автордың кітабын онлайн тегін оқу  За двумя зайцами

Михаил Старицкий

Прокоп Свиридович Серко, мещанин, владелец лавки.

Явдокия Пилиповна, его жена.

Проня, их дочь.

Секлита Пилиповна Лымариха, сестра жены Серко, торговка яблоками.

Галя, ее дочь.

Свирид Петрович Голохвостый, промотавшийся цирюльник.

Настя \ подруги Прони;

Наталка/ манерны.

Xимка, прислуга у Серко.

Пидора, поденщица у Лымарихи.

Степан Глейтюк, служил в наймах у Лымарихи, теперь — слесарь.

Марта, бубличница. \

Устя, башмачница гости у Лымарихи.

Мерония, живет при монастыре /

Двое басов.

Иоська, ростовщик.

 

Квартальный, шарманщик, мещане и народ.

Глубокий яр. Слева под горой хорошенький домик Серко с садиком, ним забор и еще чей-то сад и домик, справа гора, забор, а дальше овраг. Вдали на горах виден Киев. Вечер.

Прокоп Свиридовичи Явдокия Пилиповна сидят на лавочке у дома.

 

Евдокия Пилиповна. Ишь, как сегодня вечерню рано отслужили, еще и солнышко не зашло! А все оттого, что новый дьячок славно вычитывает.

Прокоп Свиридович. Чем же славно?

Явдокия Пилиповна. Как чем? Громогласно: словами, что горохом, сыплет.

Прокоп Свиридович. Верно, верно! Как пустит язык, так он у него, что мельничное колесо, только — тррр!.. И мелет, и обдирает разом…

Явдокия Пилиповна. А твой старый мнет, мнет, бывало, язык, что баба шерсть.

Прокоп Свиридович. Разве можно равнять этого щелкуна со старым дьячком! Тот таки читает по-старинному, по-божественному, а этот…

Явдокия Пилиповна. Заступается за свой старый опорок, видно, что табачком потчует.

Прокоп Свиридович. Так что с того, что потчует!

Явдокия Пилиповна. А то, что и в церкви табаком балуешь, словно маленький…

Прокоп Свиридович. Лопочи, лопочи, а ты заступаешься за нового потому, что молодой.

Явдокия Пилиповна. Еще что выдумай!

Прокоп Свиридович. И выдумаю!

Явдокия Пилиповна. Вот уж не люблю, как ты начнешь выдумывать да говорить назло! (Отворачивается.)

Прокоп Свиридович. Ну, ну, не сердись, моя старенькая, это я пошутил!

 

Старуха, надувшись, молчит.

 

Не сердись же, моя седенькая!

Явдокия Пилиповна. Да будет тебе!

Прокоп Свиридович. Чего будет? Хвала богу, прожили век в добром ладу и согласии, дождались и своего ясного вечера… Да не зайдет солнце во гневе вашем…

Явдокия Пилиповна. Ладно, я уже на тебя не сержусь. Только не блажи.

Прокоп Свиридович. Нет, нет, не буду. А нам и правда жаловаться не на что: век прошел, горя не ведали, хоть облачка и набегали, от тучи господь уберег. Есть на старости и кусок хлеба, и угол.

Явдокия Пилиповна. Да ведь и поработали, рук не покладаючи.

Прокоп Свиридович. Так что ж! Кто радеет, тот и имеет! Непрестанно трудитеся, да не впадете в злосчастие. Лишь бы чужого хлеба не отнимать, да на чужом труде не наживаться!

Явдокия Пилиповна. Уж на нас, голубок, кажется, никто не может пожаловаться!

Прокоп Свиридович. А кто знает? Может, и нам зря перепала чужая копейка.

Явдокия Пилиповна. Как же без этого торговлю вести? Это уж пусть бог простит! Нам ведь надо было стараться: дочка росла единственная; на приданое-то нужно копить.

Прокоп Свиридович. Так-то оно так… И наградил нас господь дочкой разумницей.

Явдокия Пилиповна. И-и! Уж умны — прямо на весь Подол! Ну, да ведь и денег на нее не жалели: во что нам эта наука стала — страх! Сколько одной мадаме в пенцион переплачено!

Прокоп Свиридович. А за какой срок? Долго ли там пробыли?

Явдокия Пилиповна. Мало, что ль? Целых три месяца! Ты б уже хотел свое родное дите запереть в науку, чтоб мучилось до самой погибели.

Прокоп Свиридович. Я не о том; мне эти пенционы и не по душе вовсе, да коли деньги за год плочены, надо было за них хоть отсидеть.

Явдокия Пилиповна. Денег жалко, а дите так нет, что оно за три месяца исхудало да измаялось, хоть живым в гроб клади! Там мало того, что науками замучили, извели, так еще голодом морили! Дите не выдержало и домой подалось.

Прокоп Свиридович. Это ничего: дома откормились; одно только неладно…

Явдокия Пилиповна. Что еще? Уже снова блажить принимаешься?

Прокоп Свиридович. Да я молчу, а только этот пенцион…

Явдокия Пилиповна. Что пенцион?

Прокоп Свиридович. Вот он где у меня сидит! (Показывает на затылок.)

Явдокия Пилиповна. Опять?

Прокоп Свиридович (вздохнув). Да молчу!

 

Издалека слышна хоровая песня:

 

Явдокия Пилиповна. А славно поют! Я страх люблю мужское пение!

Прокоп Свиридович. Славно, славно! Завтра воскресенье, а они горланят.

Явдокия Пилиповна. А когда ж им и погулять, как не под праздник! За будни наработаются!

Прокоп Свиридович. Вот и расходились бы спать, а то и сами не спят, и другим не дают… (Зевает.)

Явдокия Пилиповна. Так ты иди себе спать, кто ж мешает?

Прокоп Свиридович. По мне, уж и пора бы лечь, да ведь Проню дожидаемся.

Явдокия Пилиповна. А правда, что это они так запоздали? Уже и ночь на дворе, ты бы пошел поискал их.

Прокоп Свиридович. Где же я их буду искать? Да их и кавалер проводит.

Явдокия Пилиповна. Проводить-то проводят… кавалеров за ними, что половы за зерном, а все-таки страшно.

Прокоп Свиридович. Не бойся — не маленькие. (Зевает во весь рот). О господи, помилуй мя, грешного раба твоего! (Снова зевает и крестит рот). Чего это я так зеваю?

Явдокия Пилиповна (тоже зевает). Ну вот, ты зеваешь, а я за тобой.

Прокоп Свиридович (снова зевает). Тьфу на тебя, сатана! Так зевнул, что чуть рот не разорвал.

Явдокия Пилиповна. Прикрывал бы ты рот, а то и глядеть нехорошо.

Прокоп Свиридович. А ты думаешь, мне хорошо глядеть, когда ты свою вершу разинешь?

Явдокия Пилиповна. Это с каких же пор у меня вместо рта верша?

Прокоп Свиридович. А разве не пришла еще пора?

Явдокия Пилиповна. Тьфу! Тьфу! (Рассердившись уходит).

Прокоп Свиридович (почесав затылок). Рассердилась моя старушка, разгневалась, надо идти мириться. (Тоже уходит через ворота в дом).

Мещане, Мещанки и Хор.

 

Хор (за сценой, но ближе).

Через сцену проходит несколько пар: девчата с парубками и одни девчата; последних догоняет Голохвостый, в цилиндре, пиджаке, перчатках. Полебезив, перебегает к другим.

 

Голохвостый. А хороши тут девчатки-мещаночки, доложу вам: чистое амбре! Думал, найду меж ними ту, что около Владимира видел — так нету, а она, сдается, с этого конца. Вот пипочка, просто — а-ах, да пере-ах! Одно слово — канахветка, только смокчи! Чуть ли я не влюбился даже в нее, честное слово: прямо из головы нейдет… Господи! Что ж это я? Не проворонил ли из-за нее главный предмет, Проню? Вот тебе и на! Побегу искать… (Быстро уходит оврагом направо).

Парубки (выходят на передний план, поют).

Издалека слышно, как другая группа поет ту же песню.

 

Первый бас. А у нас басы лучше… у них точно битые горшки!

Второй бас. Или как старые цыганские решета.

Все (смеются). И правда!

Парубок. А какой теперь хор самый лучший? Семинарский или братский?

Первый бас. Известно, братский.

Второй бас. А я говорю — семинарский.

Первый бас. Ан брешешь.

Второй бас. Ан не брешу. В семинарском хоре один Тарас как попрет верхами, так о-го-го! Либо Орест — как двинет октавой ур-р-р, аж горы дрожат.

Первый бас. А в братском Кирило чего-нибудь стоит?

Второй бас. Ну, что ж? Кирило — и обчелся.

Первый бас. Э-э!

Степан. А кто, по-вашему, господа, всех умнее в Киеве: семинарист, или академист, или университант?

Парубок. Голохвостый!

Степан (хохочет). Ну и отколол!

Первый бас. Попал пальцем в небо!

Кто-то. Нашел умника на помойке! Ха-ха!

Парубок. А кто ж разумнее его? Говорит по-ученому, что и не поймешь ничего!

Степан. У тебя, часом, все клепки дома?

Парубок. Чего ты прицепился?

Степан. Глядите, люди добрые, как по-свинячьи хрюкает, так и умнее всех, значит!

Другие. А что, на самом деле, смеяться? Голохвостый и верно не лыком шит, умный, образованный, совсем барин, и ходит, и говорит по-господски!

Степан. Овва! Не видела роскоши свинья, так и хлев за палаты показался!

Кто-то. Да будет вам черт знает из-за чего вздорить!

Степан. И то правда, тьфу!

Кто-то. От мещан отстал, а к панам не пристал.

Степан. А как же! Натянет узкие брючки, обует сапоги со скрипом, да еще на голову напялит шляпу, ну и пыжится, как лоскут кожи на огне! Какие были у отца деньги — промотал, а теперь что на нем, то и при нем.

Первый бас. Верно; батько его, бывало, на базаре брил, кровь пускал да банки ставил, вот и копейка водилась, а он, вишь, уже цирюльню по-модному…

Степан. Не знаю, стрижет ли других, а что себя обстриг — это так!

Первый бас. А уж до девчат лаком, кружит головы — беда!

Второй бас. Так через то же Степан на него и ярится.

Кто-то. Опасается, значит, чтоб не отбил дивчину.

Степан. Печенки я б ему отбил!

Другие. О! Он таковский!

Первый бас. А у тебя есть уже милая?

Степан. Что ты их слушаешь? Вздор несут!

Кто-то. Есть, есть…

Первый бас. А кто?

Парубок. Галя Лымаришина.

Первый бас. Красивая?

Парубок. Чудо, как хороша!

Степан. Ты гляди у меня, честь знай, а то язык и окоротить можно!

Парубок. Что ж я такого сказал? Вот напасть!

Другие. Тсс! Вон Голохвостый идет!

Теже и Голохвостый.

 

Кто-то. Здравствуйте, Свирид Петрович, а мы вас как раз вспоминали…

Голохвостый. А, добре-хорошо…

Степан (в сторону). Жаль, что не слышал!

Голохвостый (кое-кому подает руку, остальным кланяется свысока). Меня таки везде вспоминают: значит, моя персона в шике!

Степан (в сторону). Как свинья в луже!

Голохвостый (вынимает портсигар). Нет ли у кого иногда спички?

Парубок. Вот у меня есть. (Зажигает.) А мне, Свирид Петрович, можно одну взять?

Голохвостый