не меньше 1500 человек. Целые возы трупов провозили по городу, как возят зимой бараньи и свиные туши. <…> Омск просто замер от ужаса. Боялись выходить на улицу, встречаться друг с другом»[151].

Впрочем, и сами деятели Комуча – эсеры и кадеты – были по горло в крови. Их приход к власти летом 1918 года сопровождался расправой над многими партийно-советскими работниками. На территории, которую контролировал Комуч, были созданы структуры государственной охраны, военно-полевые суды, применялись «баржи смерти»[152]. На территориях Поволжья, которые контролировал Комуч, летом-осенью 1918 года были арестованы и заключены в тюрьмы около 20 тысяч человек, жертвами антибольшевистского террора стали около 5 тысяч человек[153].

Многочисленные примеры расправы противников Советской власти над пленными красноармейцами и гражданским населением, нередко с применением изуверских, садистских методов, приведены в уже цитировавшейся нами книге И. С. Ратьковского «Хроника белого террора в России. Репрессии и самосуды (1917–1920 гг.)». В основном это эксцессы со стороны отдельных формирований белых армий и независимых партизанских отрядов в ходе бесконтрольных погромов и самосудов. Не отставали в этом неблагородном деле и войска интервентов[154].

Не обошлось без еврейских погромов, элементарного грабежа и бандитизма. Как правило, этим грешили белоказачьи формирования[155]. Это не было целенаправленной политикой – офицеры и рядовые, озлобленные, желающие мстить, потеряв всякий моральный облик вследствие употребления алкоголя и наркотиков, творили не политический террор, а мародерство и убийство ради убийства, совершая тем самым военные преступления[156].

Кроме низового террора на территориях, контролируемых белыми армиями, существовал и централизованный. Он осуществлялся официально созданными органами – как гражданскими (органы юстиции, государственной охраны, внутренних дел), так и военными (контрразведка, военно-полевые суды). С середины 1918 года в юридической практике белых правительств видна линия по выделению дел, относящихся к выступлению большевиков, в отдельное судопроизводство.

Следует иметь в виду, что высшие офицеры Белой армии, в отличие от их оппонентов из Красной Армии, были вынуждены не только заниматься военными вопросами, но и отвлекаться на сферу гражданского управления. Например, генерал А. И. Деникин тратил на это значительную часть своего времени, хотя никакого опыта в этом отношении не имел. Так что реально гражданскими органами управления заправляли военные.

Все белые правительства создавали министерства внутренних дел, используя опыт полиции царской России. Отряды особого назначения, расправлявшиеся с несогласными, по численности равнялись боевым дивизиям. Их руководители не гнушались и грабежами в процессе реквизиций «у благодарного населения», которые, в свою очередь, также сопровождались карательными действиями в отношении не только политических противников, но и населения в целом. В этих условиях самосуд и убийства происходили регулярно.

Правительство Колчака не отвергало законодательства Российской империи и применяло террор на основе Уголовного уложения 1903 года, в частности статьи третьей главы «О бунте против верховной власти и о преступных деяниях против священной особы Императора и Членов Императорского Дома». Совет министров колчаковского правительства постановлением от 3 декабря 1918 года «в целях сохранения существующего государственного строя и власти Верховного правителя» скорректировал статьи 99 и 100, установив наказание в виде смертной казни как за покушение на Верховного правителя, так и за попытку насильственного свержения власти, отторжения территорий. Приготовления к данным преступлениям, согласно статье 101, карались срочной каторгой[157].

Ранее, в постановлении Временного Сибирского правительства «Об определении судьбы бывших представителей Советской власти в Сибири» от 3 августа 1918 года[158], говорилось не только об уголовной, но и о политической ответственности «сторонников большевизма»: «все представители так называемой Советской власти подлежат политическому суду Всесибирского Учредительного собрания» и «содержатся под стражей до его созыва».

11 апреля 1919 года правительством Колчака было принято положение № 428 «О лицах, опасных для государственного порядка вследствие принадлежности к большевистскому бунту»[159] за подписью министра юстиции С. С. Старынкевича. Документ предполагал довольно мягкие репрессивные меры в отношении большевиков и их сторонников, что объяснялось желанием понравиться западным союзникам в свете готовившегося обращения к мировому сообществу с предложением о признании суверенного государства и Верховного правителя России.

Приоритет отдавался общему (невоенному) судопроизводству, а военно-полевые суды исключались из судебной системы. Расследование дел возлагалось на специально создаваемые Окружные следственные комиссии, действующие согласно постановлению № 508 от 1 июля 1919 года «О порядке расследования и рассмотрения преступлений, совершенных в целях большевистского бунта»[160].

В то же время наличие статей 99–101 во временной редакции Уголовного уложения от 3 декабря 1918 года позволяло при необходимости квалифицировать действия «противников власти» по нормам Уголовного уложения, которые предусматривали смертную казнь, каторжные работы и тюремное заключение и применялись не следственными комиссиями, а органами военной юстиции[161].

Насчет качества колчаковских судов широко высказался бывший председатель Временного Всероссийского правительства (Уфимской Директории) Н. Д. Авксентьев: «Но уже сейчас мы можем указать… общественному мнению на обстоятельства, которые не оставляют сомнений относительно характера суда Колчака и справедливости судебного приговора[162]. Прежде всего необходимо отметить, что судьями были офицеры, друзья офицеров, подвергнутых суду. Свидетелями были также офицеры, их друзья по службе. <…> Мы заявляем, что дело Дрейфуса по сравнению с омским делом является образцом справедливого и беспристрастного суда»[163].

Чаще всего репрессии осуществлялись без суда или по упрощенной схеме судопроизводства, особенно если учесть, что острие репрессий правительства Колчака было направлено не столько против политических противников, сколько против многочисленных партизанских отрядов в тылу, снижавших устойчивость и стабильность белых фронтов.

Колчаковская юстиция трактовала партизан как грабителей, разбойников и бандитов, то есть исключительно как уголовников, а не «политических». С теми, кто взрывает железные дороги, убивает милиционеров, местных чиновников, священников в православных храмах, своих же крестьян, богатых, зажиточных, нечего церемониться. Равно как и с теми, кто их покрывает.

Иными словами, свержение Временного Сибирского правительства трактовалось как «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», а не как политическое явление. А бунтовщиков в Российской империи всегда подавляли безжалостно, используя самые что ни на есть террористические методы. Возможно, такой подход явился одной из системных ошибок белых, которая и привела в конечном счете к их поражению.

Что касается Вооруженных сил Юга России, то там политический характер репрессий не скрывали. 23 июля 1919 года Особым совещанием при главнокомандующем ВСЮР Деникине был утвержден «Закон в отношении участников установления в Российском государстве Советской власти, а равно сознательно содействовавших ее распространению и упрочению», разработанный под руководством ученого-правоведа, председателя Московской судебной палаты В. Н. Челищева. Согласно этому закону, все виновные «в подготовлении захвата государственной власти Советом народных комиссаров, во вступлении в состав означенного Совета, в подготовлении захвата власти на местах Советами солдатских и рабочих депутатов и иными подобного рода организациями, в сознательном осуществлении в своей деятельности основных задач Советской власти», а также те, кто участвовал «в сообществе, именующемся Партией коммунистов (большевиков), или ином обществе, установившем власть Советов», подвергались смертной казни с конфискацией имущества[164].

Приказом № 7 от 14 (27) августа 1918 года Деникин распорядился «всех лиц, обвиняемых в способствовании или благоприятствовании войскам или властям советской республики в их военных или в иных враждебных действиях против Добровольческой армии, а равно за умышленное убийство, изнасилование, разбои, грабежи, умышленное зажигательство или потопление чужого имущества» предавать «военно-полевым судам войсковой части Добровольческой армии распоряжением военного губернатора»[165]. А эти суды штамповали смертные приговоры не задумываясь.

Бессмысленно даже гадать, стал бы террор методом управления в случае победы белых, поскольку этой победы не случилось.

Если всадник на бледном коне и не нанес самый страшный удар по русскому генофонду в сравнении с другими всадниками Апокалипсиса, то культурная катастрофа, вызванная террором – физическим, моральным и психологическим, стала отнюдь не проходным эпизодом русского Армагеддона. Ее последствия имели стратегическое значение для судьбы нового государства под названием СССР.

5

Апокалипсис имперского масштаба

…Увидел я под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которого они держались.

И возопили они в молитвах своих: «Когда, Владыка Святой и Истинный, станешь судить Ты и взыщешь за кровь нашу с живущих на земле?

Откр. 6:9–10

На излете Гражданской войны бывшая Российская империя оказалась перед лицом национальной катастрофы – своего рода апокалипсиса.

О демографической катастрофе подробно уже было рассказано.

Состояние экономики можно описать одним словом – разруха. Валовое производство мелкой промышленности сократилось до 44 % от уровня 1913 года, а крупной – до 12 %. Грузооборот всех видов транспорта в 1920 году составил 17 % от показателей 1913 года, а без учета воинских грузов и нужд самой дороги – 12 %. В 1921 году валовая продукция сельского хозяйства составила 67 % от уровня 1913 года, при этом в гораздо большей степени, в 2,5 раза, сократилась товарность сельскохозяйственного производства. Даже по официальным данным Госплана, которые в условиях экстремальной повседневности могли содержать искажения, индекс промышленного производства в РСФСР в 1920 году был в два раза ниже уровня 1918 года, а от уровня предвоенного 1913 года составлял всего лишь пятую часть[166]. Больше всего пострадал сектор выпуска средств производства в промышленности.

Справедливости ради необходимо отметить, что обрушение экономики началось еще в 1916 году и продолжалось до 1919–1920 годов[167]. Винить в развале экономики принято продразверстку и политику военного коммунизма, однако и то и другое придумали вовсе не большевики.

Впервые идею изъятия хлеба официально сформулировал управляющий Министерства земледелия Российской империи А. А. Риттих. 29 ноября (12 декабря) 1916 года он подписал постановление «О разверстке зерновых хлебов и фуража, приобретаемых для потребностей, связанных с обороной», которое было опубликовано 2(15) декабря 1916 года.

Понятие «военный коммунизм» было введено до октябрьских событий. А. А. Богданов, ученый-энциклопедист и революционный деятель, писал в июле 1917 года о возникающей в ходе Первой мировой войны и Февральской революции экономической системе: «Эта система “непредусмотренная” и “ублюдочная”, но… родители этого ублюдка – совсем не те, которым его подкидывают. Один из родителей – капитализм – правда, не подлежит сомнению, но другой – вовсе не социализм, а весьма мрачный его прообраз, военный потребительский социализм. Разница немалая. Социализм есть прежде всего новый тип сотрудничества – товарищеская организация производства; военный коммунизм есть прежде всего общественная форма потребления – авторитарно-регулируемая организация массового паразитизма и истребления. Смешивать не следует»[168].

Большевики оказались «первыми учениками» и царского, и Временного правительства и довели начатое ими до логического конца. В итоге экономическая катастрофа коснулась практически каждого жителя страны.

Культурная катастрофа или, если угодно, революция, – как ни называй, все равно это слом ценностей, которые утверждались веками, – началась задолго до большевистского переворота, и не только в России, но и во всем западном мире. У нас она проявилась особенно ярко под названием «Серебряный век». В Европе мощным катализатором этой катастрофы проявила себя Первая мировая война.

Однако события 1917–1922 годов в России усугубили культурную катастрофу тем, что произошло заметное снижение культурного потенциала страны в результате гибели (были расстреляны, умерли от болезней и голода) и эмиграции (уехали сами, оказались в других государствах, отколовшихся от империи, были высланы большевиками) многих представителей науки, в том числе правовой[169].

Самый сокрушительный удар был нанесен по гуманитарной науке, однако страна лишилась и многих естествоиспытателей и инженеров, таких как Сикорский[170] и Зворыкин[171].

Что касается культуры, то погибли или уехали многие поэты, литераторы, музыканты, художники, правоведы. Среди них – немало великих.

Интересно задаться вопросом: а остались бы в стране все эти эмигранты в случае победы белой диктатуры? Вряд ли, поскольку насилие, принуждение в крайних формах, террор культуре противопоказаны.

Вместе с тем в случае красной диктатуры было еще одно отягчающее обстоятельство: существенно сжалась среда, способная воспринять плоды творчества ученых и мастеров искусства. Иначе говоря, меньше стало людей, придерживающихся традиционных культурных норм, а именно представителей дворянства, священства, офицерства, купечества, зажиточного крестьянства, значительной части мыслящей интеллигенции, то есть основных страт, определяющих культуру общества.

Как ни крути, любая культура по определению имеет религиозные корни, а мораль и религия – это почти синонимы. Так что кризис морали, или моральная катастрофа, является производной от катастрофы культурной.

Если на Западе послевоенное «потерянное поколение»[172] просто стремилось наверстать упущенные во время войны радости жизни, то большевистская диктатура осуществляла слом традиционной морали на совершенно иных основаниях. Моральным большевики считали только то, что способствовало диктатуре пролетариата и построению коммунизма, а классовые цели они оправдывали любыми средствами. Ленин подчеркивал: «Всякую такую нравственность, взятую из внечеловеческого, внеклассового понятия, мы отрицаем. <…> Классовая борьба пролетариата и ее методы не могут быть обсуждаемы и осуждаемы с точки зрения какого-либо незыблемого нравственного мерила…»[173].

«В каком смысле отрицаем мы мораль, отрицаем нравственность? <…> В том смысле, в каком проповедовала ее буржуазия, которая выводила эту нравственность из велений бога. Мы на этот счет, конечно, говорим, что в бога не верим…»[174].

Православную церковь Советская власть воспринимала как неотъемлемую часть старой модели государственного устройства и системы ценностей и потому видела в ней идеологического и политического противника. Епископ Феофан Затворник[175] предупреждал: «Когда же всюду заведут самоуправство, республики, демократию, коммунизм – тогда Антихристу откроется простор для действования. Сатане не трудно будет подготовлять голоса в пользу отречения от Христа… <…> Вот когда заведутся всюду такие порядки, благоприятствующие раскрытию антихристовых стремлений, тогда явится и Антихрист»[176]. И как в воду глядел. Октябрьская революция была в том числе антихристианской.

Российская православная церковь представляла собой весьма внушительную силу. В 1916 году она имела 77 727 церквей, часовен и домовых храмов, 478 мужских и 547 женских монастырей, 21 330 монахов и 73 299 монахинь, 117 915 служителей разных чинов, 56 семинарий и 4 духовных академии. Церковь насчитывала 67 епархий и около 55 тысяч приходов, а главное – 105 миллионов прихожан[177]. Для крестьянства, а в начале XX века 85 % крестьян были неграмотными, церковь оставалась единственным источником представлений о мире.

К сказанному необходимо добавить несколько слов об общей ситуации и обстановке, сложившейся во время выборов патриарха Московского и всея Руси.

Напомним, патриаршество существовало на Руси с 1589 по 1721 год, его ликвидировал Петр I, образовав Святейший Синод. Возглавлял Синод обер-прокурор, который подчинялся императору.

При Николае II разговоры о возвращении патриаршества стали принимать документальную форму. Николай не возражал. Подготовка Всероссийского Поместного собора началась в феврале 1912 года, императором было создано Предсоборное совещание.

Основная часть выборов в Поместный собор, а также подготовка проектов документов пришлась на время деятельности Временного правительства, однако восстановление патриаршества произошло только 28 октября (11 ноября) 1917 года. Сами выборы патриарха прошли 5(18) ноября 1917 года, то есть уже после Октябрьского переворота, и повлиять на ситуацию в стране, увы, уже не могли.

Нравится нам или нет, но напрашивается параллель с Учредительным собранием: основная фаза его подготовки также приходилась на период деятельности Временного правительства, но выборы и созыв собрания проходили уже при большевиках.

Два главнейших органа для России – Учредительное собрание и Поместный собор – были раздавлены за два с небольшим месяца.

Если Учредительное собрание, где главенствовали эсеры и меньшевики, представляло угрозу легитимности власти большевиков, то церковь была важным элементом жизни в дореволюционной России. Она ведала учетом рождений и смертей, защищала брак и семью, блюла нравственность прихожан. Поэтому с первых дней после прихода к власти большевики всеми силами стремились исключить церковь из жизни общества, подорвать ее многовековые устои.

Еще в Декрете о земле от 26 октября 1917 года наряду с помещичьими национализировали все церковные земли. Руководство Российской православной церкви поручило епархиальным властям, монастырям и церковным причтам при передаче по декрету земель делать описи участков и другого имущества и подписывать специальные акты. Сложно было представить, что это надолго, поэтому предполагалась впоследствии подача гражданских исков в суд[178] для возвращения изъятого.

Ранее, 20 июня 1917 года, Временное правительство передало церковно-приходские школы в ведение Министерства народного просвещения. После Октябрьского переворота, 10 декабря 1917 года, нарком государственного призрения А. М. Коллонтай установила преподавание в школах Закона Божьего как факультативного предмета. Она же просила у Ленина забрать у церкви Александро-Невскую лавру в связи с нуждой в «подходящих помещениях как для престарелых, так равно и для прочих призреваемых» – разрешить реквизицию помещений, инвентаря и капиталов лавры[179]. В конце декабря все учебные заведения бывшего духовного ведомства (Синода) были переданы в ведение Наркомата просвещения.

11 декабря 1917 года Совет народных комиссаров создал комиссию по подготовке предложений и нормативных документов, связанных с отделением церкви от государства. В состав комиссии вошли два видных большевистских руководителя – Стучка и Луначарский, два члена коллегии Наркомюста – Рейснер и Красиков, а также священник Галкин, настоятель Преображенской Колтовской церкви г. Петрограда.

Декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» был принят Совнаркомом 20 января (2 февраля) 1918 года и вступил в силу 23 января (5 февраля) 1918 года – в день официальной публикации в «Газете Рабочего и крестьянского правительства».

В конце 1917 года вышеназванной комиссией по инициативе В. И. Ленина и при его личном участии в подготовке были приняты декрет ВЦИК, СНК РСФСР от 18 декабря 1917 года «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния»[180] и декрет ВЦИК, СНК РСФСР от 19 декабря 1917 года «О расторжении брака»[181].

В последующем были приняты декрет СНК РСФСР от 4 марта 1918 года «О праве граждан изменять свои фамилии и прозвища»[182] и инструкция «Об организации отделов записей браков и рождений» (утв. Наркомюстом РСФСР, Народным комиссариатом по местному самоуправлению РСФСР 4 января 1918 года)[183].

Данные акты реализовывали принцип отделения церкви от государства и, в частности, устанавливали регистрацию государством всех изменений гражданского состояния у человека, будь то брак, рождение детей, смерть и т. д.

Любые религиозные обряды были не просто вне закона. Всероссийская чрезвычайная комиссия постановлением от 21 октября 1918 года объявила, что пометки в паспортах о церковном венчании, присвоение на основании церковного венчания женщине фамилии лица, с которым она венчалась, отметка милицией таких лиц как состоящих в браке и выдача венчавшейся паспорта на фамилию гражданина, с которым она венчалась, являются саботажем декрета «О гражданском браке…», присвоением чужой фамилии и звания (мужа или жены), то есть срывом декретов Рабоче-крестьянского правительства, а для служащих милиции – преступлением по должности. Равным образом постановление СНК Союза коммун Северной области от 2 декабря 1918 года «О расторжении браков» воспрещало под страхом наказания делать в официальных документах отметки о совершении религиозных обрядов (в частности, о браке, погребении, разводе)[184].

Нельзя не отметить, что в это же время незаконнорожденные дети уравнивались в правах с детьми, рожденными в браке. Также они уравнивались в правах и обязанностях по отношению к родителям и приобретали право на алименты от родителей независимо от их состояния в браке. Брак и развод провозглашались свободными.

Декрет ВЦИК, СНК РСФСР от 19 декабря 1917 года «О расторжении брака» провозглашал обязанность суда при разводе решить вопрос о выплате алиментов бывшей супруге: «Если же [между супругами] соглашение достигнуто не будет, то участие мужа в доставлении бракоразведенной жене своей пропитания и содержания при неимении или недостаточности у нее собственных средств и при неспособности ее к труду, а также вопрос о том, у кого должны оставаться дети, решаются общеисковым порядком в местном суде, независимо от суммы иска»[185].

Отмена частной собственности, рост городского населения, придание правового значения внебрачному сожительству, уравнивание женщин в правах с мужчинами и стремление вовлечь их в общественную жизнь, свобода развода, раздробление семьи привели к существенным изменениям имущественных отношений. Многие потеряли прочную имущественную базу, сложившуюся до революции. Семья лишилась экономической базы, претерпела политическое расслоение, упростились ее функции [186].

В имущественном плане признавалось полное равенство супругов, раздельность их добрачного имущества.

Были отменены практически все запреты, распространявшиеся на семейно-брачные отношения в царской России. Исключение составляли разве что наиболее одиозные обычаи, такие как многоженство, калым (сделка, по которой девушку фактически продавали в жены), похищение невесты и т. п. С ними боролись, в том числе и с помощью уголовно-правовых норм.

Популярная в те времена «теория стакана воды»[187], приписываемая А. Коллонтай и К. Цеткин, была на самом деле сильно вульгаризированной версией суждений этих двух суфражисток, как, впрочем, и Маркса с Энгельсом. Суть этой, так сказать, теории: «Хочешь – выпей. Нет жажды – и не надо». Интимные потребности людям будущего удовлетворять следует без излишней траты времени и эмоций, не прерывая по возможности производственной деятельности.

Известная революционерка И. Г. Смидович кратко изложила суть сексуальной морали, царившей в то время среди коммунистической молодежи: «Кажется, наша молодежь уверена в том, что она призвана решать все вопросы, связанные с любовью, самым грубым и грязным способом; иначе она нанесет ущерб достоинству коммуниста. Нынешняя мораль нашей молодежи в кратком изложении состоит в следующем:

1. Каждый, даже несовершеннолетний, комсомолец и каждый студент «рабфака» (рабочий факультет) имеет право и обязан удовлетворять свои сексуальные потребности. Это понятие сделалось аксиомой, и воздержание рассматривают как ограниченность, свойственную буржуазному мышлению.

2. Если мужчина вожделеет к юной девушке, будь она студенткой, работницей или даже девушкой школьного возраста, то девушка обязана подчиниться этому вожделению, иначе ее сочтут буржуазной дочкой, недостойной называться истинной коммунисткой…»[188]. Внебрачные связи имели почти 25 % женатых мужчин и замужних женщин[189]. Вот такая новая мораль…

П. А. Сорокин представил следующие данные по состоянию петроградских семей: «…Из 100 расторгнутых браков 51,1 % были продолжительностью менее одного года, 11 % – менее одного месяца, 22 % – менее двух месяцев, 41 % – менее 3–6 месяцев и лишь 26 % – свыше 6 месяцев. Эти цифры говорят о том, что современный легальный брак – форма, скрывающая по существу внебрачные половые отношения и дающая возможность любителям „клубники“ „законно“ удовлетворять свои аппетиты»[190].

В мае 1918 года заместителю наркома юстиции П. А. Красикову было поручено разработать положение о записи браков и рождений. Он возглавлял Ликвидационный отдел, который занимался проведением в жизнь Декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви[191]. Тогда же было принято решение объединить декреты и другие решения нормативного и административного характера и подготовить кодекс, посвященный завоеваниям революции в семье.

Кодекс законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве (КЗАГСБСОП) стал первым в мире отдельным кодифицированным актом по семейному праву. Он был принят 16 сентября 1918 года.

Кодекс был подготовлен отделением социального права Отдела законодательных предположений и кодификации Народного комиссариата юстиции (НКЮ) РСФСР, заведующим которого был А. Г. Гойхбарг. Для Александра Григорьевича это был первый опыт советской кодификации. Цели правового регулирования советского государства в области семейного права он изложил в своем докладе: «…Кодекс призван: 1) помочь освобождению от влияния церкви, установив гражданскую регистрацию актов гражданского состояния, гражданские браки вместо церковных; 2) уравнять женщин в правах с мужчинами; 3) уравнять в правах детей, независимо от обстоятельств их рождения»[192].

КЗАГСБСОП состоял из 246 статей, объединенных в четыре раздела, в каждом из которых было от трех до пяти глав[193]. Кодекс развивал принятые акты и рассматривался как «громадное завоевание» Советской власти, закрепляющее основы нового семейно-брачного законодательства.

Системной новеллой брачно-семейной кодификации стало ее отделение от ранее существовавшей «буржуазной» кодификации гражданского права. Обычно большинство норм семейного права являлось частью гражданского законодательства, например Гражданского кодекса Франции, Германского гражданского уложения. В Российской империи это была часть Свода гражданских законов (книга первая – «О правах и обязанностях семейственных»).

Такой подход был весьма логичен в свете марксистской установки на полное исключение экономических отношений в семье. К тому же и частноправового регулирования тогда еще (или уже) не было.

Большинство положений семейного кодекса представляло собой простое заимствование норм прогрессивного европейского и российского семейного права, разработанных прежними русскими юристами. «Составители декретов и Кодекса попытались только в целях агитационных утрировать антиклерикальный радикализм реформы и ввести в нее некоторые, довольно неопределенные концепции семьи так, как она рисуется в программе социал-демократической партии… Но в то время, как “буржуазное” законодательство, считаясь с религиозными воззрениями граждан и с исторически сложившимся бытом, избегает всего, что могло бы задеть религиозное чувство, советские законодатели, “желая освободить народные массы от гнета религии и духовенства”, стараются подчеркнуть свое отрицательное отношение к религиозному освящению брака и в законе, и особенно на практике»[194].

Еще один мощный удар по семье и мировоззрению бывших подданных его императорского величества был нанесен декретом, принятым ВЦИК 27 апреля 1918 года и сыгравшим важную роль не только в наследственном праве (и соответственно, в гражданском), но и в жизни всего общества. Название этого декрета говорит само за себя – «Об отмене наследования»![195]

Рассматриваемый документ появился не сам по себе, он имел четкое идеологическое обоснование в «Манифесте Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса[196].

На основании вышеназванного декрета наследование как по закону, так и по завещанию отменялось.

После смерти владельца имущество, ему принадлежавшее (как движимое, так и недвижимое), становилось государственным, то есть достоянием советской республики. При этом нетрудоспособные родственники по прямой нисходящей линии, по восходящей линии, полнородные и неполнородные братья и сестры, супруг (супруга) получали содержание из оставшегося после умершего имущества.

В соответствии с постановлением Народного комиссариата юстиции РСФСР от 11 июня 1918 года все находившиеся в производстве судов наследственные дела были прекращены и переданы в ведение местных Советов[197].

Имущество умершего поступало в ведение местного Совета, который передавал его в управление учреждений, ведающих на местах соответствующими имуществами РСФСР, по последнему месту жительства умершего или по месту нахождения оставшегося имущества. Характерно и то, что вышеназванный декрет имел обратную силу по отношению ко всем наследствам, открывшимся до его издания, если они еще не были получены наследниками или, хотя и получены, еще не поступили в их владение.

Декрет об отмене наследования, кроме всего прочего, «разрывал» историю российского государства на «до» и «после», возводя непреодолимую стену между «мрачным прошлым» царской России и «светлым социалистическим» настоящим, а потом и коммунистическим будущим. Очень незначительное количество советских людей что-либо знали (знает) о своих предках, живших «до исторического материализма», а нередко и о своих дедушках и бабушках. В том числе и потому, что в семье не было наследованных артефактов, напоминавших об их существовании.

Так культивировался «новый тип людей», лишенных корней и семейных традиций, без рода и племени, знавших историю своей страны лишь в пределах «Краткого курса истории ВКП (б)». Чингиз Айтматов называл их манкуртами[198]. Человеческие отношения подменялись классовыми.

Декрет «Об отмене наследования» действовал недолго, но нанес колоссальный ущерб правосознанию, интересам конкретных граждан, юридически поддерживая тезис «после меня хоть потоп».

Кроме того, декрет ВЦИК от 20 мая 1918 года «О дарениях» признавал недействительными договоры дарения, превышающие 10 тыс. руб. Так, А. В. Венедиктов указывал на то, что «тем самым пресекался обход декрета “Об отмене наследования” под видом или в форме дарения на случай смерти. Требуя, под угрозой недействительности сделки, нотариального или судебного акта для дарения или иного безвозмездного предоставления имущества на сумму от одной до десяти тысяч рублей, декрет ставил тем самым и эти дарения под контроль государства»[199].

Наряду с нормативными мерами ущемления церкви большевики использовали грубую пропаганду, надеясь таким способом опровергнуть постулаты христианства. В 1918–1920 годах они развернули антирелигиозную кампанию и инициировали богохульное вскрытие рак с мощами русских святых, чтобы развеять миф об их нетленности. Вопросами вскрытия мощей занимался Наркомюст и лично товарищ Ленин. Самое скандально известное глумление произошло 11 апреля 1919 года, когда публично вскрыли мощи Сергия Радонежского. Впоследствии кампания по вскрытию мощей постепенно сошла на нет[200].

Священнослужителей лишали гражданских, в том числе избирательных, прав и даже продуктовых карточек. В школах их дети подвергались издевательствам как со стороны учеников, так и со стороны учителей, а зачастую вообще не могли получать среднее и высшее образование.

Однако решающий удар по церкви большевикам удалось нанести только в 1922–1923 годах, воспользовавшись разразившимся в стране голодом. Якобы для закупки продовольствия за границей было объявлено о реквизиции церковных ценностей.

Указание о разгроме церкви поступило непосредственно от Ленина: «…Для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем с 99 из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления… Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий. <…> Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше»[201].

23 февраля 1922 года был издан декрет ВЦИК об изъятии церковных ценностей для нужд голодающих. Со всей страны в специально созданное государственное хранилище свозили церковную утварь из драгоценных металлов, оклады икон, кресты и другие изделия, где были золото, серебро или драгоценные камни. Как мы уже отмечали, вырученные от продажи этих ценностей за границей деньги в основном использовались на приобретение промышленного оборудования, финансирование мировой революции и выполнение «задач ВЧК по закордонной работе», на закупку стрелкового оружия и самолетов в Германии на обеспечение чекистов продовольственным, материальным и денежным довольствием и обмундирование воинских частей ВЧК и отрядов особого назначения[202].

Была еще одна статья расходов. Постановлением Политбюро ЦК РКП (б) от 12 апреля 1921 года был создан специальный золотой фонд для «лечения больных товарищей» – семей партийных руководителей. 24 марта 1922 года на заседании Оргбюро ЦК РКП (б) на это было ассигновано 200 000 золотых рублей. В мае 1922 года на лечение за границу отправили жену Артема (Сергеева) с ребенком, в июле – Бош с дочерью, Стучку с женой, Данилова с дочерью, Русанова…[203] В общем, пока миллионы людей пухли с голода, изнуренные классовой борьбой «товарищи» лечились в буржуазной Европе.

Революционные трибуналы квалифицировали противодействие изъятию церковных ценностей как контрреволюционную деятельность. Среди обвиняемых были священники, профессора, учителя, студенты, рабочие[204]. К концу 1924 года в тюрьмах и лагерях побывало около половины всего российского епископата – 66 архиереев. Общее количество репрессированных церковных деятелей в 1921–1923 годах составило 10 тысяч человек, при этом был расстрелян каждый пятый – всего около 2 тысяч человек[205]. На местах в отношении духовенства и верующих мирян царил полнейший произвол.

На заседании Политбюро ЦК в марте 1922 года по предложению В. И. Ленина был принят план Л. Д. Троцкого об арестах членов Синода и патриарха как главных сторонников сопротивления незаконным изъятиям. Уже через несколько дней начались допросы патриарха Тихона. Его вызвали в Государственное политическое управление (ГПУ) на Лубянку, где дали прочесть официальное уведомление о том, что правительство требует от него признания законности Советской власти[206].

Затем Тихона арестовали и, вероятно, казнили бы, как и других священников, однако он опубликовал «Воззвание патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина) к пастве с призывом помочь голодающим»[207]. После этого обвинять его в саботаже кампании помощи голодающим стало как-то не с руки. К тому же его арест вызвал единую и бурную негативную реакцию со стороны западных стран и Ватикана, выступивших в поддержку патриарха. Его отпустили, а от его имени было опубликовано признание, что он якобы находился под тлетворным влиянием антисоветских лиц и что «отныне Советской власти не враг».

Чтобы расправиться с церковной иерархией, большевики инициировали раскол в русском православии. В ходе него лояльные большевикам священники-обновленцы выступили против патриарха и в итоге его отстранили от должности, по сути обезглавив церковь[208]. Расправу с Тихоном постоянно оттягивали – до тех пор, пока он сам не умер от сердечной недостаточности 7 апреля 1925 года в клинике Бакуниных в Москве.

Прошло время. К концу 1930-х годов население страны естественным образом не только восстановилось, но и выросло.

Экономика с помощью НЭПа, планового хозяйства с применением мобилизационных методов управления вернулась к уровню довоенного 1913 года, а кое в чем и превзошла его.

Благодаря всеобщему начальному, а затем среднему образованию заметно вырос средний культурный уровень. Сохранившиеся и вернувшиеся из эмиграции ученые и инженеры, несмотря на то что новоявленные «красные профессора», как кукушата, выпихивали их из университетских гнезд, все-таки успели передать некоторым из них свои знания и опыт. Правда, с наивысшими мировыми достижениями в области искусства дела обстояли не так гладко. При этом немало талантливых деятелей искусства, ученых и инженеров, не во всем согласных с линией партии, а то и просто так, было либо уничтожено, либо выдавлено за границу[209]. Тем не менее худо-бедно культурная катастрофа была преодолена.

Таким образом, демографическая, экономическая и культурная катастрофы 1920-х годов были преодолены. А вот катастрофа моральная все еще зияет черной дырой в российском обществе.

Глава 2

Право катастроф

 

Всякая власть исходит от народа.

И никогда уже к нему не возвращается.

 

Габриэль Лауб

1

Конституция раскола

Хаос – это название любого порядка, вызывающего смятение в наших умах.

Джордж Сантаяна

Легальность и легитимность Советов

Октябрьский переворот произошел под лозунгом «Вся власть Советам!». О низложении Временного правительства Ленин доложил происходившему в тот момент II Всероссийскому съезду Советов рабочих и солдатских депутатов. Для многих делегатов съезда это не было новостью, поскольку они принимали непосредственное участие в перевороте.

Депутаты съезда избирались местными Советами. Накануне Октябрьской революции действовало 1429 Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. На съезде было представлено всего 402 Совета, в том числе 195 объединенных Советов рабочих и солдатских депутатов, 119 Советов рабочих и солдатских депутатов с участием крестьянских депутатов, 46 Советов рабочих депутатов, 22 Совета солдатских и матросских депутатов, 19 Советов крестьянских депутатов и 1 Совет казачьих депутатов[210]. По данным бюро всех фракций, к открытию съезда насчитывалось 649 делегатов, в том числе 390 большевиков, 160 эсеров, 72 меньшевика, 14 объединенных интернационалистов, 6 меньшевиков-интернационалистов, 7 украинских социалистов.

Открытие первого заседания съезда сопровождалось скандалами и ожесточенной политической борьбой. Крестьянские Советы и все солдатские комитеты уровня армий отказались участвовать в деятельности съезда. Оппоненты большевиков обвинили их в многочисленных махинациях при подборе делегатов.

Старый меньшевистско-эсеровский ВЦИК осудил большевиков, заявив, что Центральный исполнительный комитет считает II Всероссийский съезд Советов несостоявшимся, рассматривает его как частное совещание делегатов-большевиков, решения этого съезда – как незаконные и созовет новый съезд Советов, как только создадутся условия для правильного его созыва.

После того как был избран президиум съезда, состоявший из большевиков и левых эсеров, заседание покинули представители меньшевиков, правых эсеров и Бунда[211]. Зато прибыли еще 80 «опоздавших» депутатов-большевиков.

К концу съезда, после ухода правых социалистов и с прибытием новых делегатов, насчитывалось 625 человек, в том числе 390 большевиков, 179 левых эсеров, 35 объединенных интернационалистов, 21 украинский социалист. Таким образом, большевистско-левоэсеровская коалиция получила около 90 % голосов. С той поры манипуляции выборными процедурами стали неотъемлемой частью методов управления коммунистической партии на протяжении всей истории ее власти в стране.

Таким образом, с точки зрения элементарных демократических процедур, заложенных даже в принципы деятельности Советов, решения II Всероссийского съезда Советов не были легальными, а тем более легитимными, по крайней мере для непредставленных на съезде слоев общества, то есть большинства граждан.

Органы управления Советской власти

Съезд, который был объявлен «верховным», обладающим всей полнотой власти в стране, должен был собираться не реже одного раза в год. До 1921 года он собирался два раза в год.

Депутаты избрали ВЦИК – законодательный, распорядительный и контролирующий орган Советской власти, который осуществлял всю власть между съездами. Эта система Советов возникла в 1905 году и создавалась в основном меньшевиками и эсерами в ходе революционных волнений того времени.

Состав ВЦИК, избранный II Всероссийским съездом Советов, был многопартийным. Из 102 членов – 62 большевика, 29 левых эсеров, 6 меньшевиков-интернационалистов, 3 украинских социалиста, 1 максималист. Его первым председателем в октябре стал Л. Б. Каменев, с ноября 1917 года – Я. М. Свердлов, а с марта 1919 года – М. И. Калинин. Для оперативной работы 2 (15) ноября 1917 года был избран Президиум ВЦИК – постоянно действующий орган между сессиями ВЦИК. При Президиуме были образованы Малый Президиум, рабочий аппарат с отделами и комиссии для разработки важнейших законов и административных решений.

Был также образован Совет народных комиссаров «в качестве временного Рабочего и крестьянского правительства»[212]. В общем-то, все то же Временное правительство – банальный Совет министров. Слово «комиссар», кстати, стало употребляться еще в период Временного правительства, а вот прилагательное «народный» звучало как издевательство, поскольку значительная часть общества в этом правительстве не была представлена.

Комиссариаты в основном создавались на базе прежних министерств, только один был совсем новым – Наркомат по делам национальностей.

В полномочия Совнаркома входило: издавать экстренные декреты (без согласования их ВЦИК)[213]; осуществлять первоочередные мероприятия, предусмотренные программой II Всероссийского съезда Советов; подготавливать законодательные акты и распоряжения, имеющие значительное общеполитическое значение, подлежащие рассмотрению и утверждению ВЦИК. По сути, в соответствии со своей доктриной, не признававшей разделения властей, большевики наделили законодательными функциями оба органа, избранных съездом[214].

На II Всероссийском съезде Советов левые эсеры, стремившиеся к широкой социалистической правительственной коалиции, отказались войти в СНК. В результате большевики создали однопартийное правительство[215]. Однако уже в ноябре 1917 года коалиционное правительство удалось сформировать. Левые эсеры заняли посты в Совете народных комиссаров и ряде центральных учреждений республики.

В ноябре 1917 года для разгрузки СНК от мелких дел был создан Малый Совнарком[216]. Он разбирал жалобы по исполнению смет, межведомственные споры по финансовым и другим оперативным вопросам и не имел постоянного состава, собирался нерегулярно. С переносом столицы в Москву в марте 1918 года заседания Малого Совнаркома стали проводиться не реже 3 раз в неделю.

Наиболее крупным из созданных исполнительных органов власти был Высший совет народного хозяйства (ВСНХ), образованный 1 (14) декабря 1917 года в качестве регулирующего органа, ответственного за выработку общих принципов регулирования экономической жизни советской республики и для координации деятельности центральных и местных органов управления экономикой. На местах он имел свои отделы – губернские советы народного хозяйства (ГСНХ).

Руководили ВСНХ пленум, бюро и президиум. Пленум собирался очень редко, бюро (15 человек) контролировало выполнение срочных заказов, координировало работу отделов и секций. Фактически работой ВСНХ руководил президиум (9 человек). Для управления национализированными предприятиями были созданы отраслевые главные комитеты (главки) и центры – около 70.

10 января 1918 года открылся III Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, а 13 января – III Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов. Съезды приняли решение об объединении, и на совместном заседании был избран общий ВЦИК. Именно тогда слово «временное» было исключено из названия советского правительства.

2

Конституция гражданской войны

Подготовка Конституции

Весной 1918 года структура и кадровый состав наркоматов в целом были сформированы, несмотря на встречавшийся местами саботаж со стороны чиновников прежнего Временного правительства. Пришло время утвердить новую систему управления, но главное – показать стране и миру мощь и намерения Советской власти. Ленин принимает решение о подготовке Конституции.

Впервые вопрос о подготовке советской Конституции был поднят на объединительном III Всероссийском съезде Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов при обсуждении и принятии в январе 1918 года Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа[217]. Впоследствии по предложению В. И. Ленина декларация полностью вошла в текст Конституции РСФСР в качестве первого раздела.

По сути своей эта декларация была призывом к началу мировой социалистической революции: «…III Съезд Советов настаивает на полном разрыве с варварской политикой буржуазной цивилизации, строившей благосостояние эксплуататоров в немногих избранных нациях на порабощении сотен миллионов трудящегося населения в Азии, в колониях вообще и в малых странах», а также инструкцией по ее осуществлению: национализация всего и вся (земли, промышленности, природных ресурсов, банков и т. д.), аннулирование всех дореволюционных займов, введение всеобщей трудовой повинности, создание Социалистической Красной Армии рабочих и крестьян и полное разоружение имущих классов.

Конституция, вслед за Декларацией провозглашая свободу, равенство и братство, в итоге оказалась действительно конституцией другого, «нового мира». До этого времени все конституции, дарованные властью или у нее выбитые, ограничивали эту самую власть, предоставляя политические и экономические права своим гражданам, предусматривая способы защиты их прав и законных интересов, выстраивая механизмы управления государством при содействии самих граждан.

В новом мире было наоборот: возникла не прописанная ни в каких нормативных актах неограниченная власть большевиков, а точнее – их вождей.

При этом, в отличие от деятелей французской революции, которые вслух говорили о свободе, равенстве и братстве, но в кустах (на площадях) держали гильотину, большевики не где-то, а в самой Конституции закрепили эту самую «гильотину» – диктатуру пролетариата и ее неограниченную власть.

Проект первого Основного закона разрабатывался в тяжелейших условиях – как международных (Первая мировая война, заключение Брестского мира), так и внутренних (всадники Апокалипсиса, слом и формирование новых социально-экономических отношений).

1 апреля того же года ВЦИК сформировал Конституционную комиссию, в которую вошли представители от фракций ВЦИК (большевики и левые эсеры) и уполномоченные от наркоматов и ВСНХ. Председателем комиссии был избран Я. М. Свердлов, заместителем – М. Н. Покровский, секретарем – В. А. Аванесов. В состав комиссии входили И. В. Сталин, Д. А. Магеровский, А. А. Шрейдер, Н. И. Бухарин, Г. С. Гурвич, М. А. Рейснер и др. Разработка и принятие первой отечественной Конституции проходили в условиях борьбы фракций – большевистской и левоэсеровской, при этом надо учитывать, что это была первая Конституция России, и создавалась она в совершенно новых экономических и политических условиях. Одним из наиболее спорных вопросов был вопрос о диктатуре пролетариата. Левые эсеры выступали против его закрепления в Основном законе. Проект Конституции Трудовой Республики, представленный левыми эсерами, также отрицал идею диктатуры пролетариата.

19 апреля 1918 года на заседании комиссии ВЦИК голосовали по трем проектам – И. В. Сталина, М. А. Рейснера и левых эсеров. В результате за основу был взят проект И. В. Сталина.

Основные положения первой Конституции

Проект был доработан лично В. И. Лениным, и Конституция была принята 10 июля 1918 года[218]. Нельзя не отметить, что Конституция РСФСР принималась после провала мятежа левых эсеров 6 июля 1918 года и изгнания всех делегатов от этой партии со съезда Советов.

Принятая V Всероссийским съездом Советов Конституция РСФСР носила революционный характер; классовый подход ярко выражался не только в поражении в правах целых групп граждан – Советская власть в это время, по существу, стала синонимом диктатуры пролетариата.

Основной закон Российской Социалистической Федеративной Советской Республики[219] состоял из шести разделов.

Первый раздел, как мы уже отметили, содержал Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа.

Во втором разделе содержались общие положения.

В третьем – конструкция Советской власти.

В четвертом – положения об активном и пассивном избирательном праве.

Бюджетное право располагалось в пятом разделе.

Шестой раздел был посвящен гербу и флагу РСФСР.

Ленин особенно гордился пропагандистским значением Конституции 1918 года для всего мира. Он отмечал, что она «имеет несчастье более чем миллиарду жителей земли, принадлежащих к колониальным, зависимым, угнетенным, неполноправным народностям, больше нравиться, чем «западноевропейская» и американская конституция буржуазно-«демократических» государств, укрепляющая частную собственность на землю и капитал, то есть укрепляющая гнет немногочисленных «цивилизованных» капиталистов над трудящимися своих стран и над сотнями миллионов в колониях Азии, Африки и пр.»[220].

Статья 1 гласила: «Россия объявляется Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Вся власть в центре и на местах принадлежит этим Советам». А в статье 9 прямо указывалось: «Основная задача рассчитанной на настоящий переходный момент Конституции Российской Социалистической Федеративной Советской Республики заключается в установлении диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства в виде мощной Всероссийской Советской власти (выделено авт. – П. К.) в целях полного подавления буржуазии, уничтожения эксплуатации человека человеком и водворения социализма, при котором не будет ни деления на классы, ни государственной власти». В главе 2 раскрывались принципы решения этой основной задачи, в частности отмена частной собственности на землю в порядке осуществления социализации земли, объявление лесов, недр, вод общегосударственного значения национальным достоянием и пр. (абз. «а» и «б» ст. 3).

В тексте Основного закона мы видим, что диктатура пролетариата и Советская власть – это фактически одно и то же: как писал в 1924 году профессор Н. Н. Алексеев, и цели «подавления буржуазии, и теория диктатуры снимает с государства все высшие духовные заделы и общекультурные цели. Практика насилия выступает в чисто обнаженном виде, без всякого идеологического прикрытия»[221].

Понятно, что о верховенстве закона или о правовом государстве в этом документе речи не шло.

Политика разрыва тайных договоров, организации самого широкого братания с рабочими и крестьянами воюющих на тот момент между собой армий и достижения во что бы то ни стало революционными мерами демократического мира трудящихся без аннексий и контрибуций, на основе свободного самоопределения наций провозглашалась в главе третьей.

Глава четвертая содержала положения о принадлежности власти трудящимся массам, а также закрепляла коренные начала федерации советских республик России, предоставляя рабочим и крестьянам каждой нации принять самостоятельное решение на своем собственном полномочном советском съезде о том, желают ли они и на каких основаниях участвовать в работе федерального правительства и остальных федеральных советских учреждений.

Материальные гарантии обеспечивались национализацией экспроприированной собственности.

В числе основных прав человека были выделены:

• право свободно устраивать собрания, митинги, шествия и т. п.;

• право на полное, всестороннее и бесплатное образование (обеспечение этого права для рабочих и беднейших крестьян провозглашалось в качестве задачи советского государства);

• право свободного пользования родным языком на съездах, в суде, управлении и общественной жизни.

Отдельные лица могли быть лишены прав, которыми они пользовались в ущерб интересам социалистической революции.

Иностранцам, «подвергающимся преследованиям за политические или религиозные преступления», предоставлялось право убежища.

К основным обязанностям относились:

• обязанность защиты социалистического отечества, всеобщая воинская повинность;

• обязанность всех граждан Республики трудиться.

Всеобщая трудовая повинность была закреплена сначала в принятой Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа. Затем она появилась и в Конституции, где был записан парафраз известного изречения апостола Павла[222]: «Не трудящийся да не ест!»[223] (ст. 18). Причем имелся в виду именно тяжелый физический труд. Это был своеобразный налог, которым обложили сначала только «эксплуататоров», а потом и всех остальных.

«Руководствуясь интересами рабочего класса в целом, РСФСР лишает отдельных лиц и отдельные группы прав, которые используются ими в ущерб интересам социалистической революции» (ст. 23). Значительная часть населения, «живущая неправильно», была поражена в политических и других правах (так называемые лишенцы).

К лицам, лишенным политических прав, были отнесены:

а) лица, прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли;

б) лица, живущие на нетрудовой доход, как то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества и т. п.;

в) частные торговцы, торговые и коммерческие посредники;

г) монахи и духовные служители церквей и религиозных культов;

д) служащие и агенты бывшей полиции, Отдельного корпуса жандармов и охранных отделений, а также члены царствовавшего в России дома;

е) лица, признанные в установленном порядке душевнобольными или умалишенными, а равно лица, состоящие под опекой;

ж) лица, осужденные за корыстные и порочащие преступления на срок, установленный законом или судебным приговором.

Причем перечень лиц, лишенных избирательного права, постоянно расширялся.

Выборы в Советы регулировались Конституцией и иными актами, прежде всего актами ВЦИК. Так, выборы в местные Советы производились в соответствии с постановлением ВЦИК от 2 декабря 1918 года «О порядке перевыборов волостных и сельских Советов (Инструкция)»[224]. До принятия названного документа на местах для борьбы с деревенским кулачеством были созданы комитеты бедноты, которые в дальнейшем превратились в деревенские военно-революционные комитеты, существовавшие параллельно с Советами. Как отмечалось в указанном постановлении, «получилось двоевластие». Поэтому «в интересах быстрого и планомерного проведения в жизнь преобразования всей жизни на новых коммунистических началах» была поставлена, в частности, задача «создать в селах и деревнях такие Советы, которые объединили бы те слои, которые создали комитеты бедноты» (п. 1 и 2 ч. I постановления).

Постановление ВЦИК от 31 октября 1922 года «Положение о губернских съездах Советов и губернских исполнительных комитетах»[225] определило порядок выборов депутатов губернских съездов Советов и порядок проведения таких съездов, в которых участвовали представители (депутаты), избираемые городскими Советами, Советами поселков городского типа с населением свыше 3000 жителей, фабриками и заводами, расположенными вне городских поселений, и уездными съездами Советов.

От уездных съездов избирался один депутат на 10 000 жителей, от Советов городов, поселков, фабрик и заводов – один депутат на 2 000 избирателей, но не свыше 300 депутатов на всю губернию. В ведение губернского съезда Советов входило рассмотрение и решение всех местных вопросов, а также обсуждение вопросов, имеющих общегосударственное значение, рассмотрение и утверждение местного бюджета, выборы делегатов на Всероссийский съезд Советов.

Губернский съезд Советов избирал губернский исполнительный комитет, который направлял и руководил деятельностью всех находящихся в пределах губернии советских учреждений. В полномочия губернского исполнительного комитета входили отмена и изменение противоречащих существующим законам и распоряжениям центральной или губернской власти постановлений и распоряжений всех подведомственных учреждений.

На деле же многие люди были лишены самых элементарных прав – на жизнь и на свободу. Человека могли расстрелять или отправить в концентрационный лагерь просто за его социальное происхождение, род занятий, высказанные суждения.

Что касается местных органов власти, то в отличие от дореволюционных времен их выборность была заменена отбором со стороны партийных структур.

Система государственных органов была представлена в Конституции РСФСР 1918 года следующим образом. Всероссийский съезд Советов являлся высшей властью в РСФСР и состоял из представителей городских Советов (по расчету один депутат на 25 000 избирателей) и представителей губернских съездов Советов (по расчету один депутат на 125 000 жителей).

В период между съездами высшую власть в Республике осуществлял Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов, являвшийся высшим законодательным, распорядительным и контролирующим органом РСФСР. Глава 9 устанавливала предметы ведения как съезда, так и ВЦИК, без разделения компетенций. Например, изменить Конституцию, произвести отчуждение территории, принять в состав РСФСР мог и съезд, и ВЦИК. Учет мнения граждан, конечно же, не предусматривался.

В силу оперативности именно ВЦИК рассматривал и утверждал проекты декретов и иные предложения, вносимые Советом народных комиссаров или отдельными ведомствами, а также издавал собственные декреты и распоряжения.

ВЦИК, в свою очередь, образовывал Совет народных комиссаров для общего управления делами РСФСР и отделы (народные комиссариаты) для руководства отдельными отраслями управления. В осуществление этой задачи СНК издавал декреты, распоряжения, инструкции и принимал все меры, необходимые для правильного и быстрого течения государственной жизни.

Члены Совета народных комиссаров возглавляли наркоматы: а) по иностранным делам; б) по военным делам; в) по морским делам; г) по внутренним делам; д) юстиции; е) труда; ж) социального обеспечения; з) просвещения; и) почт и телеграфов; к) по делам национальностей; л) по финансовым делам; м) путей сообщения; н) земледелия; о) торговли и промышленности; п) продовольствия; р) государственного контроля; с) Высший совет народного хозяйства; т) здравоохранения.

Вопрос национально-территориального деления страны решался на основе разработанного В. И. Лениным учения о государственном единстве[226]. Формально РСФСР провозглашалась федерацией, хотя на самом деле таковой не была. Скорее это было государство с автономными образованиями[227].

Проект Конституции, разработанный под руководством профессора М. А. Рейснера, в котором предлагалось строить Советскую Республику «на началах свободного федеративного союза» отдельных городов, губерний, уездов и волостей, был отклонен[228].

Правовая природа Конституции 1918 года

Несмотря на явно переходный и злободневный характер описанного только что текста, представляется уместным задать вопрос: а каковы теоретико-правовые основания Конституции 1918 года?

Марксистская философия теорией права человечество не одарила, поскольку считала право умирающей надстроечной натурой, поэтому попробуем порассуждать постфактум.

Ясно, что Основной закон не основан на теории естественного права, которая коренится в «вечном законе», вытекающем из природы вещей. Наоборот, именно против сложившейся природы вещей – «буржуазной цивилизации» – и направлен пафос большевистской Конституции.

Вообще, с точки зрения этой теории Конституцию 1918 года следует назвать антиправовой, поскольку большая ее часть посвящена не наделению граждан правами, а, наоборот, лишению их.

Позитивистские теории права тут тоже явно не при чем. Социологический позитивизм с его программой балансирования интересов различных социальных групп находится в явном противоречии с классовой теорией и стремлением подавить «эксплуататоров». Нормативистский позитивизм, согласно которому право – это сумма фактически действующих законов, также не может считаться правовым обоснованием Конституции 1918 года. И не только потому, что ни о каких законах, а тем более их системе речь в этом документе не шла. Правовое государство в нормативистской трактовке, согласно которой все, в том числе и власть, подчиняются Закону, у большевиков вызывало резкое отторжение: пролетариат при осуществлении своей диктатуры и уничтожении «эксплуататоров» не должен подчиняться никаким формальным и моральным законам.

Лучше всего рассматриваемый документ ложится в политическое, этическое и юридическое учение, которое возникло чуть позже и утверждает, что моральные или правовые предписания являются результатом решений, принимаемых политическими авторитетами. Такое учение называется децизионизмом. При этом обоснованность решения заключается не столько в его содержании и формальном соответствии праву, сколько в том, что оно было принято соответствующим органом власти в надлежащем порядке. Решение обособляется от правовой нормы, а авторитет доказывает, что он для создания права не нуждается в праве. Таким образом, децизионизм служит обоснованием для режимов авторитарного типа.

Это учение, предложенное Карлом Шмиттом[229] в том числе и с учетом опыта Великой русской революции и других синдикалистских диктатур[230], так формулирует свой базовый тезис: суверен – это тот, кто принимает Решение (Dezision) о чрезвычайном положении, когда возникает реальная угроза системного краха государства. Имеется в виду наличие сильной политической воли, способной в условиях кризиса и при чрезвычайных обстоятельствах действовать решительно, принимая безотлагательные и ответственные решения, прекращая тем самым всякие политические дискуссии.

Такое Решение не имеет правовых, моральных, религиозных источников. Более того, само это решение ведет к ломке многих правовых норм.

С этой точки зрения правовое государство, провозглашаемое либерализмом, не может быть суверенным, так как власть в нем подчиняется праву, которое является результатом «общественного договора». Если в праве прописываются полномочия власти в чрезвычайной ситуации, то это означает, что власть подчиняется норме и, следовательно, не является суверенной. Суверен стоит вне нормально действующего правопорядка, но при этом принадлежит ему, «ибо он компетентен решать, может ли быть in toto[231] приостановлено действие конституции»[232].

Важнейшим признаком суверенного государства, по мнению Шмитта, является способность принимать решение относительно того, кто его враг, а кто – друг. Враг – это не символ, не некая абстракция, это осязаемая реальность, неотъемлемая часть бытия. В наиболее яркой форме данное право осуществляется при объявлении войны с обозначенным врагом и в мобилизации граждан на борьбу с ним. Другими словами, государство демонстрирует свой суверенитет в ситуациях исключительных, когда прерывается нормальный ход вещей. В том случае, когда какое-либо государство позволяет, чтобы другие субъекты определяли, кто его друзья, а кто враги и как с ними бороться, то оно больше не является суверенным, да и государством вообще[233].

Либерализм и демократия переносят пару «друг – враг» внутрь самого политического субъекта, то есть народа, тем самым раздробляя его единство. По Шмитту, именно либерализм является причиной гражданской войны. При этом такая война оказывается наиболее бесчеловечной, поскольку сюда добавляют моральные аспекты, которые обусловливают демонизацию врага. Что же касается внешних друзей и врагов, то либерально-демократические правительства такого Решения вообще принять не могут, поскольку все сводят к бесконечному и бесплодному дискурсу, распространяемому в форме культа свободы слова и печати и являющемуся своеобразной «религией» буржуазного либерализма[234].

Объявляя Россию «Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов», где «вся власть в центре и на местах принадлежит этим Советам», съезд принял то самое Решение и провозгласил создание нового государства-суверена.

При Временном правительстве государство сувереном не было, поскольку не могло принять судьбоносных решений в условиях чрезвычайной ситуации распада империи, особенно в вопросе о войне и мире. Первые декреты Советской власти также, несомненно, были, по Шмитту, этими самыми Решениями.

Один из главных советских правоведов П. И. Стучка назвал Конституцию РСФСР «конституцией гражданской войны», так как она открыто вставала на классовые позиции в вопросе принадлежности и реализации основных гражданских и политических прав и свобод[235]. Однако, если быть более точным, ее следовало бы назвать конституцией раскола, поскольку именно классовый подход доводил раскол в обществе до предела, не оставляя враждующим сторонам иного выбора, кроме полного изничтожения противника. Именно этот раскол вкупе с неадекватными действиями царского и Временного правительств и привел страну на грань системного кризиса, сделавшего возможным принятие этого рокового Решения.