Вместо предисловия

История, которую мы хотим рассказать вам, случилась, когда только-только начали мелькать огоньки желтых листьев. Северный ветер еще не подобрался к человеческому жилью, а озеро не затянуло ледяной коркой. Оно то весело и беззаботно плескалось в лучах солнца, то замирало, слушая вечернюю закатную тишину.

Произошло все это в краю дремучих лесов и скал, где зима долгая и суровая, на берегу самого красивого синего озера. Здешних обитателей прозвали «живущими возле рифов», потому что подводных камней — рифов — и скалистых островов, больших и малых, в нем так много, что пересчитать их не хватит пальцев на обеих руках.

Давным-давно эта земля была покрыта ледниковым панцирем. Когда наступило потепление, ледник двинулся на север. Под своим собственным весом он сползал в сторону северного океана, сметая всё на своем пути. Разрушал скалы, создавал долины, вмерзшие камни обкатывал в валуны или дробил на щебень, глину и песок, а те, что не мог сдвинуть с места или размолоть, покрывал бороздами и трещинами. Лед таял, оставляя после себя, как следы, новые реки и озера. Так появилось и это озеро, на берегу которого и сейчас живут рыбаки и их семьи. Испокон веков здесь ловили окуней, судаков и щук. И когда рыбак возвращался с богатой добычей, хозяйка, разделав рыбу, могла не только накормить досыта всю семью, но и сделать запасы на зиму.

Еще дальше, на севере, сосновые боры-ягельники, где среди моховых болот бродят лесные олени. Медведи, волки, лисы и росомахи тоже рыщут в этих лесах, ищут, чем бы поживиться, и олени, скрываясь от них, подходят всё ближе и ближе к людским селениям. Рядом с человеком безопаснее — хищники не отваживаются сюда соваться.

Предки обитателей побережья когда-то научились делать легкие нарты из березы, ели и лиственницы и запрягать в них ездовых собак, которые мчались по снежному насту быстрее ветра. Их потомки сумели приручить оленей.

***

В этом-то краю родилась однажды девочка Айникки, что означает «Единственная», которая могла усмирить озеро. О ней и будет наша история. А также о ее сестренке Тууликки, чье имя переводится «Ветерок», и мальчишке по имени Ахти — «Водяной», которого принесло озерной волной к порогу дома родителей Айникки в ту ночь, когда появилась на свет их старшая дочка. О старике Тойветту, «Долгожданном», жившем в лесу и помогавшем людям, деревьям, птицам и зверям. О своенравной, капризной ведьме Сюоятар и ее дочери, Озерной деве — красавице со вздорным нравом. О жителях подземного царства маахисах и их чудесных стадах.

А еще — о любви и ненависти, о приключениях и дружбе, о преодолении трудностей и обретении себя.

Впрочем, не об этом ли все истории, которые случались и случаются с людьми во все времена?

Глава 1. Айникки и Ахти

Весь день и всю ночь свирепствовал ветер. Он дул с такой силой, что ломались верхушки елок, а сосновые лапы падали на землю одна за другой, сорванные его порывами. Звери попрятались в норы. Птиц не было видно.

Озеро, в теплые дни синее и приветливое, стало свинцовым. Оно гудело и бушевало. Огромные волны катились к берегу, бились о камни, дробились на тысячи мелких брызг. Осенние сизые тучи, занавесив небо, нависли над самой землей. Казалось, макушки елок вот-вот вспорют их налитые влагой брюхи.

***

В это время в доме, что стоял на самом краю деревни, недалеко от леса и так близко от озера, что ловить рыбу можно было прямо с мостков у самого порога, не спали.

В очаге на кухне жарко горел огонь. В большом чане кипела вода. Хозяин дома, рыбак Илокас, сидел у стола, обхватив голову руками и закрыв глаза, раскачивался, как маятник. Изредка он поднимался со скамьи, выглядывал в окно, подходил к двери, но, помедлив, возвращался на прежнее место, не решаясь выйти. В доме стояла тишина, только трещали дрова в печи, пожираемые ярким пламенем. Илокас поднялся в очередной раз и решительно отворил дверь. Буря бушевала с прежней силой. Порывы ветра налетали и пытались свалить с ног. Даже такой сильный и крепкий человек, как Илокас, едва мог устоять.

Держась за бревенчатую стену дома, он добрался до низкой маленькой бани во дворе. В ее тускло освещенном окошке мелькали чьи-то тени, оттуда раздавались голоса и невнятный шум. Вдруг все перекрыл детский плач.

И как только этот звук прорезал ночь, буря сразу утихла.

Илокас потер руками глаза, на которые навернулись слезы, вздохнул с облегчением и прошептал:

— Хвала небесам! Наконец-то! — Он улыбнулся. — Моя Марью стала матерью, а я — отцом!

Илокас развернулся и быстро побежал по мокрым деревянным мосткам к дому. Распахнув дверь, сорвал с деревянного крюка теплую одежду для жены, схватил с лавки заранее приготовленную холстинку и цветное лоскутное одеяльце, сшитое для младенца бабушкой, и снова выбежал за порог. Он спешил забрать в дом молодую мать и ребенка.

В эту ночь в семье рыбака Илокаса и его жены Марью родилась дочь.

***

Марью поправила растрепавшиеся светлые волосы, перекинула косу за спину и приподнялась на широкой кровати. Бледное лицо светилось радостью. Она нежно посмотрела на крошку в деревянной люльке, уже запеленатую. Старуха-бабушка Марью, монотонно напевая, покачивала малышку. Та неожиданно наморщила носик и чихнула. Марью засмеялась:

— Как она забавно морщит носик! Какая же она милая!

Илокас, стоявший рядом с колыбелью, смотрел на девочку. Потом обернулся и таким же взглядом, полным любви, посмотрел на жену:

— Да, славная дочурка у нас родилась!

— Как мы ее назовем?

—Дадим ей имя Марью, — улыбнулся Илокас. — Краше имени для меня нет.

Но тут заговорила бабушка:

— Моей внучке эта девочка досталась непросто. Кто знает, сможет ли она стать матерью еще раз. Назовите дочку Айникки — Единственная, и пусть это имя станет для нее оберегом.

— Айникки — хорошее имя, — задумчиво произнесла молодая мать. — Она и вправду такая одна на всем белом свете.

Старуха поправила правнучке подушку, подоткнула цветное лоскутное одеяльце в люльке и подошла к окну. Приподняв занавеску, она внимательно вгляделась в темноту ночи и тут же опустила ткань: занавески на окнах после появления младенца нельзя было раздвигать несколько недель, а в доме чтили старые обычаи.

— Слышите, как тихо на дворе? — Бабушка обернулась к родителям новорожденной. — Как только эта девчонка появилась на свет, бури как не бывало.

Илокас и Марью замолчали, прислушиваясь. За окном и правда было тихо. Ветер больше не завывал, плеск волн смолк.

— Единственная, да. Едва родилась, сумела сразу усмирить гнев бури, успокоить озеро… — Старуха с опаской посмотрела на люльку и покачала головой. — Ох, не нравится мне все это.

— Почему, бабушка? — Марью с испугом взглянула на старуху.

— Кому много дано, с того и спрос велик, — загадочно ответила та.

Илокас, придвинув скамеечку, присел возле жены и взял ее руки в свои:

— Не бойся, жена. Сдается мне, это добрый знак. Если уж буря унялась и ветер-полуношник улегся, значит, будет жить дочка тихо и мирно, со всеми в ладу. Да и мы ее в обиду никому не дадим.

Наутро обитатели дома услышали громкий плач. Но доносился он не из люльки, где, мирно посапывая, спала крошка Айникки, а с улицы. Илокас вышел за порог и увидел крупную озерную чайку. Она кружила над водой, издавая громкий крик, похожий на смех.

— Э, да там что-то есть, — проговорил Илокас, всмотревшись в легкие волны. Они покачивали какой-то белый сверток, словно баюкая.

— На рыбу не похоже. Что это может быть? — Он насторожился.

В этот миг чайка опустилась к самой воде, подхватила сверток и, кренясь от тяжести, полетела прямо к Илокасу.

— Что за находку принесло нам озеро? — Вышедшая следом за Илокасом бабушка приставила ладонь ко лбу козырьком и прищурилась.

Оказавшись над их головами, чайка то ли случайно выронила, не удержав, то ли нарочно бросила свою ношу к ногам людей. Илокас едва успел подставить руки и подхватить сверток. Он осторожно отогнул край мокрой ткани, чтоб посмотреть, что там внутри, но, заглянув, тут же отпрянул, держа находку в вытянутых руках подальше от себя и глядя на бабушку округлившимися глазами.

— Чего ты так испугался?

— Это ребенок! Что нам с ним делать?

Старуха сурово посмотрела на сверток с младенцем, забрала его у Илокаса и промолвила:

— Для начала запеленать в сухое и накормить. А там видно будет.

И они вошли в дом.

***

Так в семье рыбака Илокаса появился еще один младенец. Мальчишку решено было назвать Ахти, «водяной». Как же еще назвать того, кого выловила из озера чайка?

На следующий день соседи судачили:

— Ишь, как повезло Илокасу и Марью: сразу и сын, и дочка появились в семье. И матери помощница подрастет, и отцу хорошо: будет кому пособить.

Глава 2. Почему беспокоилась Марью

Одного никак не могли соседи взять в толк — почему сынишка Илокаса и Марью всегда, и летом и зимой, ходил в шапке, надвинутой чуть ли не по самые брови.

— Чтоб голова не мерзла, — смеялся Илокас. — Мальчишка-то у нас стрижен наголо. Шапка для лысой головы — спасение и в стужу, и в жару.

Соседи диву давались, зачем понадобилось так уродовать парнишку. Раз у его сестры такие красивые льняные волосы, значит, у брата должны быть не хуже. Ну да кто их разберет, этих Марью и ее муженька. Махнут рукой соседи да и пойдут восвояси. Некогда о чужих детях и их стрижках раздумывать, своих дел по горло.

***

Дни мелькали один за другим. Спустя несколько лет в семье рыбака Илокаса родилась еще одна дочка, которую назвали Тууликки. Становились старше Айникки и Ахти. Были они смышлеными и шустрыми, как и положено ребятишкам. Да только Марью стала замечать, что Айникки растет доброй и щедрой, чего нельзя было сказать об Ахти. Всем, что есть у нее, всегда с братом поделится, будь то кусочек вкусной рыбки или калитка с брусникой. Теплые носочки из овечьей шерсти свяжет для брата, красивый камешек из озера выловит-достанет. Руки замерзнут, покраснеют от студеной воды, а она радостная бежит. Камешек на ладони держит, любуется им:

— Смотри, братец, искорками сверкает. Со дна озерного его достала, тебе дарю!

А вот Ахти никогда ничем с сестрой не поделится. Сам все съест и спасибо не скажет. На носки посмотрит:

— Уж больно они колючие! Из грубой шерсти! Не стану такие носить! — бросит в угол.

Взглянет на красивый камешек, что Айникки со дна озера, из холодной воды доставала, взглянет, ухмыльнется:

— Уродливый какой! Зачем камни из озера таскать? Кому они нужны!

И закинет обратно в воду.

Айникки только вздохнет, смахнет слезинку, что от обиды по щеке покатится, а потом улыбнется и побежит к прабабушке, которая за ткацким станком сидит, коврик ткет.

— Давай, бабулечка, помогу, — пристроится рядом и из пальцев прабабушки, у которой глаза начали слепнуть, руки — слабеть, а сама она с каждым днем становится прозрачнее и невесомее, уток подхватит, выровняет узор и дальше сама ткет.

— А ты, бабулечка, иди отдохни. Я и сама справлюсь.

***

Пробовала Марью с мальчуганом ласково разговаривать. Подзовет к себе, обнимет, объясняет терпеливо, мол, сестра — девочка. Братья за сестру горой стоят. Не обижают, оберегают, защищают. Надо не только о себе думать, но и о других заботиться.

— Ахти, сестра любит тебя, делится тем, что имеет. Надо уметь быть благодарным.

Ахти лишь зевал, слушая. Равнодушно кивал в ответ, а сам все на дверь поглядывал. Эх, побыстрее бы на волю вырваться да чаек на берегу погонять! Или отобрать у соседского мальчишки новый деревянный кораблик и пустить его по озеру! Ради этого и подраться можно…

Ни с кем не мог поладить этот мальчишка. Отчего это происходит, Марью задумывалась не раз, но ответа не находила.

Илокас, в отличие от Марью, разговаривал с Ахти сурово:

— Негоже так себя вести, парень. Пойдет по-прежнему, не сносить тебе головы: накажу кнутом, если будешь обижать сестру или соседских детей.

Ахти, скривив губы, только хмыкал в ответ:

— Вот еще! — и, отвернувшись, смотрел в окно на волны, набегавшие на каменистый берег одна за другой.

***

— Не нравится мне, что наш сын ни с кем поладить не может, — сокрушался Илокас, — прибило его к нашему порогу неведомо откуда. Недобрый взгляд у него, и сердце черствое.

А Марью отвечала:

— Илокас, милый, не наш он по крови, но растет в нашей семье. Иногда и у меня руки опускаются, глядя на него. Но он мальчишка, а мальчики растут озорные и своевольные. Для матери дети милы не потому, что послушны и красивы, а потому, что свои. Говорят в народе, что подрастет ребенок и в родню пойдет, в мать и в отца. Верю, что и с нашим сыном так и случится. Все наладится.

Но Ахти не менялся. Наоборот, с каждым днем его проделки становились более дерзкими, слова — более грубыми. Взгляд его зеленых глаз, колючий и недобрый, сулил несговорчивость. Все чаще звучали язвительные насмешки из его уст. Хотя сам он говорил, что это просто шутки. Соседи только головами качали.

Если выскочит внезапно из-за угла и напугает криком девчонок, посмеется над тем, как они завизжат и кинутся врассыпную — это еще можно назвать шалостью.

А вот был случай. Собрались как-то крестьяне из дальней деревни в город за товаром съездить. Рано утром отправились в путь, дорога долгая — город не близко. Целый день с утра до вечера ехали. К вечеру добрались до деревни, в которой Марью и Илокас жили. Раньше здесь не бывали — не случалось повода заехать, а нынче решили переночевать, а с утра дальше в путь двинуться.

Сосед Илокаса и Марью, старик Матти, пустил путников к себе на сеновал. Те поблагодарили, лошадей распрягли и говорят меж собой:

— Поутру встанем затемно. А чтоб хозяев не будить и с дороги не сбиться, давайте повернем телегу оглоблями в сторону города, а так и узнаем, в какую сторону ехать.

На том и порешили. Повернули телегу оглоблями в сторону города и уснули. Только вот разговор их услышал Ахти, да и решил подшутить над ними. Как мужики захрапели, так мальчишка к телеге подкрался и повернул ее оглоблями в обратную сторону.

Утром крестьяне проснулись, лошадей запрягли, едут и диву даются, что за напасть: хутора эти они уже как будто видели.

— Вчера мимо таких же ехали. И мосты, и деревни — один в один! Как это мы раньше не замечали, что в нашей округе все деревни одинаковы?!

К вечеру вернулись они домой. Так в тот раз до города не добрались. Посмеялись над ними соседи, только самим мужикам не до смеха. На другой день опять в путь-дорогу собрались. Да только в деревню, в которой Ахти живет, больше заезжать не стали. Плюнули да вперед лошадей погнали. Ладно, что шутка та никому не навредила, а ведь были проказы у парнишки и похуже.

Как-то к ночи старик Матти и Илокас отправились щук ловить острогами. Только они спустили лодку на воду и отплыли от берега, в дверь дома Матти кто-то заскребся. Жена Матти, тетка Анна, подошла узнать, кого это к ночи принесло. А за дверью вдруг как завоют по-волчьи. Слышит она, что по двору овцы бегают, блеют: кто-то их выпустил из овчарни. Накинула она на плечи шаль, схватила топор, выскочила на двор… А на заборе Ахти сидит, рожи корчит и смеется. Раскричалась Анна, топор бросила, кулаком мальцу погрозила и облегченно вздохнула: хорошо, что мальчишка-проказник, а не волки. В то лето они частенько наведывались в деревню. Благо, что овцы, когда Ахти их выпустил, со двора не разбежались. Как их потом отыскать, испуганных, в темноте? Ведь и вправду волку в зубы попадутся. И снова все обошлось, но была это уже не шалость, а вред и злодейство.

***

Ни на уговоры Марью, ни на суровые слова Илокаса, ни на ругань соседей Ахти только смеялся и убегал прочь. Дружбы ни с кем не водил. Но все-таки было что-то в его жизни, что любил он всем сердцем.

Только в этом месте мог скрыться от людских глаз да попреков. Если выйти в лесу на тропку, что ведет через сосновый бор, можно выбраться к озеру, на мыс. Ахти бежал к самому острому каменному носу, который врезался в озерную гладь. Дальше в воде была видна каменистая дорожка, которая вела к дальнему острову, поросшему мохнатыми елками и высокими соснами, макушки которых издали напоминали колючий плавник на спине ерша.

Ахти как-то раз разулся и попробовал по камням, глядящим из воды, дойти до острова, да не вышло. Камни резали ноги, вода становилась все холоднее и поднималась все выше, добралась до самой шеи. А вплавь он не рискнул отправиться, знал, что близость острова обманчива. Кажется, что рядом, но даже на лодке не удалось до него доплыть, когда он однажды увел ее у отца ранним утром, зная, что в этот день Илокас рыбачить не собирался — надо было хлев поправить к зиме. Ох и рассердился тогда отец! Отругал Ахти, а тот, как обычно, делал вид, что ему все равно. Илокас за кнут схватился, но Марью закрыла сына собой, не дала высечь сорванца, уговорила простить. Ахти пообещал, что впредь такого не повторится — не будет без спроса отцовскую лодку брать.

Не смог Ахти объяснить отцу словами, что зовет его остров уже давно. Как сказать об этом? И так все считают его странным, не таким, как прочие дети, смотрят с опаской и неприязнью, гадают, что он еще сейчас учудит.

Только здесь, на каменном мысу, вдали от людей, оставшись наедине с озером, подросший Ахти менялся. Он становился задумчивым и молчаливым. Под плеск волн он подолгу смотрел вдаль, сидя у серых валунов.

***

Однажды Илокас плыл на лодке — проверял переметы, которые на щуку поставил, и увидел там Ахти — одинокого, печального, молчаливого. Видно, мальчишка давно сидел у воды, замерз, ежился на ветру. Но не уходил, глядел вдаль задумчивым взглядом. Иногда, прикрыв глаза, подставлял лицо ветру, и тогда на его лице мелькала улыбка. Открытый и искренний Ахти — таким его Илокас никогда не видел.

Лицо мальчика было переменчиво, как ветер. В какой-то миг взгляд Ахти стал отстраненным. Так смотрят люди, глубоко погруженные в себя.

Подплыв поближе, рыбак окликнул сына. Тот оглянулся, как-то съежился весь — закрылся! Захлопнулась потайная невидимая дверка! Пропал вдумчивый, умный взгляд за острым прищуром. Не хотел делиться сокровенным ни с отцом, ни с кем-то другим этот мальчишка. Вскинул голову, поправил шапку замерзшими пальцами и забрался в приставшую к берегу лодку. Поплыл вместе с отцом проверять переметы. Молчал всю дорогу, словно язык проглотил.

***

Пожалуй, только в одном подмечали Марью и Илокас сходство брата и сестры. Оба: и сын и дочка — любили синее озеро.

***

В этот день ранним утром Айникки выскользнула из дома. Она бежала к воде, раскинув руки, как будто хотела обнять озеро. Присев и подоткнув юбку, она весело напевала, опустив руки в воду, перебирала камешки, складывала в карман передника самые красивые. Сощурившись, слизывала кончиком языка капельки воды, оседавшие на губах — брызги от волн, бившихся о каменные выступы.

Сегодня озеро выглядело суровым и неприветливым. Оно катило волну за волной на песок, на каменистый берег, и они разбивались о серые, красные и рыжие валуны. Холодные сверкающие брызги летели в стороны, оседали мокрым покрывалом на волосах, на плечах, но девочка не уходила. Наоборот, она забралась на самый высокий камень, серой глыбой поднимавшийся из воды, зажмурилась, подставив лицо ветру, и раскинула руки. Она, казалось, обнимала не только ветер и озеро, но и весь мир.

Из-за туч выглянуло солнце. Золотые блики засверкали на озерных волнах. Ветер полоскал подол домотканой синей юбки, трепал косу и ленту, повязанную вокруг головы. Айникки, вскинув голову, посмотрела в прояснившееся небо и заливисто рассмеялась. Вот такие мгновения жизни девочка любила больше всего на свете. Только она, ветер, солнце, небо и озеро. Ветер на мгновение затих, прислушиваясь к звонкому смеху, и тут же налетел с новой силой, снова погнал волну за волной к берегу.

Айникки, развернувшись, примерилась и перепрыгнула на камень поменьше, который был ближе к берегу. Это оказался мокрый гладкий валун. Нога соскользнула, но девочке удалось удержаться, присев на четвереньки и опершись руками о большой рыжий камень.

— Давай почешу тебе брюшко, — засмеялась она и похлопала ладонью по его шершавому боку. — Спасибо, друг, что не дал мне свалиться в воду.

Осторожно перебираясь с валуна на валун, она спрыгнула на мокрый песок, присела на корточки, вымочив края длинной юбки, и протянула к озеру руки, словно подзывая, маня его.

Озеро замерло на мгновение, потом осторожно стало приближаться к ее ногам, лизнуло волной руки девочки, как собака, признавшая хозяина.

Айникки снова рассмеялась. Потом ее лицо стало сосредоточенным. Она внимательно посмотрела на воду, хмыкнула и выставила ладони навстречу набегавшим волнам, словно стараясь их усмирить. Волны остановили свой бег, замерли. Айникки удивленно вскинула брови: что происходит?! Она плавно повела руками в воздухе, разглаживая его невидимые потоки, — волны становились все меньше, все реже накатывали на берег, а потом и вовсе затихли. Озеро успокоилось. Только легкая рябь осталась на его поверхности. Айникки выглядела озадаченной.

— Как странно… Ты меня слуша

...