Вместо предисловия

История, которую мы хотим рассказать вам, случилась, когда только-только начали мелькать огоньки желтых листьев. Северный ветер еще не подобрался к человеческому жилью, а озеро не затянуло ледяной коркой. Оно то весело и беззаботно плескалось в лучах солнца, то замирало, слушая вечернюю закатную тишину.

Произошло все это в краю дремучих лесов и скал, где зима долгая и суровая, на берегу самого красивого синего озера. Здешних обитателей прозвали «живущими возле рифов», потому что подводных камней — рифов — и скалистых островов, больших и малых, в нем так много, что пересчитать их не хватит пальцев на обеих руках.

Давным-давно эта земля была покрыта ледниковым панцирем. Когда наступило потепление, ледник двинулся на север. Под своим собственным весом он сползал в сторону северного океана, сметая всё на своем пути. Разрушал скалы, создавал долины, вмерзшие камни обкатывал в валуны или дробил на щебень, глину и песок, а те, что не мог сдвинуть с места или размолоть, покрывал бороздами и трещинами. Лед таял, оставляя после себя, как следы, новые реки и озера. Так появилось и это озеро, на берегу которого и сейчас живут рыбаки и их семьи. Испокон веков здесь ловили окуней, судаков и щук. И когда рыбак возвращался с богатой добычей, хозяйка, разделав рыбу, могла не только накормить досыта всю семью, но и сделать запасы на зиму.

Еще дальше, на севере, сосновые боры-ягельники, где среди моховых болот бродят лесные олени. Медведи, волки, лисы и росомахи тоже рыщут в этих лесах, ищут, чем бы поживиться, и олени, скрываясь от них, подходят всё ближе и ближе к людским селениям. Рядом с человеком безопаснее — хищники не отваживаются сюда соваться.

Предки обитателей побережья когда-то научились делать легкие нарты из березы, ели и лиственницы и запрягать в них ездовых собак, которые мчались по снежному насту быстрее ветра. Их потомки сумели приручить оленей.

***

В этом-то краю родилась однажды девочка Айникки, что означает «Единственная», которая могла усмирить озеро. О ней и будет наша история. А также о ее сестренке Тууликки, чье имя переводится «Ветерок», и мальчишке по имени Ахти — «Водяной», которого принесло озерной волной к порогу дома родителей Айникки в ту ночь, когда появилась на свет их старшая дочка. О старике Тойветту, «Долгожданном», жившем в лесу и помогавшем людям, деревьям, птицам и зверям. О своенравной, капризной ведьме Сюоятар и ее дочери, Озерной деве — красавице со вздорным нравом. О жителях подземного царства маахисах и их чудесных стадах.

А еще — о любви и ненависти, о приключениях и дружбе, о преодолении трудностей и обретении себя.

Впрочем, не об этом ли все истории, которые случались и случаются с людьми во все времена?

Глава 1. Айникки и Ахти

Весь день и всю ночь свирепствовал ветер. Он дул с такой силой, что ломались верхушки елок, а сосновые лапы падали на землю одна за другой, сорванные его порывами. Звери попрятались в норы. Птиц не было видно.

Озеро, в теплые дни синее и приветливое, стало свинцовым. Оно гудело и бушевало. Огромные волны катились к берегу, бились о камни, дробились на тысячи мелких брызг. Осенние сизые тучи, занавесив небо, нависли над самой землей. Казалось, макушки елок вот-вот вспорют их налитые влагой брюхи.

***

В это время в доме, что стоял на самом краю деревни, недалеко от леса и так близко от озера, что ловить рыбу можно было прямо с мостков у самого порога, не спали.

В очаге на кухне жарко горел огонь. В большом чане кипела вода. Хозяин дома, рыбак Илокас, сидел у стола, обхватив голову руками и закрыв глаза, раскачивался, как маятник. Изредка он поднимался со скамьи, выглядывал в окно, подходил к двери, но, помедлив, возвращался на прежнее место, не решаясь выйти. В доме стояла тишина, только трещали дрова в печи, пожираемые ярким пламенем. Илокас поднялся в очередной раз и решительно отворил дверь. Буря бушевала с прежней силой. Порывы ветра налетали и пытались свалить с ног. Даже такой сильный и крепкий человек, как Илокас, едва мог устоять.

Держась за бревенчатую стену дома, он добрался до низкой маленькой бани во дворе. В ее тускло освещенном окошке мелькали чьи-то тени, оттуда раздавались голоса и невнятный шум. Вдруг все перекрыл детский плач.

И как только этот звук прорезал ночь, буря сразу утихла.

Илокас потер руками глаза, на которые навернулись слезы, вздохнул с облегчением и прошептал:

— Хвала небесам! Наконец-то! — Он улыбнулся. — Моя Марью стала матерью, а я — отцом!

Илокас развернулся и быстро побежал по мокрым деревянным мосткам к дому. Распахнув дверь, сорвал с деревянного крюка теплую одежду для жены, схватил с лавки заранее приготовленную холстинку и цветное лоскутное одеяльце, сшитое для младенца бабушкой, и снова выбежал за порог. Он спешил забрать в дом молодую мать и ребенка.

В эту ночь в семье рыбака Илокаса и его жены Марью родилась дочь.

***

Марью поправила растрепавшиеся светлые волосы, перекинула косу за спину и приподнялась на широкой кровати. Бледное лицо светилось радостью. Она нежно посмотрела на крошку в деревянной люльке, уже запеленатую. Старуха-бабушка Марью, монотонно напевая, покачивала малышку. Та неожиданно наморщила носик и чихнула. Марью засмеялась:

— Как она забавно морщит носик! Какая же она милая!

Илокас, стоявший рядом с колыбелью, смотрел на девочку. Потом обернулся и таким же взглядом, полным любви, посмотрел на жену:

— Да, славная дочурка у нас родилась!

— Как мы ее назовем?

—Дадим ей имя Марью, — улыбнулся Илокас. — Краше имени для меня нет.

Но тут заговорила бабушка:

— Моей внучке эта девочка досталась непросто. Кто знает, сможет ли она стать матерью еще раз. Назовите дочку Айникки — Единственная, и пусть это имя станет для нее оберегом.

— Айникки — хорошее имя, — задумчиво произнесла молодая мать. — Она и вправду такая одна на всем белом свете.

Старуха поправила правнучке подушку, подоткнула цветное лоскутное одеяльце в люльке и подошла к окну. Приподняв занавеску, она внимательно вгляделась в темноту ночи и тут же опустила ткань: занавески на окнах после появления младенца нельзя было раздвигать несколько недель, а в доме чтили старые обычаи.

— Слышите, как тихо на дворе? — Бабушка обернулась к родителям новорожденной. — Как только эта девчонка появилась на свет, бури как не бывало.

Илокас и Марью замолчали, прислушиваясь. За окном и правда было тихо. Ветер больше не завывал, плеск волн смолк.

— Единственная, да. Едва родилась, сумела сразу усмирить гнев бури, успокоить озеро… — Старуха с опаской посмотрела на люльку и покачала головой. — Ох, не нравится мне все это.

— Почему, бабушка? — Марью с испугом взглянула на старуху.

— Кому много дано, с того и спрос велик, — загадочно ответила та.

Илокас, придвинув скамеечку, присел возле жены и взял ее руки в свои:

— Не бойся, жена. Сдается мне, это добрый знак. Если уж буря унялась и ветер-полуношник улегся, значит, будет жить дочка тихо и мирно, со всеми в ладу. Да и мы ее в обиду никому не дадим.

Наутро обитатели дома услышали громкий плач. Но доносился он не из люльки, где, мирно посапывая, спала крошка Айникки, а с улицы. Илокас вышел за порог и увидел крупную озерную чайку. Она кружила над водой, издавая громкий крик, похожий на смех.

— Э, да там что-то есть, — проговорил Илокас, всмотревшись в легкие волны. Они покачивали какой-то белый сверток, словно баюкая.

— На рыбу не похоже. Что это может быть? — Он насторожился.

В этот миг чайка опустилась к самой воде, подхватила сверток и, кренясь от тяжести, полетела прямо к Илокасу.

— Что за находку принесло нам озеро? — Вышедшая следом за Илокасом бабушка приставила ладонь ко лбу козырьком и прищурилась.

Оказавшись над их головами, чайка то ли случайно выронила, не удержав, то ли нарочно бросила свою ношу к ногам людей. Илокас едва успел подставить руки и подхватить сверток. Он осторожно отогнул край мокрой ткани, чтоб посмотреть, что там внутри, но, заглянув, тут же отпрянул, держа находку в вытянутых руках подальше от себя и глядя на бабушку округлившимися глазами.

— Чего ты так испугался?

— Это ребенок! Что нам с ним делать?

Старуха сурово посмотрела на сверток с младенцем, забрала его у Илокаса и промолвила:

— Для начала запеленать в сухое и накормить. А там видно будет.

И они вошли в дом.

***

Так в семье рыбака Илокаса появился еще один младенец. Мальчишку решено было назвать Ахти, «водяной». Как же еще назвать того, кого выловила из озера чайка?

На следующий день соседи судачили:

— Ишь, как повезло Илокасу и Марью: сразу и сын, и дочка появились в семье. И матери помощница подрастет, и отцу хорошо: будет кому пособить.

Глава 2. Почему беспокоилась Марью

Одного никак не могли соседи взять в толк — почему сынишка Илокаса и Марью всегда, и летом и зимой, ходил в шапке, надвинутой чуть ли не по самые брови.

— Чтоб голова не мерзла, — смеялся Илокас. — Мальчишка-то у нас стрижен наголо. Шапка для лысой головы — спасение и в стужу, и в жару.

Соседи диву давались, зачем понадобилось так уродовать парнишку. Раз у его сестры такие красивые льняные волосы, значит, у брата должны быть не хуже. Ну да кто их разберет, этих Марью и ее муженька. Махнут рукой соседи да и пойдут восвояси. Некогда о чужих детях и их стрижках раздумывать, своих дел по горло.

***

Дни мелькали один за другим. Спустя несколько лет в семье рыбака Илокаса родилась еще одна дочка, которую назвали Тууликки. Становились старше Айникки и Ахти. Были они смышлеными и шустрыми, как и положено ребятишкам. Да только Марью стала замечать, что Айникки растет доброй и щедрой, чего нельзя было сказать об Ахти. Всем, что есть у нее, всегда с братом поделится, будь то кусочек вкусной рыбки или калитка с брусникой. Теплые носочки из овечьей шерсти свяжет для брата, красивый камешек из озера выловит-достанет. Руки замерзнут, покраснеют от студеной воды, а она радостная бежит. Камешек на ладони держит, любуется им:

— Смотри, братец, искорками сверкает. Со дна озерного его достала, тебе дарю!

А вот Ахти никогда ничем с сестрой не поделится. Сам все съест и спасибо не скажет. На носки посмотрит:

— Уж больно они колючие! Из грубой шерсти! Не стану такие носить! — бросит в угол.

Взглянет на красивый камешек, что Айникки со дна озера, из холодной воды доставала, взглянет, ухмыльнется:

— Уродливый какой! Зачем камни из озера таскать? Кому они нужны!

И закинет обратно в воду.

Айникки только вздохнет, смахнет слезинку, что от обиды по щеке покатится, а потом улыбнется и побежит к прабабушке, которая за ткацким станком сидит, коврик ткет.

— Давай, бабулечка, помогу, — пристроится рядом и из пальцев прабабушки, у которой глаза начали слепнуть, руки — слабеть, а сама она с каждым днем становится прозрачнее и невесомее, уток подхватит, выровняет узор и дальше сама ткет.

— А ты, бабулечка, иди отдохни. Я и сама справлюсь.

***

Пробовала Марью с мальчуганом ласково разговаривать. Подзовет к себе, обнимет, объясняет терпеливо, мол, сестра — девочка. Братья за сестру горой стоят. Не обижают, оберегают, защищают. Надо не только о себе думать, но и о других заботиться.

— Ахти, сестра любит тебя, делится тем, что имеет. Надо уметь быть благодарным.

Ахти лишь зевал, слушая. Равнодушно кивал в ответ, а сам все на дверь поглядывал. Эх, побыстрее бы на волю вырваться да чаек на берегу погонять! Или отобрать у соседского мальчишки новый деревянный кораблик и пустить его по озеру! Ради этого и подраться можно…

Ни с кем не мог поладить этот мальчишка. Отчего это происходит, Марью задумывалась не раз, но ответа не находила.

Илокас, в отличие от Марью, разговаривал с Ахти сурово:

— Негоже так себя вести, парень. Пойдет по-прежнему, не сносить тебе головы: накажу кнутом, если будешь обижать сестру или соседских детей.

Ахти, скривив губы, только хмыкал в ответ:

— Вот еще! — и, отвернувшись, смотрел в окно на волны, набегавшие на каменистый берег одна за другой.

***

— Не нравится мне, что наш сын ни с кем поладить не может, — сокрушался Илокас, — прибило его к нашему порогу неведомо откуда. Недобрый взгляд у него, и сердце черствое.

А Марью отвечала:

— Илокас, милый, не наш он по крови, но растет в нашей семье. Иногда и у меня руки опускаются, глядя на него. Но он мальчишка, а мальчики растут озорные и своевольные. Для матери дети милы не потому, что послушны и красивы, а потому, что свои. Говорят в народе, что подрастет ребенок и в родню пойдет, в мать и в отца. Верю, что и с нашим сыном так и случится. Все наладится.

Но Ахти не менялся. Наоборот, с каждым днем его проделки становились более дерзкими, слова — более грубыми. Взгляд его зеленых глаз, колючий и недобрый, сулил несговорчивость. Все чаще звучали язвительные насмешки из его уст. Хотя сам он говорил, что это просто шутки. Соседи только головами качали.

Если выскочит внезапно из-за угла и напугает криком девчонок, посмеется над тем, как они завизжат и кинутся врассыпную — это еще можно назвать шалостью.

А вот был случай. Собрались как-то крестьяне из дальней деревни в город за товаром съездить. Рано утром отправились в путь, дорога долгая — город не близко. Целый день с утра до вечера ехали. К вечеру добрались до деревни, в которой Марью и Илокас жили. Раньше здесь не бывали — не случалось повода заехать, а нынче решили переночевать, а с утра дальше в путь двинуться.

Сосед Илокаса и Марью, старик Матти, пустил путников к себе на сеновал. Те поблагодарили, лошадей распрягли и говорят меж собой:

— Поутру встанем затемно. А чтоб хозяев не будить и с дороги не сбиться, давайте повернем телегу оглоблями в сторону города, а так и узнаем, в какую сторону ехать.

На том и порешили. Повернули телегу оглоблями в сторону города и уснули. Только вот разговор их услышал Ахти, да и решил подшутить над ними. Как мужики захрапели, так мальчишка к телеге подкрался и повернул ее оглоблями в обратную сторону.

Утром крестьяне проснулись, лошадей запрягли, едут и диву даются, что за напасть: хутора эти они уже как будто видели.

— Вчера мимо таких же ехали. И мосты, и деревни — один в один! Как это мы раньше не замечали, что в нашей округе все деревни одинаковы?!

К вечеру вернулись они домой. Так в тот раз до города не добрались. Посмеялись над ними соседи, только самим мужикам не до смеха. На другой день опять в путь-дорогу собрались. Да только в деревню, в которой Ахти живет, больше заезжать не стали. Плюнули да вперед лошадей погнали. Ладно, что шутка та никому не навредила, а ведь были проказы у парнишки и похуже.

Как-то к ночи старик Матти и Илокас отправились щук ловить острогами. Только они спустили лодку на воду и отплыли от берега, в дверь дома Матти кто-то заскребся. Жена Матти, тетка Анна, подошла узнать, кого это к ночи принесло. А за дверью вдруг как завоют по-волчьи. Слышит она, что по двору овцы бегают, блеют: кто-то их выпустил из овчарни. Накинула она на плечи шаль, схватила топор, выскочила на двор… А на заборе Ахти сидит, рожи корчит и смеется. Раскричалась Анна, топор бросила, кулаком мальцу погрозила и облегченно вздохнула: хорошо, что мальчишка-проказник, а не волки. В то лето они частенько наведывались в деревню. Благо, что овцы, когда Ахти их выпустил, со двора не разбежались. Как их потом отыскать, испуганных, в темноте? Ведь и вправду волку в зубы попадутся. И снова все обошлось, но была это уже не шалость, а вред и злодейство.

***

Ни на уговоры Марью, ни на суровые слова Илокаса, ни на ругань соседей Ахти только смеялся и убегал прочь. Дружбы ни с кем не водил. Но все-таки было что-то в его жизни, что любил он всем сердцем.

Только в этом месте мог скрыться от людских глаз да попреков. Если выйти в лесу на тропку, что ведет через сосновый бор, можно выбраться к озеру, на мыс. Ахти бежал к самому острому каменному носу, который врезался в озерную гладь. Дальше в воде была видна каменистая дорожка, которая вела к дальнему острову, поросшему мохнатыми елками и высокими соснами, макушки которых издали напоминали колючий плавник на спине ерша.

Ахти как-то раз разулся и попробовал по камням, глядящим из воды, дойти до острова, да не вышло. Камни резали ноги, вода становилась все холоднее и поднималась все выше, добралась до самой шеи. А вплавь он не рискнул отправиться, знал, что близость острова обманчива. Кажется, что рядом, но даже на лодке не удалось до него доплыть, когда он однажды увел ее у отца ранним утром, зная, что в этот день Илокас рыбачить не собирался — надо было хлев поправить к зиме. Ох и рассердился тогда отец! Отругал Ахти, а тот, как обычно, делал вид, что ему все равно. Илокас за кнут схватился, но Марью закрыла сына собой, не дала высечь сорванца, уговорила простить. Ахти пообещал, что впредь такого не повторится — не будет без спроса отцовскую лодку брать.

Не смог Ахти объяснить отцу словами, что зовет его остров уже давно. Как сказать об этом? И так все считают его странным, не таким, как прочие дети, смотрят с опаской и неприязнью, гадают, что он еще сейчас учудит.

Только здесь, на каменном мысу, вдали от людей, оставшись наедине с озером, подросший Ахти менялся. Он становился задумчивым и молчаливым. Под плеск волн он подолгу смотрел вдаль, сидя у серых валунов.

***

Однажды Илокас плыл на лодке — проверял переметы, которые на щуку поставил, и увидел там Ахти — одинокого, печального, молчаливого. Видно, мальчишка давно сидел у воды, замерз, ежился на ветру. Но не уходил, глядел вдаль задумчивым взглядом. Иногда, прикрыв глаза, подставлял лицо ветру, и тогда на его лице мелькала улыбка. Открытый и искренний Ахти — таким его Илокас никогда не видел.

Лицо мальчика было переменчиво, как ветер. В какой-то миг взгляд Ахти стал отстраненным. Так смотрят люди, глубоко погруженные в себя.

Подплыв поближе, рыбак окликнул сына. Тот оглянулся, как-то съежился весь — закрылся! Захлопнулась потайная невидимая дверка! Пропал вдумчивый, умный взгляд за острым прищуром. Не хотел делиться сокровенным ни с отцом, ни с кем-то другим этот мальчишка. Вскинул голову, поправил шапку замерзшими пальцами и забрался в приставшую к берегу лодку. Поплыл вместе с отцом проверять переметы. Молчал всю дорогу, словно язык проглотил.

***

Пожалуй, только в одном подмечали Марью и Илокас сходство брата и сестры. Оба: и сын и дочка — любили синее озеро.

***

В этот день ранним утром Айникки выскользнула из дома. Она бежала к воде, раскинув руки, как будто хотела обнять озеро. Присев и подоткнув юбку, она весело напевала, опустив руки в воду, перебирала камешки, складывала в карман передника самые красивые. Сощурившись, слизывала кончиком языка капельки воды, оседавшие на губах — брызги от волн, бившихся о каменные выступы.

Сегодня озеро выглядело суровым и неприветливым. Оно катило волну за волной на песок, на каменистый берег, и они разбивались о серые, красные и рыжие валуны. Холодные сверкающие брызги летели в стороны, оседали мокрым покрывалом на волосах, на плечах, но девочка не уходила. Наоборот, она забралась на самый высокий камень, серой глыбой поднимавшийся из воды, зажмурилась, подставив лицо ветру, и раскинула руки. Она, казалось, обнимала не только ветер и озеро, но и весь мир.

Из-за туч выглянуло солнце. Золотые блики засверкали на озерных волнах. Ветер полоскал подол домотканой синей юбки, трепал косу и ленту, повязанную вокруг головы. Айникки, вскинув голову, посмотрела в прояснившееся небо и заливисто рассмеялась. Вот такие мгновения жизни девочка любила больше всего на свете. Только она, ветер, солнце, небо и озеро. Ветер на мгновение затих, прислушиваясь к звонкому смеху, и тут же налетел с новой силой, снова погнал волну за волной к берегу.

Айникки, развернувшись, примерилась и перепрыгнула на камень поменьше, который был ближе к берегу. Это оказался мокрый гладкий валун. Нога соскользнула, но девочке удалось удержаться, присев на четвереньки и опершись руками о большой рыжий камень.

— Давай почешу тебе брюшко, — засмеялась она и похлопала ладонью по его шершавому боку. — Спасибо, друг, что не дал мне свалиться в воду.

Осторожно перебираясь с валуна на валун, она спрыгнула на мокрый песок, присела на корточки, вымочив края длинной юбки, и протянула к озеру руки, словно подзывая, маня его.

Озеро замерло на мгновение, потом осторожно стало приближаться к ее ногам, лизнуло волной руки девочки, как собака, признавшая хозяина.

Айникки снова рассмеялась. Потом ее лицо стало сосредоточенным. Она внимательно посмотрела на воду, хмыкнула и выставила ладони навстречу набегавшим волнам, словно стараясь их усмирить. Волны остановили свой бег, замерли. Айникки удивленно вскинула брови: что происходит?! Она плавно повела руками в воздухе, разглаживая его невидимые потоки, — волны становились все меньше, все реже накатывали на берег, а потом и вовсе затихли. Озеро успокоилось. Только легкая рябь осталась на его поверхности. Айникки выглядела озадаченной.

— Как странно… Ты меня слушаешься, синее озеро! Почему? Ведь я обычная девочка, а ты такое сильное и могучее. Странно. Но хорошо! Ведь теперь рыбакам не придется бояться, что разгневанные волны перевернут лодки. Пусть им повезет, и они вернутся домой целыми и невредимыми и с хорошим уловом.

Весело напевая, она развернулась и вприпрыжку побежала к дому. И не видела, как из-за большого серого камня на нее, насупившись и закусив губу, с завистью смотрел Ахти.

На пороге дома появилась Марью. Глаза ее сияли, как два голубых озера. Светло-русые волосы были заплетены в тугие толстые косы и уложены кольцом под сорокой . Полосатая юбка развевалась на ветру.

— Странно, — тихо проговорила Марью, — ветер есть, а озеро спокойно. Она увидела бегущую к ней дочь.

Айникки спешила. Песок хрустел под ее ногами.

— Мама! — Она бежала, размахивая руками, подпрыгивая. — Я усмирила озеро! Понимаешь? Оно послушалось меня! Оно живое!

Запыхавшись от быстрого бега, девочка остановилась, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Айникки, дочка, не кричи! Тише! Может, тебе все это показалось? — Марью встревожилась.

— Ну что ты, мама. — Айникки, надув губы, обиженно посмотрела на мать.

Та, вздохнув, замолчала. Что тут скажешь. Эх! Ни к добру это, когда маленькая девочка заставляет стихать ветер и волны, бурю и шторм.

Айникки было непонятно, почему у мамы такой печальный взгляд. Почему она не радуется, что озеро утихомирилось и опасные волны больше не угрожают перевернуть лодки отца и других рыбаков?

— Мама, — девочка с укором посмотрела на мать, — теперь в нашей деревне, в каждом доме будет сытная горячая уха и жареная рыба. Ты сможешь сделать запасы, и мы не будем голодать зимой.

— Дочка, пойдем-ка домой. Мне нужна твоя помощь. Бабушка совсем стара, она быстро устает, а кому-то нужно присмотреть за твоей сестренкой Тууликки, пока я готовлю обед и пеку хлеб и лепешки.

Они вошли в дом и не видели, как из-за серого валуна выбежал Ахти. По его щекам катились слезы. Он сорвал с головы ненавистную шапку, которая, как обычно, была натянута по самые брови, вытер ею залитое слезами лицо и, зажав шапку в кулаке, бросился в сторону леса.

Быстрее! К старику Тойветту! Может, он сумеет объяснить, почему Ахти так больно в груди, когда он смотрит на воду. Почему у этой девчонки получается разговаривать с синим озером, и оно послушно замирает под ее руками. Почему ему, Ахти, не дана такая власть над водой.

Ахти бежал, волосы его развевались по ветру, и были они ярко-зелеными, как болотная тина.

Глава 3. Превращение

Старик Тойветту жил в лесу с незапамятных времен. Когда нынешние деды и бабки из селения были малыми детьми, Тойветту уже был стариком и жил в лесной избушке, под высокими соснами, недалеко от родника. Деревенские старожилы говорили, что ни старик, ни дом его ничуть не изменились с тех давних пор, а сам Тойветту словно становился крепче с каждым годом и не думал дряхлеть. И избушка его не ветшала, стояла будто новая, все такая же ладная и красивая. И непогода, и годы были ей нипочем, как ее хозяину.

Семьи у старика Тойветту отродясь не было, никто не знал, откуда он родом и кто его родители. Сам он только посмеивался:

— Я в лесу родился, в лесу и живу.

В деревне он был редким гостем. Но если у кого-то из деревенских случались неприятности, а выпутаться из них никак не получалось, отправлялись к Тойветту за советом. И еще ни разу не было, чтобы его совет не помог.

Тойветту не читал заклинаний, не толковал сны, не предсказывал судьбу — так рассказывали те, кому случалось у него побывать. Возвращались они домой счастливые: говорили, что теперь-то они точно знают, что делать и как жить. После встречи со стариком дела спорились, неприятности отступали, все ладно складывалось-получалось. В ответ на расспросы любопытных соседей, что там да как было, только отмахивались да молча улыбались. Наверное, боялись спугнуть удачу, которую поймали за хвост и теперь крепко держали в руках.

Благодарили за помощь старика кто как мог. Одни испекут каравай хлеба или калитки с брусникой и принесут гостинцы Тойветту. Другие соберут в березовый кошель яйца куриные да нальют в крынку молока, а иные рыбой после удачного улова поделятся.

Тойветту кланялся да улыбался в седые усы. За любую малость был благодарен. Он не только жителям деревни помогал, но и зверям, птицам да и вообще всей живности, что обитала в окрестных лесах.

Свирепствовала как-то сильная буря. Лося поваленным деревом придавило. Тойветту поднял ствол, вызволил зверя из неволи. С тех пор лось свои рога сбрасывал осенью у порога лесного домика. А уж Тойветту знал, для чего их приспособить! Его украшения и обереги из лосиного рога на сельской ярмарке славились — покупатели их вмиг разбирали! Ведь в поделке — частица силы зверя и немного волшебства Тойветту, заимеешь такую — значит, к тебе все это перейдет, так люди говорили. А ведь все знают: во что веришь, то и правда!

В другой раз во время сильного дождя услышал Тойветту: плачет кто-то. Выглянул за дверь, а там волчата. Одни остались, нору затопило, заблудились, малые еще, а дождь хлещет, град бьет. Накрыл он волчат кафтаном от дождя и града. Волчица со своими подросшими волчатами — с тех пор частые гости и первые помощники у Тойветту. Хворост ему в зубах приносят, чтоб он печку в доме растопил, не мерз.

Медведь не раз за помощью к Тойветту прибегал. Старик ему помогал: то занозу из лапы вытащит, то глаз от мошки промоет. Так мохнатый колоду меда нашел в лесу, к дому старика прикатил. Правда, по дороге сам не раз медком полакомился, но и Тойветту сладкого гостинца отведал.

Ворон крыло повредил, Тойветту его приютил, вылечил, выкормил. Ворон в избушке насовсем остался, ручным стал. Ворон — птица мудрая. Умные беседы ведет с хозяином дома. Правда, на своем, вороновом языке, но Тойветту этот язык понимает.

Рыжие белки для старика не раз свою шерсть собирали, пряли ее в нити, а из них вязали теплые носки да варежки. Бывало, свяжут да развесят на ветках елок, что вокруг дома старика растут. Тойветту выйдет утром за порог, соберет зимний урожай с колючих веток. Пару варежек себе оставит, остальные деревенским ребятишкам раздаст.

Бывало, что окуни, судаки сами из озера выпрыгивали на берег в голодный год, чтобы Тойветту было из чего уху сварить, тогда он шел в деревню и делился гостинцами с деревенскими жителями. Голодный год тогда удалось всем пережить, старики в нашей деревне об этом рассказывали.

Так и жил-поживал старик в своем лесном доме — с собой в согласии, с людьми и лесным зверьем в дружбе…

***

Вот к нему-то и бежал Ахти лесной тропинкой, что вилась между сосен. Тропа то вверх по склону взбиралась, то рядом с болотом пряталась, то ныряла между кустов можжевельника. Вдруг Ахти оступился, в болото угодил одной ногой, упал на четвереньки, руками в землю уперся, сумел выбраться. Вылил из башмака болотную жижу, огляделся по сторонам. Бежал в слезах, не разбирая пути, и сам не заметил, как сошел с тропы. Затерялась она среди серых валунов, вереска, мха, поди отыщи ее.

Огляделся Ахти по сторонам: вроде те же сосны и можжевельник вокруг, тот же лишайник и зеленый бархатный мох под ногами. Брусника расстилается ковром, чуть поодаль черничник с крупными фиолетовыми ягодами — ступай осторожно, не раздави! — а знакомой тропинки не видать.

Вытер мальчишка мокрые руки о штаны, шмыгнул носом, присел в черничнике и начал ягоды одну за другой в рот кидать. Раздавит языком — вкусен черничный сок. И подкрепился, и жажду утолил после быстрого бега. Поднялся на ноги, вытер лицо шапкой от слез и пота, вздохнул и пошел наугад, куда глаза глядят.

В лесу тихо. Даже голосов птичьих не слышно, только изредка ворона с ветки на ветку перелетит да каркнет, или сучок под ногой треснет, или дерево старое заскрипит. Ахти при каждом шорохе уши навострит, шаг убавит, замрет на месте, прислушается: нет ли опасности, не бредет ли дикий зверь меж деревьев.

Повезло ему в этот раз: никого не встретил Ахти: ни резвого голодного волка, ни свирепого медведя, ни могучего лося, ни сильную росомаху. Видно, сам лес оберегал мальчишку. Отчего-то совсем не страшно стало Ахти оттого, что сбился с дороги, что один в лесу и идет неизвестно куда, что к старику Тойветту дорогу не нашел и сам заплутал.

Чем дальше в лес уходил Ахти, тем веселее у него становилось на душе, даже напевать начал какую-то песенку себе под нос.

Принюхался — багульником пахнет, пригляделся — плакун-трава растет вперемежку с таволгой, просветы меж деревьев появились, а в них гладь озерная видна. На ее поверхности солнечные зайчики прыгают, это солнце пригоршнями их кинуло в воду, словно золотые монеты к концу дня.

При виде этого озера сердце забилось чаще, дыхание перехватило, и Ахти бросился к воде прямо через бурелом. Выбежал на топкий берег, заросший тростником. Побрел вдоль берега, а сам не под ноги глядит, а на воду, глаз от озера отвести не может. Чем оно так заворожило, непонятно. Обычное озеро.

Шел он, шел и вышел на поляну. Та травкой низкой поросла, словно одеялом зеленым накрылась. Чуть поодаль на воде одолень-трава — белая кувшинка. Остановился Ахти и смотрит, как закрывает белоснежные лепестки цветок, ко сну готовится, под воду уходит. Под водой и ночевать будет. А где будет ночевать он сам, даже не задумывается. Решил идти вдоль озера, авось к жилью какому-нибудь и выйдет, а не выйдет до ночи — в лесу найдет, где от зверя укрыться. На душе у Ахти было уже совсем спокойно и радостно.

И вдруг совсем близко от берега он увидел тот самый остров, на который ему так хотелось попасть. Он узнал его по очертаниям, по макушкам темных елок и высоких сосен, которые напоминали спинной плавник колючей рыбы — ерша. Огляделся по сторонам, нашел толстую суковатую палку и, приблизившись к воде, начал проверять ею дно.

Какая-то темная тень промелькнула в воде у самого берега. Что-то шевельнулось у ног Ахти. Не успел он опомниться, как огромная одноглазая серо-бурая щука с темными полосами на спине и ярко-оранжевыми плавниками подплыла совсем близко, ухватила зубами за штанину и потянула в озеро. Ахти вскрикнул и упал в воду. Упал, вильнул оранжевым хвостом и поплыл, а одноглазая щука скрылась в зеленоватой глубине озера, только круги на воде остались. Вскоре пропали и они.

Глава 4. На поиски Ахти

В это время в доме рыбака Илокаса собрались к ужину. Сам рыбак еще не вернулся домой — рано утром уплыл на своей лодке к дальнему острову. Все знают: в удачный день, когда ветер не свирепствует, там столько рыбы, что и лодки не хватит, чтоб сложить улов. Сегодня ветра не было — благодаря Айникки, усмирившей разыгравшиеся волны. Она до сих пор была сама не своя от удивления и гордости: озеро подчинилось ей!

А вот бабушка, выслушав радостный рассказ правнучки, пребывала не в лучшем расположении духа. Она давно отложила в сторону вязанье и, щуря подслеповатые глаза, с укором покачивала головой, вздыхала и о чем-то размышляла, изредка что-то бормоча, разговаривая сама с собой.

В это время счастливая Айникки пританцовывала у кроватки и ворковала с проснувшейся Тууликки. То и дело обе начинали хохотать. Айникки то щекотала сестренку, то строила ей рожицы, то, напевая, начинала кружиться по кухне.

Марью в который раз вышла за порог и, посмотрев по сторонам, громко позвала:

— Ахти! Ахти! Иди домой! Ужинать пора!

Никто не откликался на ее зов, не бежал к горячему ужину домой.

Марью постояла на ступеньках крыльца, с тревогой вглядываясь вдаль: Ахти нигде не было видно. Только чайки кричали, кружа над озером.

— Что за несносный мальчишка! — в сердцах проговорила она, входя в дом. — Где его носит! Пора ужинать, а его нет нигде! Даже голод домой его не гонит.

Айникки перестала кружиться и посмотрела на мать:

— Мама, он, наверное, около озера сидит, за серыми камнями. Хочешь, сбегаю и позову его? Я мигом: туда и обратно.

Марью взяла на руки потянувшуюся к ней розовощекую Тууликки и присела к столу:

— Поищи его там, дочка. Только сама у озера не задерживайся: уха готова, конопляная каша стынет, лепешки ржаные еще теплые. А не найдется, не вернется к ужину, что ж, сам себя накажет — голодным будет где-то бегать. Вернется — поужинает тем, что останется.

Айникки кивнула и выбежала из дома. Бабушка задумчиво посмотрела ей вслед и, обернувшись к Марью, которая поила малютку молоком из большой глиняной кружки, проговорила:

— Внучка, послушай-ка меня. Мой век уже прожит, недолго осталось с вами быть. Не все наследство успела тебе передать. Тому, что умею, научила. А вот то, что знаю, что накопила за эту жизнь, боюсь, с собой унесу. А есть что поведать тебе.

Марью взглянула на старуху и вздохнула:

— Бабушка, спасибо, да сдается мне, что в этот короб кладешь только то, что сам отыщешь. Не возьмешь то, что не твое, как ни старайся.

— Ах, Марью, — задумчиво промолвила старуха, — не я ли тебе говорила: знал бы, куда упадешь, перину бы подостлал. Ты у меня выросла умной, смекалистой да ловкой. Все у тебя получается, любая работа в руках горит. За тебя у меня сердце спокойно, но тревога гложет за нашу Айникки. Не раз говорила и повторю: знай много да говори мало. Никому ни слова об ее умении. Сильный дар ей дан. От кого достался — боюсь даже думать. Зачем — не ведаю. Эх, как бы ладно было, родись она обычным ребенком, как наша Тууликки. — И старушка горестно вздохнула.

Марью поставила кружку на стол, оправила платьице на дочке и опустила ее на пол. Тууликки тут же побежала за полосатой кошкой, которая, мявкнув, бросилась удирать от нее.

Тревога пробралась в сердце матери, но последним словам бабушки Марью улыбнулась:

— Бабушка, милая, каждый рожденный на земле неповторим. Нет такой, как Айникки, но и такой, как Тууликки, тоже не было, нет и никогда не будет.

— Ах, Марью, я не об этом хочу сказать, — махнула рукой старуха. — Как бы было хорошо и спокойно, если бы наша девочка родилась обычным человеком! Одной из тех, кто холсты ткет, коров доит, рыбу ловит. Заботится о пропитании, о достатке в доме, о счастье своих детей. Но есть ведь и другие. Живут среди нас, простых смертных, обитатели Сумеречного края, соседи людей: домовые, водяные и прочий древний народ. Они не боги и не слуги. Они старшие в этом доме, в этом лесу, в этой воде. Человек лишь гость. Бывает, у людей родится дите сродни нашим соседям и может то, что человеку не под силу. Значит, кто-то из предков в этой семье был из Сумеречной страны. Не из таких ли наша Айникки?

— Ох, бабушка, — вздохнула Марью, — вот кто у нас странный, ни на кого не похожий, так это Ахти. Никакого сладу с этим сорванцом! Так и норовит набедокурить. Ни ласковых слов, ни угроз не понимает. А Айникки… С ней у меня ни забот, ни хлопот. Всему учится быстро, нрав у нее покладистый, сердце доброе. Может, это у нее вроде детской хвори, само пройдет? И думать забудет про свой дар, как подрастет.

Но старуха с сомнением покачала головой. Казалось, она хотела что-то сказать внучке, но не решилась, передумав в последний миг, взяла в морщинистые руки деревянную ложку и ржаную лепешку и принялась хлебать из деревянной миски горячую уху.

Тем временем вернулась Айникки. Она печально развела руками: ни у озера за серыми камнями, ни на деревенских улицах не нашла она братца.

Вскоре лодка Илокаса причалила к деревянным мосткам.

— Отчего Ахти не спешит на помощь отцу? — крикнул рыбак, выбравшись из лодки и привязывая ее к столбу. — Улов сегодня хорош, и четыре руки лучше, чем две.

Расстроенная Марью поспешила навстречу мужу. Следом за матерью вприпрыжку выбежала Тууликки, за ней Айникки. Илокас засмеялся, увидев дочек, крепко обнял старшую, а младшую подхватил на руки. Новость о пропаже Ахти заставила его нахмуриться.

— Надо поднимать деревню, пойдем искать мальца, — сказал он, бросив взгляд на серебристую гору рыбы на дне лодки. — Выгружу рыбу и пойду звать соседей. Надо лес прочесать. Медведи, волки да росомахи ждать не будут.

Марью подхватила у мужа плачущую Тууликки, которая не желала слезать с рук отца и быстро унесла в дом. Там она усадила девочку на коврик, сунув ей в руки деревянную трещотку и тряпичную куколку. Поправила на голове сороку, завязала потуже передник, накинула теплую суконную куртку, велела Айникки помыть посуду и приглядеть за малышкой. Поцеловала обеих дочек и обернулась к бабушке.

— Не могу сидеть сложа руки. Старик Тойветту наверняка скажет, куда пропал Ахти и где искать его. Лишь бы ничего дурного не случилось…

До сумерек, а там и до темноты оставалось совсем немного времени, но тревога за Ахти гнала Марью в дорогу. Бабушка гладила по головке малышку Тууликки, которая что-то говорила ей, показывая куколку. Только и сказала:

— Помни, Марью, что в лес крикнешь, тем лес и ответит.

Марью кивнула в ответ:

— Спасибо, бабушка. Помню: придешь в лес с добрым словом, с приношением, он тоже поможет тебе.

Завернув в тряпицу ржаную лепешку, она положила ее в карман передника. Потом прихватила с сундука красный шерстяной клубочек.

— Вот и правильно, — одобрила бабушка. — На благого духа надейся, но сам не плошай. Отнеси гостинец Хозяину леса да по дороге в лесу ниточки на ветках привязывай, след оставляй, чтоб с пути не сбиться, авось пригодятся тебе отметины, когда из леса домой пойдешь.

***

Марью шла по широкой деревенской улице к лесу. Солнце уже опускалось к озеру. Его багровый свет заливал водную гладь, но ярко-оранжевый шар еще не скрылся, он замер на месте и, казалось, не спешил скрыться за линии горизонта.

На опушке она подобрала подол юбки и начала пробираться меж кустов можжевельника и зарослей вереска к лесной избушке старика Тойветту. Дорогу она знала, но на всякий случай привязывала на веточках встречных деревьев красные шерстяные нитки, чтоб уж точно на обратном пути выйти к родной деревне. «Только бы старик был дома, — думала Марью, — уж он-то непременно поможет, подскажет, что случилось с Ахти и что нам делать». Приободренная такими мыслями, Марью зашагала увереннее. Она не видела, как кто-то крался за ней следом и срывал с веток оставленные ею красные шерстяные нитки.

Глава 5. Слезы под водой не видны

Огромная одноглазая щука, которая утащила Ахти, вильнула хвостом и скрылась из глаз. Ахти, упав в воду, поначалу испугался, но, увидев, что рыба уплыла, облегченно вздохнул. «Странно, — подумал он, — вода в конце лета холодная, а я совсем не мерзну». Выходить из воды не хотелось. Ему нравилось плавать, нырять на глубину, любоваться тем, как плавно качаются водоросли, рассматривать камешки, лежащие на дне. Вода дарила свободу движения, мягко окутывала тело. Что-то давно забытое напоминало о себе, но что — Ахти никак не мог вспомнить.

Он безмятежно резвился в озерной воде и радовался: «Я плаваю так быстро, что могу обогнать любую лодку!» Только через какое-то время тревожная мысль закралась в его голову и отвлекла от игры: «Э, что происходит? Не утонул ли я? Почему могу плавать под водой так долго и не выныривать?» Он попробовал всплыть, но, оказавшись на поверхности, чуть не задохнулся и снова ушел в глубину. Он был напуган, но в то же время испытывал восторг, что научился так ловко, быстро и долго плавать под водой, и эта наука далась ему очень легко и сама собой. «Не одна Айникки умеет что-то, что не дано другим. Подумаешь, усмирила озеро! Зато она не сможет так долго продержаться под водой и плавать, как рыба». — И довольный Ахти нырял снова и снова, потом выпрыгивал из воды, кувыркался в воздухе и падал обратно, опускаясь в самую глубину.

Потом почувствовал, что очень голоден. И неудивительно, ведь он самого утра ничего не ел, кроме ягод. Чувство голода толкало его на странный поступок: ему захотелось поймать и съесть живую рыбу. Да-да, обычную рыбу, которая плавала где-то рядом. Эта мысль одновременно и испугала и рассмешила его. Но голод был силен, и Ахти отправился на поиски добычи.

Завидев его, стайка рыбок бросилась врассыпную, а он помчался вслед за ними, желая лишь одного: проглотить живьем этих рыбешек одну за другой. Ахти рассердился на себя за это желание и даже застыл на месте. «Э, что со мной не так? Я, конечно, могу съесть очень много рыбы, но жареной. Никогда не ел сырую. Да еще живую. Неужели я так сильно проголодался за день, что готов проглотить любую рыбешку, встретившуюся мне на пути? Но у меня слюнки текут при виде этих окуней!»

Он разогнался и пустился вдогонку за рыбками, вильнув в сторону за уплывающим окунем, клацнул зубами — окунь спасся, оставив рассерженного и голодного охотника ни с чем.

Ахти вынырнул и от злости начал бить хвостом. Погодите-ка, каким хвостом?! Он с ужасом смотрел на красивый хвост с темными полосами на зеленоватой чешуе и оранжевым крепким плавником, которым оканчивалось его тело. «Чей это хвост? Мой? Откуда у меня хвост?»

Мысли заметались в голове Ахти как бешеные. И так же метался по озеру сам обладатель красивого щучьего хвоста. Когда сил не осталось, он ушел на дно и залег у огромного серого камня, такого же, как те, около которых он любил сидеть на берегу, когда еще был человеком, а не рыбой. Голодный и напуганный, он притаился и начал размышлять. Почему он превратился в рыбу? Когда и как это случилось?

Он припоминал сегодняшний день во всех подробностях.

Утром он помог отцу загрузить снасти в лодку. Это была его обязанность: женщинам не позволяется трогать снасти рыбака, чтобы не спугнуть удачу. Отец похвалил его, назвал отличным помощником, но с собой не взял, а отправил помогать матери по дому: нужно было натаскать воды, наколоть дров, чтоб разжечь очаг, почистить в хлеву у коровы Мюлы. Выполнив домашнюю работу, Ахти почувствовал, что какая-то неведомая сила влечет его к озеру. Спрятавшись за серыми валунами, он наблюдал, как его сестра поднимала со дна камешки, любовалась ими и, словно рыбок, снова отпускала в воду. Разговаривала с озером, играла с волнами, а потом случилось чудо: озеро послушалось ее! Волны утихли, озеро перестало волноваться. Зато начал волноваться он, Ахти. Сейчас со стыдом вспомнил, как обида и зависть заставили его, мальчишку, даже расплакаться.

А потом он побежал к старику Тойветту. Зачем? Чтобы тот помог разобраться, что с Ахти не так. Отчего больно в груди, когда он приближается к озеру и смотрит на воду.

Он любил это озеро больше всего на свете, а озеро было равнодушно к нему. Оно не откликалось на его зов. Девчонку слышало и слушалось, а его, Ахти, словно не замечало. Выходит, он и вправду никчемный неудачник, как говорили соседи, и хватает его только на проделки.

В сердцах Ахти ударил хвостом, подняв ил со дна и разметав песок. Ничего путного и полезного он не сделал, да к тому же еще он не такой, как все.

Его зеленые волосы не давали ему покоя давно, хотя мама говорила, что любит его с какими угодно волосами. «Я хочу знать, кто я такой!» — Ахти от отчаяния и злости снова заметался в воде.

От усталости и голода у него закружилась голова. Он затих, спрятавшись под серым камнем, и стал думать, что же произошло дальше. Прикрыв глаза, он вспомнил, как бежал по лесу, как сбился с дороги, заблудился и вместо дома старика Тойветту снова вышел к озеру в том месте, где остров, который всегда манил его, подобрался совсем близко к берегу. Ахти, видимо, обогнул озеро и вышел к нему с той стороны, где садилось солнце.

Вот тогда-то все и приключилось: вынырнула огромная одноглазая щука и утащила его под воду. «Утащила и бросила, — с горечью подумал Ахти. — Ничего не объяснила. Зачем она это сделала? Почему я превратился в рыбу? Как это могло случиться? И что мне теперь делать?» — эти вопросы мучили мальчика-рыбу. Сердце его сжалось от страха, тоски и одиночества. Никого из тех, кого он знал и кто мог бы его поддержать в эту трудную минуту, рядом не было.

Он лежал за огромным серым камнем, совсем таким же, как те валуны на берегу, которые были его надежным укрытием от досужих любопытных взглядов. Но вернуться на берег, на прежнее место, где волны подбираются к самым твоим ногам, лижут пальцы и убегают снова в озерную синь, оставив на берегу только белую пену, не было никакой возможности. Рыбы не могут жить на земле, их дом — вода. Все, что он помнил и знал, осталось за невидимой чертой, разделявшей его жизнь на ту, что была раньше, в доме с матерью и отцом, со старой бабушкой и сестрами, и нынешнюю, о которой он совсем ничего не знал и в которой ему было так страшно и одиноко.

«Почему так случается, что и там, на земле, я чувствовал себя чужим среди людей, и здесь, в любимом озере, мне по-прежнему одиноко?»

За огромным серым камнем на дне озера притаился мальчик-щука с красивым хвостом, на зеленоватой чешуе которого темнели полосы, а кончик его заканчивался ярким оранжевым плавником. Он лежал совершенно неподвижно, только хвост слегка шевелился, и из глаз текли слезы. Хорошо, что в озере они не видны, только вода становится от них чуточку солоноватой. И не видел Ахти, что кто-то наблюдал за ним из-за камней, сгрудившихся в озере у острова, который издали так напоминал ерша с колючим спинным плавником.

Глава 6. Неожиданная новость

Марью довольно быстро добралась до лесной избушки старика Тойветту. По дороге, остановившись около высокого пня, она достала из кармана передника ржаную лепешку, развернула льняную ткань, в которую она была завернута, и положила на пенек, прошептав слова, обращенные к хозяину леса:

— Замесила тесто, истопила печь, испекла я хлеб, принесла гостинец тебе, лесовик. Не побрезгуй, потрапезничай, отведай нашего хлеба. С добром иду в твои владения, хозяин леса, да с тревогой на сердце. Пропал наш сын Ахти. Если он в твоем лесу, прошу тебя: убереги его от дикого зверя, от беды, возьми под свою защиту, чтобы никто не обидел мальчика.

Марью поклонилась в пояс и поспешила дальше. Около дома Тойветту, на поляне, лежал крупный лось с ветвистыми рогами. Казалось, он дремал, но, заслышав шаги Марью, посмотрел в ее сторону внимательными влажными глазами. У лосей плохое зрение, но зверь почуял приближение человека. Втянув ноздрями воздух, принюхался: от этого человека опасность не исходила, — и лось отвернулся. Земля под ним прогрелась, и он встал, чтобы сменить место лежки. Переступая белыми тонкими, но крепкими ногами, отошел подальше от прежнего места и опустился на лишайники и мхи, не разгребая лесную подстилку. Марью, проходя мимо него, проговорила:

— Здравствуй, зверь лесной.

— И тебе, Марью, здравствовать и не хворать, — вдруг раздалось у нее за спиной.

Марью оглянулась: за ней не спеша шел Тойветту. Он ступал неслышно, ни одна ветка под его ногой не хрустнула, ни один шорох его не выдал. В руках он нес ржаную лепешку в той самой льняной холстинке, что оставила Марью на пеньке.

— Здравия и вам, дедушка, — поклонилась Марью, искоса взглянув на лепешку.

«Неужто Тойветту и есть лесовик?» — эта мысль развеселила ее и заставила улыбнуться.

Тем временем Тойветту отломил кусочек лепешки и съел, а второй кусок, побольше, покрошил на пенек. Слетелись малые птахи и принялись клевать крошки. Третий кусочек старик протянул лосю:

— Угощайся, Хирви, — и, обернувшись к Марью, с улыбкой сказал: — У гостинца, что принесен от чистого сердца, особый вкус, медовый, даже если это обычная лепешка. Такой дар лесу и его жителям в радость. Спасибо, Марью, за твой хлеб.

Старик погладил лося по грубой буровато-серой шерсти на спине.

— Знаю, с чем пожаловала ко мне, — проговорил он. — И скажу тебе, Марью, что Ахти в лесу нет. Он недалеко, но встретиться с ним мы не можем, да и не надо. Сейчас он в безопасности. Ему нужно время, чтобы разобраться, как ему дальше жить, чтобы понять, кто он такой, на что способен. Ни ты, Марью, ни Илокас, ни я, никто другой ему в этом не поможет. Наберись терпения и прими любой выбор Ахти, даже если мальчик решит не возвращаться в вашу семью.

Из глаз Марью закапали слезы. Падая на землю, они превращались в красные ягодки брусники. Вскоре Марью стояла на брусничной поляне, усыпанной ягодами. Старик отвернулся. Он не мешал Марью плакать. Иногда это очень важно: дать человеку выплакать все свои тревоги и горести. «Так вот почему ягоды брусники слегка горчат, — думала Марью, глядя на ягоды под ногами. — Вот откуда эта горечь! Из самого сердца человека!» И совсем уж неожиданная мысль заставила ее улыбнуться сквозь слезы: «А что же тогда рождается из радости?»

Тойветту словно услышал ее мысли:

— Из радостного смеха рождаются снежинки. Люди смеются, и они начинают кружиться в воздухе. Снег — это праздник! — Тойветту хитро подмигнул и, набрав охапку дров, понес в дом. Вскоре окна избушки засветились отблесками огня, разгоравшегося в очаге.

Потом старик направился к роднику, что журчал неподалеку, набрал воды и, вернувшись в избушку, поставил котелок на огонь. Только тогда вернулся к Марью.

— Об Ахти не тревожься, он идет своей дорогой. Эта дорога когда-то привела его к вам с Илокасом в дом. Вы его обогрели, вырастили, теперь дорога уводит Ахти дальше. Часто бывает так, что в каком ольшанике гриб вырос, в том и сгниет, но не всегда. Ты не печалься, не тревожься и наберись терпения.

Марью молча кивнула в ответ на его слова, и Тойветту похлопал Марью по плечу. Слезинки, как роса, поблескивали на ее длинных ресницах. Она смахнула их и всхлипнула, но больше не плакала. Было видно, что на душе у нее стало легче.

— Тебе о другом подумать надо, о другом тревожиться. — Старик вздохнул. — Позаботься об Айникки. Не отпускай ее от себя далеко. Приглядывай за ней.

Марью вскинула голову и, прищурившись, посмотрела на старика:

— Вы что-то знаете, дедушка? Какая опасность грозит моей дочке? Говорите!

— Не спеши, Марью, слушай внимательно. Сильный дар, что ей достался, не ей предназначался, но она смогла его принять, потому что она — не обычное дитя, как и ты, как и твоя мать, которой ты не помнишь. Бабушка твоя — родная сестра старухи Сюоятар, могущественной ведьмы.

При этих словах Марью вскрикнула, побледнела и прикрыла рот ладонью. Так вот что хотела рассказать ей бабушка сегодня за ужином! А она, глупая, не прислушалась к ее словам.

— Не бойся, нет в том беды, — сказал старик, увидев ее испуг. — Когда ведьма полюбит по-настоящему простого земного человека и выберет стать его женой и жить обычной жизнью, как все люди, она отказывается от своей волшебной силы и не может больше колдовать. Сильный дар покидает ведьму, когда она уходит из своего мира к людям. Твоя бабушка полюбила простого крестьянина, твоего деда, и ушла с ним в его деревню. Они жили счастливо, в любви и согласии. Однако в ее детях и внуках — спит ее дар, который не может проявиться сам по себе. Только если в миг рождения такого ребенка кто-то, сам обладающий даром, направит заклятье на него, скрытое станет явным.

— Дедушка! — вскричала Марью. — Кто же открыл в моей дочке этот дар, из-за которого столько тревог в материнском сердце? И для чего?

При этих словах Марью лось, казалось дремавший в сторонке, вдруг вскинул голову и навострил уши, прислушиваясь. Ноздри его задвигались — он принюхивался, что-то учуяв, и вдруг издал пронзительный свист, похожий на свист птицы. За деревьями мелькнула чья-то тень.

Тойветту замолчал, прислушиваясь и не глядя на зверя, негромко сказал:

— Слышу, Хирви, слышу, спасибо тебе, что всегда на страже нашего лесного мира. Не волнуйся! Сейчас поглядим, кого там нелегкая носит… — Мягко ступая, старик двинулся в сторону деревьев, за которыми послышались топот и хруст: кто-то убегал от дома Тойветту по лесу через бурелом, ломая ветви и топча подлесок.

Глава 7. Сестрица Сюоятар появилась

В это время Илокас, наскоро поужинав, кликнул соседей на помощь. И они, прихватив фонари, отправились, кто на берег озера, кто в сторону леса, на поиски пропавшего Ахти.

Дома остались только бабушка и девочки. Бабушка сидела около огня, закутавшись в теплую шаль, грела свои старые косточки, вздыхала и о чем-то думала. В последнее время она стала такой хрупкой и прозрачной, словно была соткана из воздуха, и с каждым днем делалась все невесомее. Казалось, вот подует ветер, и бабушку унесет, как желтый сухой листок с осиновой ветки поздней осенью.

Айникки только закончила мыть посуду и расставляла кружки и тарелки на полке, насухо вытирая их полотенцем. Тууликки поначалу играла с деревянной лошадкой на колесиках, которую смастерил когда-то для Ахти Илокас. Она катала лошадку по полу то цокая языком, то весело выкрикивая: «Иго-го!» Но потом начала оглядываться на входную дверь, а та вдруг приоткрылась, и из щели повеяло холодом. Тууликки отбросила в сторону игрушку и подбежала к сестре, обняла Айникки, уткнулась лицом в ее юбку и заплакала. Она показывала рукой на отворившуюся дверь и приговаривала:

— Кто там? Кто там?

— Тебе холодно стало? Сейчас закрою. Это, наверное, ветер дверь отворил.

Айникки затворила дверь и с удивлением сказала:

— А ветра-то и нет. Тууликки, я дверь крепко-накрепко закрыла. Теперь никто к нам не проберется в дом: ни ветер, ни холод, ни чудище. Не бойся!

Тууликки продолжала плакать. Она вцепилась в руку сестры и опять показывала на дверь.

— Видно, к отцу просится, — вздохнула в очередной раз за этот вечер бабушка. — Скучает по нему. Он ведь целыми днями дома не бывает. То на озере ловит рыбу, то в лесу дрова заготавливает, то в поле трудится.

Она закряхтела, поднявшись со стула и плотнее закутавшись в шаль, выглянула в окно. Но Тууликки замотала головой: нет, не к отцу она просится.

— Ты, наверное, к маме хочешь? — участливо спросила Айникки, присаживаясь на корточки около сестренки. Она вытерла слезы, которые мелкими градинками катились по щекам малышки и, обняв ее, заговорила негромко и ласково:

— Мама скоро вернется. Она только сходит к дедушке Тойветту и сразу обратно.

Но Тууликки по-прежнему мотала головой и показывала на дверь.

— Э, да ты на улицу просишься, — сообразив, засмеялась Айникки. — Забирайся поскорее.

И она, повернувшись к Тууликки спиной, усадила ее к себе на закорки. Та крепко обхватила ее ручонками за шею. Бабушка внимательно всматривалась в вечерние сумерки. Лицо ее побледнело, и она медленно проговорила:

— Сходи-ка, внучка, и впрямь погуляй перед сном с Тууликки. Заодно посмотрите, не возвращается ли Марью. Только слишком далеко не уходите.

— Бабушка, мы к озеру пойдем. Покажу Тууликки, как звездочки с неба в озеро падают.

Тууликки радостно засмеялась и закивала. Айникки подбросила сестру на спине, чтоб удобнее было нести, подхватила ее под коленки и шагнула за порог. Как только девочки скрылись из виду, бабушка подошла к двери и сказала:

— Чую, что ты здесь! Давно топчешься под дверью да в окна заглядываешь. Заходи уже и скажи, зачем пожаловала, что тебе от нас нужно.

Дверь заскрипела и отворилась сама собой, но гостя было не видать. Однако в доме, где никого, кроме бабушки, теперь не было, послышался чужой неприятный смех. Потом чей-то голос насмешливо прохрипел:

— Что, сестрица, учуяла, что конец тебе скоро? Мы-то будем жить по-прежнему, нам не страшна смерть. В нашем мире время течет не так, как у людей. Его обитатели не стареют и не умирают. Я-то вот по-прежнему молода, красива и полна сил, а ты-то на глазах таешь. Согласись, что ты сглупила, связав свою жизнь со смертным человеком, да еще с простым крестьянином, предала наш род и лишилась своей волшебной силы. И поделом тебе! Вижу, кожа твоя стала совсем прозрачной, значит, уже скоро ты растаешь в воздухе, словно тебя и не было.

Ведьма Сюоятар, а с бабушкой говорила она, наконец появилась перед сестрой, превратившись в черноволосую крупную особу средних лет, в бусах и кружевах, в пышной юбке и в красивых кожаных красных башмаках с подковами на каблуках и с золотыми пряжками. Она притопнула, звонко цокнув подковами, и исподтишка глянула на бабушку, оценивая, какое впечатление произвели на сестру ее появление и неописуемая, как она считала, красота.

— Это ты, Сюоятар, глупая, — спокойно сказала бабушка и встала ей навстречу.

Скрестив руки на груди, она посмотрела ведьме прямо в глаза. Сюоятар, которая, насмешливо прищурившись, разглядывала сестру, не выдержала этого взгляда, отвела глаза и, делая вид, что любуется своей юбкой, принялась любовно разглаживать на ней кружева. А бабушка продолжала:

— С годами ума у тебя не прибавилось. Неведомо тебе, что значит любить по-настоящему. И дочь твоя, Озерная дева, не смогла этого познать.

— Э, не скажи, сестрица! — Сюоятар встрепенулась, тряхнув серебряными, в рубинах серьгами-кольцами. — Она вовремя одумалась, в отличие от тебя, и вернулась в волшебный мир. Зачем ей жить в нужде, беспокойстве и страданиях, стареть и умирать? Моя дочь, Озерная дева, ошиблась, полюбив человека, но прислушалась к моим словам.

— Да уж, умница твоя дочь, — усмехнулась бабушка, —к матери она вернулась, да только вот сына бросила. Оставила младенца, авось кто подберет и вырастит.

— Да кому он нужен, сын от какого-то человечишки! — захохотала Сюоятар, потом горделиво вскинула голову. — Дочка ершилась поначалу, даже спорить вздумала со мной, но я ей велела возвращаться одной. Людям не место в нашем мире. Моя дочь — царица всех вод. Когда из-за этого простака она перебралась на землю, то часто тосковала и плакала. Озеро манило ее, звало. Она не смогла долго оставаться на суше, ведь она — Озерная дева. Земля не для нее. Рано или поздно моя дочь истосковалась бы и умерла с горя. А сейчас она бессмертная повелительница здешних вод. Да только вот ваше озеро отчего-то перестало ее слушаться. За этим я и пришла к тебе — чтоб бросила ты вмешиваться в жизнь Сумеречной страны!

— Ты, видно, забыла, что я ушла к людям, оставив в вашем волшебном мире все свои способности к колдовству. С тех пор, как вышла замуж за Илмари и поселилась в этой деревне, я — обычный человек.

— Но ваше озеро не подчиняется моей дочери, а ведь только Озерная дева может ему приказывать! Ни один из смертных не способен на это!

Сюоятар гневно сверкнула глазами. Из ее ноздрей повалил густой черный дым.

— Сюоятар! — Бабушка невольно улыбнулась. — Не кипятись, а то от чада задохнешься. Я уже давно не умею колдовать, даже ты должна это помнить, так что ступай отсюда. И больше не приходи. А на прощание, милая сестра, скажу вот что: тебе неведомо самое большое счастье на свете. Оно не в том, чтобы повелевать озером, и не в том, чтобы колдовством исполнять свои желания, и даже не в том, чтобы жить вечно…

Тут бабушка замолчала и посмотрела на кожаные башмаки Сюоятар, а та, приподняв юбку обеими руками, горделиво выставила их и снова притопнула, цокнув подковками.

— Эх, Сюоятар, не первый век живешь, а до сих пор не поняла, черствое твое сердце, что счастье не в кружевах и власти. Счастье в любви. Мое счастье — видеть, как подрастают внуки и правнуки. На сердце становится тепло, когда они обнимают меня и ласково называют бабушкой.

Взгляд старухи стал добрым и нежным, когда она заговорила об этом, морщины на ее лице разгладились, и она улыбнулась. Но Сюоятар топнула ногой и гневно воскликнула:

— Не рассказывай мне сказки, сестрица, про любовь. Что это такое? Где ее взять? Да и зачем она? Не нужна мне никакая любовь! И дочери моей, Озерной деве, она ни к чему. Лучше верни вещицы, что унесла из Сумеречной страны и припрятала, чтобы здесь колдовать с их помощью. Не заговаривай мне зубы: озеро не подчиняется своей госпоже только из-за твоих козней. Или ты хочешь сказать, что люди научились колдовать? Не иначе как ты помогла!

Сюоятар замолчала, а потом топнула так, что золотые пряжки на башмаках зазвенели:

— Помни: я все равно разузнаю, кто повелевает озером на вашем берегу, и уничтожу эту неведомую силу и ее владельца! Только мы, обитатели волшебного мира, можем властвовать над этим миром, а уж никак не люди.

При этих словах Сюоятар крутанулась на каблуках и направилась к двери, но бабушкин голос остановил ее:

— И ты, сестра, помни! Настоящая любовь защитит того, кому ты хочешь нанести вред. Камень зла, брошенный тобой, в тебя же попадет! Неужто ты еще не поняла? Не только все доброе, что ты делаешь, рано или поздно возвращается к тебе, но и зло!

Сюоятар скорчила презрительную гримасу и расхохоталась:

— Это ты своим внукам и правнукам рассказывай, а меня поучать не надо.

Взгляд бабушки загорелся опасным пламенем. Она смотрела на сестру в упор:

— Сюоятар, крепко-накрепко запомни: коли тронешь кого-то из моей семьи или навредишь кому-то из жителей деревни — не сносить тебе головы! Я найду тебя и под водой, и под землей, не сомневайся!

Сюоятар расхохоталась, но осеклась, когда под взглядом сестры на ней задымилась ее кружевная юбка. Сюоятар принялась ее тушить, плаксиво приговаривая:

— Такую вещь испортила! Дура какая-то!

Теперь в юбке зияла огромная дыра с черными краями. Сквозь нее был виден белоснежный пышный подъюбник. Сюоятар вздохнула с облегчением:

— Хоть его своим взглядом не прожгла! Ишь как раздухарилась! Сама еле ходит, еле дышит, а туда же: стращает, пугает, угрожает!

Она злобно посмотрела на бабушку и презрительно сощурилась:

— Жизни тебе на часы, не на дни отмеряно! Ты, жалкая старуха, — обычный человек и ничего не сможешь мне сделать! У меня сила колдовская, а у тебя ее нет. Поняла?!

Бабушка показала рукой на дверь и коротко бросила:

— Вон отсюда! И запомни мои слова, сестрица: тебе несдобровать, коли тронешь кого-то из наших людей!

Сюоятар топнула, плюнула и исчезла. Ее слюна тут же превратилась в черных змеек, которые, вильнув хвостами, уползли в подпол. Дверь захлопнулась сама собой.

Бабушка опустилась на стул возле очага и закрыла глаза. Силы оставили ее.

Глава 8. Ику-Турсо собственной персоной

В это время на острове, куда так хотел попасть Ахти, из-за тех самых деревьев, что издали напоминали колючий спинной плавник ерша, выбралось мохнатое чудище. Передние клыки, огромные, кривые и желтые, торчали над нижней губой. Над верхней топорщились усы, такие же редкие и бесцветные, как борода. Маленький черный глазик — да, у чудища был лишь один глаз, на месте второго зияла черная дыра, откуда веяло холодом и пустотой, — щурился и часто-часто моргал. Существо злобно ругалось, вытаскивая сухие еловые иголки из ступней, из ладоней и покрытых шерстью боков. Потом оно присело на берег, опустив босые ноги в холодную озерную воду, пошевелило пальцами и, прикрыв глаз, блаженно улыбнулось. Поболтав ногами в воде, существо поднялось и шагнуло в озеро. Оно уходило все дальше от берега, кряхтя и поеживаясь, сплевывая и разгребая воду вокруг себя огромными крючковатыми лапами с желтыми длинными когтями, точно веслами.

— Гадкие людишки, — сердито ворчало чудище, строя рожи, — кем они себя возомнили, никчемные простаки! Где их теперь только не встретишь! Думал, до озерных вод им не добраться, но нет! И здесь они пакостят! Раньше я их лодки топил, а теперь какая-то неведомая колдовская сила не дает! Давеча хотел рыбака Илокаса в воду утянуть, но даже подобраться к нему не сумел! Плыву к лодке, а озеро отталкивает. Потом вдруг во-о-от такая волна поднялась! — Чудище взмахнуло лапами, показывая неизвестно кому, какая волна поднялась. — Забросила меня во-о-он туда, прямо на самую высокую колючую елку!

Чудище обиженно надуло губы:

— Пока спускался с ветки на ветку, сползал по корявому стволу, стемнело! Хотел хоть лес поджечь, но и это не вышло! Кто-то бережет и озеро, и людишек. Кто-то лишил меня колдовской силы в этих краях! Никогда такого не бывало. Аж страшновато…

Чудище остановилось, поежилось, огляделось по сторонам и уже тише добавило:

— Неужто люди научились противостоять нам?!

Помолчав недолго, чудище шмыгнуло носом, нахмурилось и, подняв руку, погрозило кому-то кулаком:

— Не бывать этому! Уж я-то знаю, кто мешает мне хозяйничать в этих краях на воде и на суше! Видно, и правда мальчишка всему виной! Только никак в толк не возьму: как он, несмышленыш, сумел обуздать меня, великого Ику-Турсо, хозяина глубин, который и на водах буйствует, и над огнем властвует? Но сегодня я с этим покончу! Не родился еще человек, который сможет ухватить меня за бороду и отправить в пучину ни с чем! Не зря я затащил его в воду, жаль только, что не сразу расправился с ним, решил для начала с его папашей позабавиться! Кучу времени потерял! Но кто ж знал, что он под водой колдовать сможет!

С этими словами Ику-Турсо ударил обеими ладонями по поверхности воды, подпрыгнул, и на том самом месте, где он стоял, поднялась туча брызг, а в воде вместо него оказалась огромная одноглазая серо-бурая щука с яркими оранжевыми плавниками. Вид у щуки был самый разбойничий. Зубастая морда выражала одно: ее обладатель настроен решительно и уж сегодня непременно доведет задуманное до конца. Щука вильнула хвостом и поплыла к серым камням, за которыми прятался от всего мира несчастный Ахти, превратившийся в юркого щуренка.

Незаметно приблизившись, огромная щука толкнула его в бок с такой силой, что бедняга закрутился как волчок. Перед глазами мальчишки-рыбы все замелькало с такой скоростью, что слилось в одно целое. Ничего нельзя было разглядеть. Ахти ударился о камень и остановился. Голова кружилась, перед глазами все плыло, и все-таки узнал ту самую одноглазую щуку, что утащила его сегодня под воду. И хотя нынешняя встреча была не особенно приятной, но Ахти этой встрече обрадовался. В конце концов, надо разобраться в происходящем! Ахти был уверен, что уж эта рыбина, наверняка должна знать, зачем Ахти здесь, на дне озера, да еще в виде щуки. Не случайно же она стащила его в воду, где он и обрел новый облик.

Щука оскалила острые зубы, схватила Ахти за хвост и, сомкнув челюсти, замотала головой из стороны в сторону. Жгучая боль пронзила тело Ахти. У него еще сильнее закружилась голова. Он закричал:

— Что тебе надо? Зачем ты меня мучаешь? Зачем ты притащила меня в воду и превратила в рыбу?

Ахти удивился, что смог выкрикнуть эти слова. Ведь всем известно: рыбы не умеют разговаривать. «Наверное, это какой-то специальный рыбий язык, — подумал он, — который слышат и понимают только рыбы. А раз я рыба, то, само собой, умею разговаривать по-щучьи».

Одноглазая щука разомкнула челюсти и, отпустив хвост Ахти, заговорила:

— Эй ты, несносный мальчишка! Молчать! Кому говорю! Не сметь кричать на меня, великого Ику-Турсо! Я топлю корабли, нападаю на людей! Я могу спалить вашу никчемную деревню со всеми ее домишками, сараями и жителями… — Тут одноглазая щука поперхнулась, потому что заглотила маленького колючего ершика, который застрял у нее в горле.

Ику-Турсо закашлялся, закрутился на одном месте и выплюнул ершика, который, подмигнув Ахти — или тому только показалось? — быстро умчался прочь.

Прочистив глотку, Ику-Турсо снова обрел угрожающий вид:

— Слушай меня, человечишко, и отвечай: кто тебя научил колдовать?

Одноглазая щука всей могучей громадной тушей надвинулась на щуку-Ахти. Зажмурившись, тот сдал назад и тут же уперся в серый камень — дальше отступать было некуда. Ахти приоткрыл сначала один глаз, потом второй и посмотрел на разъяренного врага. Он все еще ничего не понимал, но кое о чем начал догадываться. Да, из рассказов рыбаков в деревне он знал, кто такой Ику-Турсо. Но какое тому дело до Ахти? О каком колдовстве говорит одноглазая щука?

— Я не умею колдовать! — Ахти-щука прищурился так же недобро, как прищуривался не столь давно Ахти-мальчишка. — Но знаю, кто в нашей деревне обладает волшебной силой. Даже бурю может усмирить, и озеро его слушается.

— Кто этот человек?! — злобно зарычал Ику-Турсо, да так свирепо, что где-то на острове, невидимом отсюда, ели согнулись до земли от его гнева.

Ахти шмыгнул за груду валунов. Когда вода, взбаламученная яростью Ику-Турсо, немного успокоилась он выглянул из укрытия и усмехнулся:

— Так я тебе и сказал! — и, вильнув хвостом, поплыл в сторону острова.

Ику-Турсо быстро обогнал его и преградил путь, заслонив своим огромным телом просвет между валунами. Оскалился:

— Малек безмозглый! С кем ты вздумал тягаться? Я же вижу: в щуку-то ты превратился, а как вернуть свой облик, не понимаешь!

— Я… сам превратился? — Ахти поднял глаза на Ику-Турсо и внимательно посмотрел на него.

— Сам, — недовольно проворчал тот. — Как только оказался на границе между нашими мирами.

— А я думал, это твои проделки…

Ахти замолчал, обдумывая услышанное.

— Я скажу тебе, кто в нашей деревне умеет усмирять озеро, — протянул он, поглядывая исподлобья на одноглазого великана, — но сначала ты скажешь мне, что это за граница такая и где она находится. Зачем я превратился в рыбу. И кто я такой.

Он смотрел в упор на врага. Ику-Турсо заметно встревожился, мелкая дрожь пробежала по его телу.

— Граница, говоришь? — Сверкнув глазом, он быстро взглянул на Ахти и хмыкнул. Нехотя проговорил: — Знаешь остров с елками, похожими на мерзкий ершовый плавник? Вот там и ищи.

Он отвернулся от Ахти. Тот подплыл к одноглазой щуке и толкнул ее в бок:

— Я и сам догадался об этом. Ты не ответил на самый главный вопрос.

Ику-Турсо упорно молчал.

— Трус, — ухмыльнулся Ахти.

Он подплыл к самой морде Ику-Турсо и нахально рассмеялся:

— Ты знаешь, кто я такой, но боишься сказать! Значит, я ничуть не слабее тебя! А то и более могуч!

Довольный Ахти плавал кругами, поднимаясь все выше и выше к поверхности озера. Но Ику-Турсо был не из тех, кто готов упустить свою добычу. Он опомнился, в два счета нагнал Ахти и вцепился ему в хвост, да так сильно, что чешуя слезла тонким пластом вместе с кожей на хвосте. От боли глаза Ахти стали, наверно, величиной с тарелку, и из них брызнули слезы. Он закричал и остановился, стараясь не смотреть на Ику-Турсо. Тот разжал челюсти, выплюнул чешую и заговорил быстро и злобно:

— Я знаю, кто ты! Ты гадкий непослушный мальчишка. Мало менять обличье, надо уметь этим управлять! А ты просто обернулся щукой, что с этим делать — не знаешь и будешь плавать в озере, пока не попадешь в сети рыбаков. И тогда тебя зажарят и съедят!

Ахти, прищурившись, в упор смотрел на одноглазую щуку и молчал. Едва разжимая челюсти, он прошептал:

— Хорошо. Я назову имя того, кто умеет усмирять бури и шторм, кого слушается синее озеро. Но за это ты научишь меня снова оборачиваться человеком. Я хочу уметь сам, когда захочу, становиться то рыбой, то человеком.

Одноглазая щука поспешно закивала в ответ. Ахти помолчал, но, собравшись с духом, прошипел как змея:

— Это девчонка по имени Айникки. Она моя сестра, — и исподлобья посмотрел на Ику-Турсо.

А тот, даже не оглянувшись на Ахти, тут же взмыл вверх, к самой поверхности воды. От обиды у Ахти уже в который раз за сегодняшний день, на глаза навернулись слезы. Он помчался следом, крича:

— Эй, куда же ты! Постой! Ты же обещал…

Ику-Турсо только расхохотался и, ничего не ответив, скрылся из виду.

Понуро опустив голову, если так можно сказать о щуке, Ахти поплыл к берегу. Он нырял и выныривал в том самом месте, где, как ему казалось, превратился в щуку. Закрывал глаза и замирал на самом дне. Выпрыгивал из воды высоко, насколько мог. Ничего не происходило.

Он же так и не попал на остров, превратившись в щуку! Решил наконец доплыть — поискать границу, о которой говорил Ику-Турсо, с той стороны, — и на полпути запутался в каких-то красных шерстяных нитках. Кто-то бросил в воду целый комок, и они до поры до времени спокойно колыхались по озерной глади. Ахти рассердился, замотал головой, заклацал зубами, пытаясь перегрызть мокрые нитки и только запутался еще больше.

***

Выбравшись на берег, Ику-Турсо вновь превратился в мохнатое страшилище. Он немного посмотрел из-за деревьев на Ахти, пытающегося выбраться из какой-то красной сетки. Видя, что у мальчика-щуки ничего не получается, ехидно похихикал, радостно потер огромные, похожие на лопаты, ладони, а потом, развернувшись, начал торопливо продираться сквозь лесные заросли, приговаривая:

— Ну, теперь-то я все знаю и разом покончу с этой девчонкой! Тольку отыщу ее!

А Ахти злился все больше, крутился на месте, пытаясь освободиться из шерстяного плена, но красные нитки опутывали его все туже. Он был уже похож на запеленатого в холстину младенца. Откуда ему было знать, что это эти самые нитки его мама привязывала к веткам деревьев, чтобы не сбиться с дороги, а кто-то, кравшийся за ней по пятам, срывал. А потом, скомкав, бросил в озеро.

А Марью… Марью хотя и хорошо знала дорогу от дома старика Тойветту до деревни, но в этот раз на обратном пути заблудилась и долго плутала по лесу, прежде чем выбралась на тропу, ведущую домой. На опушке леса она отряхнула передник и юбку от сухой листвы и паутины, тряхнула головой, негромко проговорила:

— Словно разум мой туманом окутало, в трех соснах заблудилась! Никогда такого не бывало, — и заспешила к родной деревне.

И не знала, что дом ее пуст и никто ее там не ждет.