Предисловие

Рэй Брэдбери в сборнике рассказов «К западу от октября» писал: «В тринадцать жизнь идет наперекосяк. В четырнадцать — и вовсе заходит в тупик. В шестнадцать — хоть ложись да помирай. В семнадцать — конец света. А там терпи лет до двадцати, чтобы дела пошли на лад».

Родители еще и сами не забыли о том бунте гормонов, который сопровождает взросление, и глядят на своих подрастающих детей с ожиданием, смешанным с тревогой. Столько опасностей кругом: и дурные компании, и преступность, да еще интернет, который для взрослого — просто инструмент, а для подростка — среда обитания, неизведанная зона, в которой рыщут невидимые родителю монстры. Тревожась, мамы и папы все укорачивают и укорачивают «поводок», подтягивая к себе подростка, в надежде защитить (читай — проконтролировать). Или пытаются воспитывать «по-доброму»: развлекают, развивают, обслуживают, не считаясь с расходами. А потом бегут к психологу: мы для него — всё, а он? Неуправляемый, агрессивный, озлобленный — или пассивный, отстраненный. Как быть?

Если ответить коротко: самое главное для родителей в период подростковости их детей — это сохранение отношений. Даже для подростка его родители остаются значимыми людьми. А вот подробнее об особенностях переходного возраста, его опасностях и удивительных возможностях поговорим на страницах книги.

Глава 1. Возрастные кризисы: какие они?

Давайте для начала определимся, что такое кризис. Жизнь любого человека с момента рождения и, в идеале, до самого ее конца — это постоянное развитие. И в этом развитии есть стабильные периоды, а есть периоды кризисные — когда что-то происходит, как шторм в океане. Из штормовых волн можно выбраться, самому или с чьей-то помощью, а можно беспомощно барахтаться в морской пене или и вовсе пойти ко дну. То же — и с жизненными кризисами.

Обычно психологи выделяют три возрастных кризиса:

• первый — кризис трех лет;
• второй — подростковый кризис;
• третий — кризис середины жизни, или так называемый экзистенциальный кризис.

Наверное, я вас сейчас сильно удивлю, но два из этих трех всем известных кризисов не существуют вовсе. Нет никакого кризиса трех лет и нет никакого подросткового кризиса, их выдумали. А вот экзистенциальный кризис существует на самом деле, но к нему мы вернемся чуть позже.

Кризис первого года жизни

Давайте рассмотрим самый первый кризис, через который неизбежно проходит каждый из нас, но о нем почему-то не так много говорят, — кризис первого года жизни, период формирования доверия к миру: мне тут рады или нет?

Весь первый год жизни ребенка кризисный. Если ему рады, его ждали и теперь заботятся о нем, то он проходит этот кризис успешно и благополучно живет дальше. Если же он неуместен, ребенок это чувствует. Раньше такие «ненужные» дети попросту умирали в младенчестве, но антибиотики и современная медицина серьезно изменили ситуацию, теперь они живут, но с психологической травмой непройденного кризиса.

Если ребенка не хотели, а он, вопреки всему, выжил, то у него в структуре личности формируются определенные изменения. Да, при благоприятных внешних обстоятельствах такой человек будет жить на свете более-менее благополучно, но с дефицитом доверия. Он никогда не сможет до конца поверить в то, что окружающие его искренне любят и ценят. С такими людьми очень трудно жить и так же трудно работать. Они могут быть прекрасными специалистами и неплохими людьми, но с ними невероятно тяжело взаимодействовать. Например, женщина, которая живет с таким человеком, говорит ему: «Дорогой, я люблю тебя больше жизни», а он при этом думает: «Ну конечно, ты из Твери, а я — с московской пропиской, чего бы тебе меня не любить-то?» Ему на работе будут говорить: «Иван Петрович, на вас держится проект, без вас работа всего отдела не была бы такой эффективной, вы наш лучший специалист в этой сфере», а он про себя думает: «Ну да, хотят еще что-то на меня повесить». То есть он никогда не поверит в то, что другие искренне его любят, уважают, восхищаются им. Некоторые мои коллеги утверждают, что с этим можно работать: что-то исправить, вернуть человеку базовое доверие к миру. Но в реальной жизни я никогда подобных чудес не видела. Да, можно помочь человеку осознать, почему с ним такое происходит, рационализировать его реакции, и он, возможно, даже с вами согласится: «Действительно, мать, условно говоря, не успела сделать аборт, и потом я ей был не пришей кобыле хвост, она мне даже сама не раз об этом говорила. Вы совершенно правы, я полностью узнаю себя в этом описании, но сделать ничего не могу. Я так чувствую, так думаю, это внутри меня». К сожалению, такие люди по-другому не умеют, живут как живут, а вот быть с ними рядом — тяжело.

Если же маленький ребенок успешно и без последствий проходит этот первый кризис и формирует базовое доверие к миру, дальше он этот мир начинает проверять на прочность. Ближе к двум годам ему позарез надо узнать, как тут все устроено. Где едят мороженое — у ларька или дома из мисочки? Вот бабушкина хрустальная ваза, ее можно взять поиграть? А папин телефон? Залезть на подоконник и выкидывать игрушки из окна на улицу — можно? Они же так здорово летят, так весело за этим наблюдать. Ему говорят — не ходи, Петя, в лужу, а он, глядя в глаза тому, кто это сказал, медленно идет в лужу. И это не вредность и не признаки возрастного кризиса, просто у ребенка нет никаких других способов узнать, как все устроено, кроме нарушения границ. И если родители с самого начала четко эти самые границы расставят, то этот период, хоть и отнюдь не благостный, тем не менее благополучно заканчивается.

Если же родители не могут договориться между собой или один родитель не может договориться сам с собой — сегодня запрещает, завтра разрешает, то это все затягивается и превращается в кризисную ситуацию: ребенок начинает требовать уже вообще непонятно чего, и тогда его приводят ко мне часто в невротическом состоянии. К счастью, горю можно помочь: если собрать волю в кулак и все поставить как надо, то ребенок осознает правила и границы и поймет: да, мороженое едим там-то, папин телефон не трогаем, на подоконник не залезаем — вот так здесь все устроено, живем дальше.

Все смертны

Следующий реальный кризис — между четырьмя и шестью годами — случается, когда ребенок подходит к «черной линии» и задает вопросы: «Мама, а ты умрешь? А я тоже умру? А все люди умирают?» Как правило, в этот кризис вступают не просто так, а по какому-то поводу — ребенок увидел сбитую машиной собаку или реально кто-то в семье умер. Сам по себе этот этап неизбежен.

Как отвечать? Самое главное — годам к четырем вашего ребенка обзавестись хоть каким-нибудь миро­воззрением. Все равно каким. Вы можете быть буддистом, православным, атеистом — не так важно, во что именно вы верите, вам просто необходимо иметь собственную позицию по этому вопросу. Правильная реакция матери в ответ на эту заявку — изложить свою картину мира так, как она ее видит. В понятной для ребенка форме, в трех-пяти фразах рассказать о своем мировоззрении. Если, допустим, мать у нас — православная христианка, то она скажет: «Да, дорогой, конечно, мы все умрем, и я, и ты, но смертно только тело, душа бессмертна». Ребенок может задать пару уточняющих вопросов, например спросить: «А где теперь наша бабушка, а она нас видит?» И здесь родителю важно сказать то, что он на самом деле думает, донести до ребенка свою точку зрения. «Она там вот у господа сидит, видит тебя и шлет тебе привет. Тело хоронят на кладбище, душа отправляется на небеса». Как правило, ребенку на этом этапе такого объяснения вполне достаточно. Если мать буддистка, она скажет: «Да, мы все, конечно же, умираем, но в зависимости от того, что мы делали в этой жизни, мы рождаемся в следующей жизни в какой-то другой форме».

Вообще этот детский вопрос, он на самом деле «со звездочкой», с двойным дном. В первую очередь дети желают узнать: «А вы вообще в курсе, что в нашем мире есть такая жуткая вещь, как смерть?» Если взрослые в курсе и как-то с этим знанием уживаются, то это уже хорошо. Поэтому худший вариант реакции на вопрос о смерти: «Господи, да что ты говоришь такое, с чего ты это взял? Кто тебе сказал, что мы все умрем?» Для ребенка это будет означать лишь одно: да, родители знают и сами боятся. А если они, большие и сильные, боятся, то что же тогда делать мне, маленькому и беззащитному? Зачастую после такой реакции взрослых ребенок больше никогда не обратится к ним с этим вопросом. Но кризис останется непройденным.

Экзистенциальный кризис

Следующий кризис — это один из самых известных и сложных: кризис смысла жизни, или экзистенциаль­ный. Его время — это условное сорокалетие, хотя сейчас он наступает ближе к пятидесяти годам, и без него никак.

Если, окончив институт, большинство людей задаются вопросом: а смогу ли я как все — найти хорошую работу, купить жилье, построить семью? У меня получится? Я достаточно полноценен? — то теперь, в условные сорок, перед нами человек, который уже все смог: у него есть работа, жена, ребенок, квартира в ипотеке. И он задает себе вопрос: и это что, всё? Теперь вот так всегда до конца жизни будет? Вот эта женщина всегда будет тут? И вот эти дети? И карьера: только эти две позиции, а дальше потолок? И больше ничего уже никогда не будет? И его накрывает отчаяние.

Если человек не очень умен, то он меняет жену, работу, страну, если умен — расширяет свой мир, до­бавляет в эту картину еще что-нибудь, оставляя при этом неизменными все исходные. Те же, кто меняет все вокруг, только отодвигают кризис. Так, конечно, тоже можно, но удовлетворения это не приносит. Мужчины часто в этот период женятся на двадцатилетних, которые, в свою очередь, обеспокоены вопросом: а я смогу чего-то добиться? Он ей отвечает на это: я тебе помогу, а ты мне отдай свою жажду жизни. На некоторое время помогает. Пока она заглядывает ему в рот, есть ощущение, что отпустило. Как только они оба привыкают, кризис возвращается.

Женщины порой тоже забавно решают этот кризис: а дай-ка я себе заведу еще одного ребенка! Я с тем не насладилась материнством, а сейчас еще одного заведу и хорошо воспитаю. Как правило, это иллюзия и от экзистенциального кризиса тоже не спасает.

Лучшее, что можно сделать, — это еще что-то добавить. Есть наработанные цивилизацией пути, по которым каждый проходит в одиночку. Какие-то духовные практики, благотворительность, внуки у женщин, Гималаи у мужчин, кактусы начать растить, дом строить, на лыжи встать — и мир заиграет новыми красками. Но и это не всегда помогает. Все вроде как получилось: жену поменял, кактусы развел, новый ребенок есть, старший в Англии учится — а зачем это все было? Я оставил ту женщину, женился на этой, создал один проект, другой, и что? Что мне это все дало? Никто на самом деле не знает, как этот кризис преодолеть. Никого не позовешь, никто и ничто не поможет.

Хотя в чем-то за последние полвека кризис смысла изменился — стал не таким острым, как раньше. Все-таки у современного человека сейчас намного больше возможностей разнообразить свою жизнь. Какая-то часть людей его благополучно проходит, они находят для себя свой смысл и счастливо живут дальше.

И есть еще два типа людей, которых подобный кризис практически не затрагивает, — это ученые и глубоко верующие. У первых есть неизменный смысл — открывать тайны природы, их много, хватит на всех с лихвой, еще и останется. Вторые же просто переложили ответственность: за смысл их жизни отвечает их господь, не они.

Кризис третьего возраста

Еще один кризисный период в жизни — это прекращение социальной деятельности: пенсия или болезнь. Но это внешний кризис, и современное общество много сделало для его разрешения, чтобы пенсионеры могли чем-то заниматься.

Смерть — следующий глубокий кризис, к которому мы подходим ближе к семидесяти годам, когда понимаем, что уже скоро. В этот момент человек задумывается о том, что исправить уже ничего не может, и задает себе вопрос: а как оно было? Если он говорит себе: «Я все сделал, жизнь удалась», то это не значит, что он примирится со смертью, но он уйдет с легким ощущением. «Как бы ни был устроен этот мир, на этом отрезке я все, что мог, сделал: была любовь, внуки-правнуки, дома построены, деревья посажены. Не знаю, что было до, не знаю, что будет после, но этот кусок, за который я отвечал, я определенно не провалил — все получилось». Тем, у кого такого ощущения нет, можно обратиться к психологу.

Есть еще один интересный момент, на который мы обращаем мало внимания и воспринимаем как данность. Раньше ведь как было? Собирался крестьянин умирать и говорил жене: «Зови детей, сейчас всем дам последние наставления и помру. Попа пригласите». Сын откуда-то издалека к нему ехал, приезжал, отец его дожидался, давал последние наставления и на третий день умирал. Как-то они умели это делать. Никто не знает как. Сейчас ситуация изменилась, и люди все чаще умирают от болезни Альцгеймера, в полубессознательном состоянии, на аппаратах. То ли развитие медицины тому причиной, то ли увеличение продолжительности жизни, но искусство гармоничного принятия смерти, кажется, утеряно.

Что важно знать

Любой кризис легче пройти, если опираться на две вещи:

• первое — это информирование: если человек понимает, что именно с ним происходит и как оно все устроено, то это уже облегчает ситуацию;
• второе — четкий план действий: я попал сюда — какие выходы для меня возможны.

То есть помощь себе и детям в кризисный период жизни строится по такой схеме: информирование, план, действия по плану. Худший вариант — испуганно отпрянуть от надвигающегося кризиса и попытаться сделать вид, что ничего не происходит.

Глава 2. Существует ли на самом деле подростковый кризис?.

В предыдущей главе я подробно описала основные кризисы, с которыми мы сталкиваемся на протя­жении жизни, при этом ни словом не упомянув подростковый кризис. Все потому, что я готова со всей ответственностью утверждать, что подросткового кризиса как такового не бывает. На самом деле даже подросткового возраста как биологической идеи не существует. Есть кризис физиологический, когда происходит перестройка всего организма, а вот психологически он не запрограммирован, наша современная культура создает его искусственно. Ребенок вполне может стать взрослым без психологического кризиса.

Что такое инициация?

Не так давно, когда мы жили традиционными обществами — а это, по сути, большая часть человеческой истории как вида, — существовал такой обряд, как инициация. Это был символический переход из мира детства во взрослый мир. В какой-то момент старейшины племени внимательно смотрели на ребенка и говорили: «Дорогой, ты, кажется, уже подрос и тебе пора готовиться к обряду инициации, который и переведет тебя из детского состояния во взрослое». И наш ребенок вместе со сверстниками начинал готовиться. Он проделывал все то, что по этому обряду требовалось: убивал большую птицу, прокалывал себе нос, вставлял в дырку косточку, прыгал три раза через костер туда-сюда, ночевал в лесу и проходил другие испытания на прочность. И через некоторое время, если он со всем справлялся удачно, старейшины торжественно объявляли: ура, теперь с нами больше нет того ребенка, теперь с нами взрослый. Как правило, еще и имя меняли. То есть ребенок «умирал», возникал взрослый член племени, который и жил дальше до самой старости. Никакой подростковости и тем более никакого подросткового кризиса такой подход не предусматривал. Для него просто не было м