Оглавление

«Вы их, Бог знает почему, называете вампирами, но я могу вас уверить, что им настоящее русское название: упырь; а так как они происхождения чисто славянского, хотя встречаются во всей Европе и даже в Азии, то и неосновательно придерживаться имени, исковерканного венгерскими монахами, которые вздумали было всё переворачивать на латинский лад и из упыря сделали вампира. Вампир, вампир — это всё равно что если бы мы, русские, говорили вместо привидения — фантом или ревенант!» (А. К. Толстой, «Упырь»)

Глава 1

День клонился к вечеру и сумерки постепенно скрывали черты сидящих вокруг ребят, лишь отблески костра порой выхватывали то звездочку на пилотке, то круглый диск автомата. Вечерняя прохлада нежно ласкала почерневшие от зноя лица. День сегодня выдался жаркий во всех смыслах этого слова. Солнце палило будто на износ — ни единого облачка на небе, а бой, не прекращавшийся с самого утра, просто сжигал огнем если и не тела, то души так, что люди порой уже не понимали на каком они свете. Те, кто еще сражались, думали о смерти как об избавлении, а тем, кто уже шагнул за кромку, казалось, что они еще воюют.

Но это чувства, их к делу не пришьешь. Сухие же строчки сводки за день выглядели иначе. В шесть часов утра после непродолжительного артналета, 8-я гвардейская армия 1-го Белорусского фронта форсировала Вислу, и в течение дня удалось захватить плацдарм шириной пятнадцать и в глубину до десяти километров. Однако уже во второй половине дня Варшавская группировка Вермахта, усиленная частями танковой дивизии СС «Мёртвая голова», танковой дивизии СС «Викинг», 19-й танковой дивизии и танковой дивизии «Герман Геринг» перешла в контрнаступление, и гвардейцам пришлось отступить, оставив Воломин, Надажин и Оссув[1].

Третье августа 1944 года старший лейтенант Вениамин Данилов запомнит надолго — из его недавно доукомплектованного стрелкового взвода осталось в живых меньше отделения. А если точнее, вместе с ним ровно девять человек и половина из них раненые, хотя и легко (трех тяжелых унесли санитары, тогда еще была связь с тылом). Сам Веня не получил ни царапины, чему вовсе не удивлялся — чего только на войне не случается. У него и без этого хватало шрамов на теле — четыре легких и одно тяжелое ранение за почти год войны.

В сентябре прошлого, 1943-го года, его, молодого, восемнадцатилетнего лейтенанта бросили сразу после ускоренных курсов прямо в мясорубку Смоленской наступательной операции[2], и с тех пор он намесил своими сапогами столько километров грязи, что и счет им потерял. И сейчас всего год спустя — ерунда по меркам мирного времени, он чувствовал себя глубоким стариком в свои девятнадцать, все на свете повидавшим, по крайней мере — всё плохое. Но не только, и хорошее тоже. Разве не сказка вот этот тихий вечер без стрельбы и взрывов после наполненного грохотом и смертью дня? Разве не чудо, что он живой? Кто в мирное время в его возрасте, дожив до вечера, с удивлением вдруг осознает, что он не умер сегодня и это настоящее чудо? Даже всепоглощающая усталость не до конца гасила это удивление от того, что он жив, что дышит, видит, ощущает и у него ничего не болит, если конечно, не считать ноющих от страшного напряжения мышц. Но кто будет обращать внимание на такую ерунду, пройдя по тонкой линии, отделяющей бытие от небытия, целый день глядя сразу в обе стороны этой воображаемой линии?

Веня сидел у костра и машинально, почти не отдавая отчет своим действиям, строгал какую-то палку, подобранную с земли. Зачем, он и сам не знал, просто руки были заняты делом, а мысли текли своим чередом, выхватывая из подсознания то одно, то другое событие этого длинного дня. Получался кол, и Веня осторожно подтачивал острие, подсознательно желая полностью сосредоточиться на работе, чтобы не думать о погибших ребятах. Получалось плохо, в смысле — не думать, а так кол выходил острый, хоть сейчас втыкай его в грудь фашисту. Веня устало улыбнулся этой мысли, вообразив, что он сражается с фашистами на палках, словно в детстве с ребятами.

Остатки его взвода расположились в лесу, куда загнали их наступавшие эсэсовцы, и ждали утра, чтобы сориентироваться на местности и попытаться соединиться со своими. Уставшие ребята спали, а старший лейтенант Данилов уснуть не мог. Он уже трижды проверил посты и сейчас вот строгал эту долбаную деревяшку. Надо было вздремнуть хоть немного, завтра еще один тяжелый день, но впервые за почти год войны сон не шел, почему — он и сам не понимал. Неясное смутное предчувствие опасности словно подавало сигнал тревоги: Веня, не спи, будь готов! А предчувствиям своим он доверял, как доверяет им всякий человек, побывавший на войне. Поэтому и поставил двух часовых, хотя первоначально хотел просто подежурить сам.

Какой-то шорох на грани восприятия уловило ухо, и Веня насторожился. Долго сидел, не шевелясь и сжимая в руках кол, но так ничего больше и не услышал, кроме привычных звуков ночного леса. И уже почти расслабился, решил, что почудилось, как перед глазами мелькнула тень, и сильнейший удар в грудь отбросил его метра на три, не меньше, в густую тень кустов и деревьев. Сознания Веня не потерял, но от боли в глазах потемнело, и он закричал, понимая уже, что у него сломаны ребра. Послышался характерный треск немецких автоматов и Веня, ничего еще не соображая и превозмогая боль, поднял руку, чтобы протереть глаза. Кто бы мог подумать, что этот непроизвольный жест спасет ему жизнь? Конечно, если это можно будет так назвать в свете дальнейших событий.

В руке у него оказался по-прежнему крепко сжимаемый кол и тот, кто прыгнул на него сверху, на этот кол прямо грудью и насадился — не зря Веня острие так тщательно затачивал. Огромная туша фашиста (а кого же еще?) навалилась на Веню, и в этот момент к нему вернулось зрение. Но лучше бы не возвращалось, мелькнула у Вени мысль, поскольку прямо перед его глазами вдруг оказались красные, налитые кровью и широко распахнутые глаза фрица. Как только взгляд Вени встретился с этими глазами, как тут же леденящий ужас разлился по его прижатому к земле телу.

— Zum Teufel, das ist Espe![3] — прохрипел фашист, и глаза его подёрнулись мутной пленкой. Стало трудно дышать, немец был здоровенный, откормленный, и Веня открыл рот в попытке сделать хотя бы глоток воздуха. Уже понимал, что нападавшего он убил и тот умирает, лежа прямо на нем, но вот сил у Вени сковырнуть эту тушу не было.

И в этот момент вроде бы уже дохлый немец вдруг открыл свои страшные красные глаза, улыбнулся и четко произнес:

— Langes Leben, Bruder![4]

А потом вдруг сильная струя черной в темноте крови хлынула из его рта прямо в раскрытый в попытке вздохнуть рот старшего лейтенанта Данилова. Не в силах уклониться от этой струи Вене пришлось глотать кровь уже мертвого врага, захлебываясь и тщетно пытаясь отвернуть голову. Но было поздно, чужая кровь уже попала в желудок и внутри словно взорвалась бомба. Веня захрипел, и свет перед его глазами померк.

***

Пятеро солдат с серебряными молниями в петлицах черных курток, перестреляв русских, за которыми уже долго наблюдали, потихоньку сняв их караульных, остановились над телом штурмбаннфюрера Битнера, словно слившегося с лежавшим под ним русским офицером.

Двое солдат с трудом растащили недавних врагов, а теперь обнявшихся как братья. Один из них склонился над телом майора, из груди которого торчал деревянный кол и внимательно его осмотрел. Словно не веря своим глазам, он похлопал офицера по щекам, после чего встал и удивленно произнес:

— Jungs, dieses kleine Aas hat unseren Kommandeur umgebracht![5]

Остальные недоуменно посмотрели на него, слово тот факт, что их командира убили, был из разряда чего-то совершенно невероятного.

— Der Arschloch![6] — выругался один из них и всадил короткую автоматную очередь в грудь и так уже мертвого русского офицера.

И тут же, словно по сигналу неподалеку раздался взрыв, а за ним последовал второй и третий. Видимо, стрельбу в лесу кто-то услышал, и на всякий случай ударили из минометов. Свои или враги, как угадаешь? Но мины не делят людей на своих и чужих, они просто взрываются и уносят жизни тех, кто рядом. Солдаты вздрогнули, переглянулись, и, бросив последний взгляд на своего убитого командира, быстро и тихо растворились между деревьями.

Прошло еще около часа, восток озарился первыми лучами восходящего солнца. И хотя в лесу было еще довольно сумрачно, но уже можно было различить отдельные детали. Жаль только, что смотреть было некому, даже животные попрятались подальше от тех мест, где выясняли свои отношения самые страшные и опасные звери — люди. Поэтому никто не увидел, как молодой и даже на вид сильный, но уже мёртвый майор СС вдруг стал быстро стареть, его блестящие черные волосы поседели, глаза ввалились и морщины изрезали лицо. А потом и кожа стала сползать с трупа, словно бы тая в предрассветных сумерках. Минута — и на месте недавно убитого крепкого и моложавого мужчины лежал скелет, облаченный в черную, помятую, грязную, а местами и порванную форму штурмбаннфюрера СС. Осиновый кол провалился куда-то внутрь грудной клетки и странный еле видимый свет, исходящий от дерева, пропал.

А лежащий рядом русский старший лейтенант с пробитой пулями грудью, наоборот, на мертвого был совсем не похож. Более того, неожиданного из дыр его порванной на груди гимнастерки стали выползать пули, словно бы подталкиваемые изнутри. Все пять пуль короткой очереди, выпущенной обозленным фрицем, тихонько скатились по телу и затерялись в примятой траве. А дырочки от них на грязном теле старшего лейтенанта очень быстро заросли плотью, да так, словно их там никогда и не было. Более того, красный и рваный шрам над левой бровью от полугодичной давности ранения вдруг стал белеть и растворяться, а на его месте появилась сначала ровная бледная кожица, которая быстро сравнялась цветом с остальным лицом, приобретшим какую-то матовую с розовым ровность кожи, какая бывает только у молодых и очень здоровых людей.

Этого уж совсем никто не мог видеть, но под формой на теле стали пропадать и другие шрамы, даже от вырезанного в детстве аппендицита, и сломанные ударом фашиста ребра срослись, словно по мановению волшебной палочки. И лишь после этого Веня рывком открыл глаза.

***

Некоторое время он лежал, прислушиваясь к себе и к окружающему миру, вспоминая всё, что случилось. Последнее, что осталось в памяти, это кровь изо рта фашиста, хлынувшая ему в горло. Веня машинально поднес пальцы к губам, потом провел ладонью по лицу, но не ощутил никаких засохших пятен крови. Лицо было гладкое, даже пятидневная щетина куда-то исчезла, словно его кто-то аккуратно побрил, пока он был без памяти.

Вокруг было тихо, лишь небольшой ветерок шевелил листьями, но неожиданно Веня понял, что это не так. Мир вокруг него был наполнен звуками и, что самое удивительное, он читал эти звуки, понимая, что означает каждый из них. Вот метрах в пятидесяти к северу пробежала по стволу белка, а под землей метрах в трех в сторону ворочался крот. Вокруг пахло кровью, смертью, тленом и одновременно — цветущей жизнью: рядом были мертвые люди, но тут же гудела, ползала, летала, шевелилась жизнь во всех своих разнообразных проявлениях. Рассмотрев в вышине маленькую, еле различимую точку, Веня немного прищурился, и вдруг точка резко приблизилась, и он ясно и четко увидел ястреба, парящего над ближним полем.

Тогда он прислушался к себе — ничего не болело, он чувствовал себя бодрым, хорошо выспавшимся и полным сил. Веня осторожно сел, потом одним движением вскочил на ноги. Тело работало как новенькое. А вот то, что он увидел вокруг, заставило его лицо помрачнеть. Все его ребята — шесть человек лежали вокруг потухшего костра с перерезанными глотками. Он метнулся в одну сторону, в другую — еще двое караульных с почти отрезанными головами. Итого из уцелевших после вчерашнего боя девяти человек от его взвода в живых остался он один.

Вернувшись на поляну, он уставился на скелет в эсэсовской форме, не в состоянии понять, как тот здесь очутился. Вчера вечером никакого скелета не было, это он точно помнил. Пошевелил его ногой, потом проверил карманы. Нашел удостоверение на имя штурмбаннфюрера СС Рудольфа Битнера. По-немецки Веня понимал через пень-колоду, но тут и понимать было нечего, все и так ясно. Дернул за обшлага мундир и пуговицы отлетели, открыв пожелтевшие уже кости грудной клетки, и Веня увидел свой вчерашний кол, лежащий на земле среди костей скелета.

— Это что же, получается, я убил его этим колом? — вслух произнес он.

Он потряс головой — да нет, не может быть, этому скелету уже не один год. Но почему тогда не истлела форма? Загадка, однако. И вдруг в голове словно вспыхнула картина: залитые кровью, словно бы горящие красным огнем глаза фрица, навалившегося сверху, его неожиданная улыбка и слова «Langes Leben, Bruder!», после которых изо рта эсэсовца хлынула кровь.

— Лангес лебен, брудер? — удивленно повторил Веня шепотом. Это же что-то типа пожелания долгой жизни, если он правильно понял? Да еще и братом его назвал… Да нет, чушь какая-то, померещилось точно!

Здесь Веня увидел на ремне странного фрица эсэсовский кинжал. Он уже и раньше видел такие у пары знакомых офицеров, доставшиеся им в качестве трофеев. Осторожно снял ножны с ремня и вытянул клинок. Все точно, настоящий «Кинжал чести СС» с клинком из дамасской стали и выгравированным готическим шрифтом посредине клинка девизом: «Meine Ebre heißt Treue» — «Моя честь — верность». Погладил пальцами гладкую черную кожу ножен и еще раз оценил клинок: прекрасно сбалансированный, острый как бритва, серебряные крестовина и навершие украшены дубовыми листьями. На самой рукоятке, тоже обтянутой черной кожей — серебряный нацистский орел и серебряные же буквы в круге на навершие, стилизованные под сдвоенную молнию — «SS». Классная штучка! Для боя, конечно, так себе, больше для красоты, но как трофею — цены нет.

Вениамин еще раз полюбовался кинжалом, подобрал свой вещмешок, достал чистые запасные портянки, и аккуратно завернув трофей, положил его на самое дно. Потом, глубоко вздохнув, собрал у погибших ребят документы, тоже убрал в сидор. Подумал, что надо бы их похоронить, но прикинув объем работ, с сожалением покачал головой. Внимательно осмотрелся вокруг, собрал всё оружие, нагрузил на себя и удивился, что почти не почувствовал тяжести.

Солнце уже взошло довольно высоко, Веня глянул на него и определил, что, примерно, часов десять. Это его натолкнуло на мысль, он развернулся к скелету и пошарив сапогом в районе правой кисти с удовлетворением поднял с земли наручные часы — очень нужная вещь. Осмотрел — часы не пострадали и выглядели как новенькие, кожа на ремешке блестящая, сразу видно — натуральная. Не испытывая ни малейшей брезгливости Веня спокойно застегнул ремешок часов на запястье и уже хотел уходить, когда глаза зацепились за выпавший из нагрудного кармана фрица кожаный футляр. Старлей наклонился, поднял футляр и открыл его. Внутри оказались солнечные очки непривычной каплевидной формы с чуть выпуклыми стеклами и перекладинкой вверху[7]. Веня подумал, пожал плечами, положил футляр в карман галифе и направился в сторону грохочущего взрывами фронта.

Солнце непривычно ярко светило в глаза и ближе к полудню они стали слезиться и немножко побаливать. Никогда раньше такого Веня за собой не замечал, но и не стал придавать этому факту особого внимания. Он просто достал футляр, надел очки и блаженно вздохнул: глазам моментально стало легче, а сквозь качественные стекла все было отлично видно.

 Населенные пункты в Польше. Здесь и далее примечания автора.

 Смоленская наступательная операция (7 августа — 2 октября 1943 года) — стратегическая наступательная операция войск Западного фронта и левого крыла Калининского фронта, проведённая с целью разгромить левое крыло немецкой группы армий «Центр» и не допустить переброски её сил на юго-западное направление. Операция получила кодовое наименование «Суворов».

 Дьявол, это осина! (нем.)

 Долгой тебе жизни, брат! (нем.)

 Ребята, этот гаденыш убил нашего командира! (нем.)

 Ублюдок! (нем.)

 Мужские солнцезащитные очки «Авиаторы» или, как их иногда называют — «капельки» были изобретены в 1932 году и до 1938 года были доступны только летчикам, но позже вошли в моду и стали очень популярны.

Глава 2

Лишь через два дня после долгих мытарств и ночного броска через линию фронта, старший лейтенант Данилов попал, наконец, в свою часть. Она, оказывается, была переведена в ближний тыл для доукомплектования. Но ни отдохнуть, ни перекусить ему не дали, услышавший о его появлении особист сразу же вызвал к себе. И понеслась нелегкая по кочкам! Как допустил уничтожение вверенного ему взвода? Почему выжил сам и даже не ранен? Где был двое суток? Далее в том же духе. От усердия особист даже попытался задавать Вене вопросы по-немецки, по долгу службы заподозрив в нем завербованного засланца. Что интересно, Веня, до этого немецкого почти не знавший — так, понемногу, вдруг обнаружил, что очень четко понимает всё сказанное и ему даже стало смешно оттого, как майор коверкает язык. Еле сдержав рвущийся смех, Веня закашлялся, а потом поднял глаза на начальника особой части и сказал:

— Товарищ майор, вы же меня уже год знаете, лейтенантом еще принимали когда я прибыл в часть. Ну какой из меня шпион?

Тот не торопясь молча достал из ящика стола пачку «Казбека» и, выщелкнув папиросу, медленно размял ее в пальцах, постучал мундштуком о ладонь и сунул в рот. Папиросы «Казбек» считались у них элитными, солдатам в пайке выдавали махорку в пачках «Укртютюн» да «Крымтабак», а офицерам хоть и полагался «Казбек», но чаще все же завозили «Звездочку», «Беломорканал» и «Дукат». «Беломор» тоже хорошие папиросы, но «Казбек» был престижнее.

Майор Крылатский щелкнул трофейной немецкой зажигалкой и глубоко затянувшись, выпустил струю дыма прямо Вене в лицо. И от этого простого действия старлея чуть не вырвало, что уже само по себе было крайне удивительным. Дело в том, что Веня был заядлым курильщиком, курил много и курить ему нравилось. Да и кто из мужиков не курит, разве только чахоточные! Но только сейчас ему вдруг пришло в голову, что за двое суток своих скитаний, он не только не выкурил ни одной папироски (а ведь в сидоре было целых две пачки!), он даже ни разу не вспомнил о том, что надо бы покурить. Словно у него разом отбило всякое желание вдыхать табачный дым. И сейчас, когда особист пыхнул ему прямо в нос, Веня понял, что больше никогда в жизни не возьмет в рот эту гадость. Осознание этого факта ошеломило старлея, но обдумать его было некогда, поскольку особист, наконец, решил ответить на его вопрос.

— Если бы не это, Данилов, ты бы у меня уже давно в камере сидел. А я, видишь, с тобой нормально говорю и даже в рыло ни разу не заехал. Цени!

Подумав, майор добавил, подтолкнув к Вене по столу пачку папирос:

— Кури.

В любой другой раз Данилов схватился бы за папиросу, не задумываясь, но сейчас покачал головой:

— Спасибо, товарищ майор, но как-то с голодухи не хочется.

Особист покивал головой, еще раз пристально посмотрел на него и сказал:

— Ладно, пока свободен, — сделав ударение на «пока», — можешь идти. Я тщательно проверю все, что ты мне тут нарасказывал.

И когда Веня, вскочив, уже развернулся, чтобы уйти, добавил:

— И очки свои фашистские спрячь, чтобы я не видел, понял? Разгуливает, понимаешь, по части! Ты не на курорте, а в действующей армии, должен соответствовать облику советского офицера!

— Очки не фашистские, — обиделся Веня, — а американские, союзнические, они их для летчиков делают.

— Ты что, летчик у нас? — прищурился Крылатский.

— Да нет…

— Вот и нечего их носить, соблюдай установленную форму одежды, которая солнечных очков не предусматривает. Всё понял?

Вениамин кивнул — дескать, понятно всё с первого раза, повторять не надо.

— Разрешите идти, товарищ майор?

— Иди и помни: я за тобой наблюдаю.

Веня вновь понимающе кивнул и быстро выскочил на крыльцо. Солнце резануло по глазам, сразу выдавив слезу. Он поглубже натянул фуражку, спрятав глаза в тени козырька и подумав, что надо бы зайти в санчасть насчет глаз — вдруг заразу какую подцепил? Но это потом, больше всего на свете он хотел спать. Есть тоже хотелось, но спасть все же хотелось больше.

***

Сны были странные, непонятные, на сны непохожие, но тело, тем не менее, отдыхало. Ближе к вечеру его разбудил ординарец комполка, мол, «батя» вызывает к себе. Быстро подскочив и сполоснув лицо под рукомойником в углу, Веня пригладил складки на форме и отправился к командиру.

Тот встретил его как родного, в отличие от особиста. Даже налил пятьдесят граммов спирта — помянули погибших ребят. Отношение комполка было понятно, командиры взводов на войне были на вес золота, особенно такие опытные как Веня, побывавшие уже во многих боях и выжившие. Их выбивали в первую очередь, по статистике, на передовой командир взвода жил, в среднем, три дня. А Веня уже год не давал фрицам себя укокошить! Да за такого комвзвода любой командир полка душу отдаст. Тем более, как известно всякому советскому солдату, никакой души не существует. Хотя на войне эта государственная истина была не очень популярна, солдаты, особенно — деревенские, и молились, бывало, под обстрелом, и крестики тайком носили. На что командиры закрывали глаза — главное, чтобы воевали нормально и пока воевать эти поповские байки не мешают, пусть их! Тем более, что и сами командиры, попав на фронт, быстро теряли свою атеистическую уверенность — не все, спору нет, но многие. Когда человек каждый день рискует жизнью, религиозные предрассудки становятся очень популярными, что, с точки зрения психологии, вполне объяснимо.

— В общем так, — сказал подполковник Серегин, — взвода твоего всё равно больше нет, поэтому ставлю тебя на первую роту, бывший командир которой в госпитале с ампутированной ногой лежит. Не боец, в общем, отвоевался парень.

Комполка помолчал, поморщился и продолжил:

— Там тоже почти половина состава выбита, но обещали в течение недели доукомплектовать до штатной численности. Конечно, это будут, в основном, необстрелянные новобранцы, но и из госпиталей кого-то пришлют из выздоровевших, само собой[1]. Думаю, пара недель у нас есть, раньше в бой не бросят, поэтому время у тебя хоть немного поднатаскать бойцов будет. Смотри, Веня, гоняй их в хвост и в гриву, передышки не давай. Сам знаешь, это повысит их шанс на выживание, даже если они этого сейчас и не понимают. Понял?

— Так точно, понял, товарищ подполковник. Дело привычное, сделаем.

— Ну а раз понял, завтра с утра принимай подразделение. Да, представление тебя на капитана я уже отправил, думаю, подпишут, куда они денутся!

— Спасибо, товарищ подполковник, оправдаю!

— А куда ты денешься — или оправдаешь или ляжешь вместе со всеми в землю-матушку. Давай, Веня, я на тебя рассчитываю!

Вениамин, выйдя из дома, занимаемого комполка, облегченно вздохнул — вечернее небо затянуло тучами и вот-вот пойдет дождь. Раньше бы его это огорчило, все же сейчас не сорок первый, не сорок второй и даже не сорок третий год, сейчас нелетная погода была на руку фрицам, поскольку наши летуны уже завоевали неоспоримое превосходство в воздухе. А погреться на солнышке, позагорать Веня любил всегда, в родной Астрахани солнца всегда было с избытком. И вот, пожалуй, первый раз в жизни он обрадовался плохой погоде не потому, что немецкой авиации не будет, а потому что солнца нет.

Странно это вообще, задумался Веня и повернул в санчасть. Там как раз служил его друг, лейтенант медицинской службы Костя Якубовский, почти его ровесник — на год постарше, с которым они как-то сразу сошлись. Костя был из Ленинграда, потомственный врач, интеллигент в третьем поколении, сам попросился на фронт после второго курса мединститута и, несмотря на то, что пока не доучился, в деле своем разбирался хорошо — сказывалось воспитание в семье врачей, да и полевая практика — это вам не нудная лекция, всё схватываешь на лету. Сам Веня был единственным ребенком двух учителей — тоже, получается, из интеллигентной семьи, хотя его родители были интеллигентами в первом поколении. Вот на этом они и сошлись, ведь большинство окружавших их людей были либо потомственными крестьянами, либо из рабочих, включая даже офицерский состав.

Костю он встретил на подходе к санчасти, расположившейся в уцелевшем здании бывшей районной больницы. Здание было маленьким, но зато почти не затронутым боями. Костя сидел на лавочке у входа и курил. Вид у него был усталый, впрочем, такой вид для него был обычным, сколько его Веня помнил — работы у фронтовых медиков всегда было очень много.

Увидев своего приятеля, Костя вскочил, отбросил папироску и они крепко обнялись.

— Венька! Чертяка! Живой! А я уж подумал было, что сгинул мой друг в той мясорубке.

Веня нахмурился:

— Как не сгинул, сам не понимаю, по самому краешку прошел. Видно, потерял сознание и фрицы за мертвого приняли в темноте. Когда очнулся, все мои ребята уже ушли за кромку. А мне, видишь, повезло, опять ни одной царапины.

Костя успокоительно похлопал его по спине, отодвинул от себя и взглянул в лицо:

— Не суди себя, я уверен, в том нет твоей вины. Если остался живой, значит, будет возможность за ребят отомстить. Так это и рассматривай, хорошо?

Веня только кивнул, здесь их мысли совпадали.

— Так, не понял, — Костя удивленно выкатил глаза, — а где твой шрам на лбу, который я самолично полгода назад зашивал?

— Как где? — Не понял Веня и пошарил ладонью над левой бровью На ощупь лоб был гладким, никакого шрама не ощущалась. — А где у вас зеркало?

Костя молча достал маленькое прямоугольное зеркальце из кармана кителя и повернул его к Вене:

— На, сам смотри.

Старший лейтенант Вениамин Данилов взглянул и с удивлением увидел чистый, без единой царапинки и морщинки лоб. Если бы он не знал точно, то с уверенностью бы заявил, что на этом лбу никогда никакого шрама не было. Он задумался, крепко задумался. Стал вспоминать и понял, что ни комполка, ни особист его, скорее всего, последние полгода после того ранения не видели. Иначе бы они сразу обратили внимание, уж слишком броская была примета — напополам разваленная и зашитая левая бровь и уходящий под челку кривой красный шрам. Как тогда чиркнувший на излете осколок глаз не задел — только чудом, не иначе. Взвода его, где всем этот шрам был хорошо знаком, уже нет почти — трое раненых, отправленные в госпиталь, скорее всего, в свою часть не вернутся. А если и вернутся, он что-нибудь придумает. Да и не будут они трепаться. Кто еще видел? — Да черт его знает, видеть многие могли, тот же комроты, командиры взводов, а вот кто запомнил, а кто нет, так и не скажешь, на войне такие вещи в глаза не бросаются, многие ходят со шрамами. Но если начальство об этом узнает, тот же особист, например, хана ему точно, замучаешься доказывать, что ты — это ты. Одного подозрения хватит, чтобы по законам военного времени…

Веня удивился тому, что думает не о том, куда делся шрам, а о том, как бы это скрыть. Он поднял голову и посмотрел на Костю, который удивленно разглядывал его лоб:

— Слушай, Костя, — Вениамин взял друга под руку и повел в сторону, подальше от санчасти, — ты-то веришь, что я — это я?

Тот удивленно вытаращил на него глаза, но потом понимание отразилось в его взгляде, а с пониманием и задумчивость. Веня встряхнул его покрепче и повторил, глядя ему прямо в глаза:

— Костя, ты веришь, что я — это я или нет?

Тот тряхнул головой, но ответил не сразу. Сначала наклонился, сорвал травинку, сунул ее в рот и зачем-то посмотрел в хмурое темнеющее небо. Потом подошел поближе к Вене и внимательно ощупал его лоб, словно подозревал, что его друг, решив разыграть его, как-то загримировал свой шрам. Наконец, вздохнул и задумчивым, странным таким голосом ответил:

— Верю, Веня, конечно, верю. Неужели я своего друга не узнаю? Но ты должен рассказать мне все, понял?

Веня пожал плечами и задумался, вспоминая события прошедших дней. Потом ровным голосом начал говорить:

— Да что там рассказывать, не знаю даже. Как два дня назад эсэсовцы поперли в контратаку, так почти сразу весь взвод выбили. Хорошо еще, пока была связь с нашими, успели тяжелораненых отправить. А потом вообще потерялись, отступая под шквальным огнем. Да о чем я? Какое там отступали? Правильнее сказать — драпали мы, Костя, куда глаза глядят, лишь бы выжить. Я не стесняюсь говорить это, ты знаешь, я не трус. Но и погибать, да и людей своих губить в бессмысленном сопротивлении не буду. Потому и выжил до сих пор, хотя за то время, пока воюю, в других взводах командиры не по одному разу сменились.

Веня помолчал и продолжил:

— В общем, к вечеру оказались мы на окраине какого-то леска, от немцев удалось оторваться и я принял решение там, в лесу, и заночевать. Нас всего-то девять человек осталось, некоторые раненые, правда — легко, но все же. Выставил двух часовых, распределил смены, ребята сразу же вырубились, а я не могу заснуть и всё тут! Первый раз такое за всё время, пока воюю. Ну, я и присел у костерка уже почти потухающего, подхватил какую-то палку, что под ногами валялась, достал нож и стал ее машинально строгать, так что кол получился. Я не собирался, правда, руки сами выбрали, надо было их чем-то занять.

Веня замолчал, обдумывая сказанное и снова удивляясь такому совпадению, не мог же он знать, что этот кол поможет ему выжить. Не слишком ли много странного происходит с ним в последнее время? Но Костя ждал и надо было продолжать рассказ.

— Тут слышу, вроде, шорох какой-то, но не поймешь, то ли почудилось, то ли зверек какой пробежал. И неожиданно прямо из темноты мне в грудину сильнейший удар. Костя, там точно никого не было, я бы заметил, веришь? Удар словно из самого мрака пришел. Ну, мне так показалось тогда, сейчас уж и не поручусь… У меня аж дыхалку перехватило, я к кустам отлетел и чувствую, ребра у меня сломаны. Я еще подумал, что, не дай Боже, ребро легкое заденет или еще чего там. В глазах потемнело от боли, заорал даже, помню, а как тут не заорать? Руку машинально поднимаю, чтобы глаза протереть, потому что все как в тумане, и в это время на меня здоровенный эсэсовец прыгает. Зачем, я и сейчас не понимаю, ведь мог же просто дать очередь из автомата? В общем, не знаю, может, у него патроны кончились или еще что, только прыгнул он на меня как зверь какой-то. Только не повезло ему, в руке у меня, которую я поднял, кол этот был заточенный, понял? Просто совпадение, я про него и забыл уже после того удара в грудь. Но помог он мне, представляешь? Кол, в смысле. Бывает же такое в жизни! Немец прямо на острие и насадился как муха на иголку. И на меня сверху навалился. Я уже подумал, что труп, но он вдруг глаза открывает — красные такие, кровью залитые, век их не забуду, и говорит…

Веня вдруг замолчал, почесал в затылке и как-то неуверенно продолжил:

— Знаешь, Костя, я ведь тогда не понял ничего. Ты в курсе, что с немецким у меня не очень — так, несколько фраз заучил, не более. Но сейчас я откуда-то точно знаю, что он тогда сказал, даже удивительно — просто знаю и всё.

— Что? — не выдержал Костя. — Что он сказал?

— Да это… Что-то типа: «Дьявол, да это же осина!». Вроде как ругнулся.

— Осина? — удивился Якубовский.

— Тогда времени не было, а сейчас я думаю, это он про кол, которым я его проколол, что он оказался осиновым. Я-то в деревьях не разбираюсь, ну, березу там, дуб, клен, сосну с ёлкой отличу, конечно, а остальные для меня все одинаковые.

Костя кивнул и поторопил:

— Дальше что?

— А дальше он по-немецки пожелал мне долгой жизни, назвал братом, улыбнулся и тут у него кровища фонтаном как хлынет прямо изо рта! А у меня у самого в это время рот был открыт, я вздохнуть пытался, вот вся эта кровища мне прямо в рот, представляешь? А мне и голову не отвернуть даже, так он меня прижал, кабанина здоровый был! Пришлось мне эту кровь глотать, чтобы не захлебнуться. А потом будто что-то у меня внутри взорвалось и я потерял сознание. Очнулся — уже светать начало. Встал, ощупал себя, вроде, не болит ничего. Даже грудь не болит, представляешь, а ведь я точно чувствовал, что фриц мне ребра сломал! Не, конечно, мог и ошибиться, понятно, но удар был очень сильный, а тут вообще ничего не чувствую и даже синяка на груди нет.

Веня опять замолчал, припоминая. Костя не выдержал затянувшегося молчания и поторопил его:

— Ну? А дальше-то что?

— А? — словно опомнился Костя. — Дальше? Да что дальше… Выбрался из-под этого кабана — штурмбанфюрер СС оказался, кстати, собрал у ребят солдатские книжки, подобрал оружие и пошел к нашим. Всё.

О том, что в мундире штурмбаннфюрера оказался старый скелет Веня почему-то решил промолчать. Хватит и так с Кости непоняток.

 Обычно во время ВОВ выписанных из госпиталя солдат отправляли не в свою бывшую часть, а туда, где требовались люди.

Глава 3

— Да уж, история…, — протянул Костя, — даже жутко как-то стало.

Он огляделся вокруг, было уже почти темно, поежился и сказал:

— Слушай, Веня, а пойдем-ка ко мне, у меня немного спирта есть, тут без бутылки, похоже, не разобраться.

— А пожрать есть чего? Я жрать хочу, быка бы проглотил! — Веня сглотнул слюну.

— Найду, пошли!

И друзья направились в сторону санчасти. Там, в кабинете у Кости, который заодно являлся и его спальней (за ширмой стоял топчан) они расположились вокруг стола. Лейтенант медицинской службы Якубовский достал из ящика стола две большие банки мясных американских консервов, полбуханки хлеба, луковицу, а посредине поставил пол-литровую банку, наполовину заполненную спиртом.

Быстро покромсав хлеб, порезав луковицу и вскрыв тушенку, Костя разлил спирт по небольшим медицинским мензуркам, отмерив ровно по пятьдесят грамм, а Веня в это время налил из-под крана воды в алюминиевую кружку и поставил на стол — для запивки.

Взяв в руки мензурки, они взглянули друг на друга и Веня произнес тост:

— За ребят, пусть земля им будет пухом.

Оба встали и молча опрокинули в себя спирт, после чего стали закусывать. Веня набросился на еду с жадностью, он хоть и успел немного перекусить перед сном, но организм требовал большего. Первоначальная свежесть и бодрость, с которой он очнулся на той лесной поляне и с которой отмахал без передышки почти пятнадцать километров, постепенно уступала место какой-то непонятной вялости и сонливости. Возможно, это из-за перенесенного стресса или с голодухи, хотя, с другой стороны, не первый это стресс и не последний, а голод тоже вполне привычен — не всегда тыловые службы с поварами и пайками поспевали за наступающей армией.

Правда, чем больше тьма сгущалась за единственным окошком Костиного кабинета, тем, что удивительно, лучше чувствовал себя Веня. Но, наверное, это из-за спирта и тушенки, из-за чего же еще?

Проглотив первый бутерброд, на который он вывалил чуть не половину банки консервированного мяса с салом, Веня удовлетворенно откинулся на спинку стула и спросил у друга:

— Костя, ты врач, что думаешь обо всем это? Ну, в смысле — о том, что я рассказал и о шраме.

Тот задумался, а потом решительно произнес:

— Раздевайся!

— Зачем это? — удивился Веня.

— Давай-давай, до трусов раздевайся! Посмотрим, что с остальными твоими шрамами, ты ведь не раз ранен был, так?

— Так, — задумчиво ответил Веня и стал раздеваться.

А еще через минуту они молча разглядывали чистое, без единой царапинки тело Вениамина.

— Худой же был как щепка, — наконец сказал Костя, — а сейчас вроде как и мышцы появились, и плечи расправились… и вообще выглядишь крепким парнем. А вот шрамов от ранений нет, — констатировал он и замолчал.

Веня, ничего на это не ответив, стал одеваться. Так же молча сели за стол и выпили еще по пятьдесят. Закусили в уже почти материально ощущаемой тишине. Веня смотрел куда-то в угол, а Костя внимательно рассматривал его. Наконец, Веня встряхнулся и с какой-то фальшивой улыбкой спросил:

— Ну, что скажет медицина?

На что Костя только пожал плечами, но ничего не ответил. Тогда Веня решился и добавил:

— Знаешь, у меня глаза на солнце стали болеть и слезиться.

— Давно?

— Да как утром очнулся на той поляне. Я у фрица, которого колом проткнул, солнечные очки нашел. В них и шагал до своих, с очками — нормально. Я собственно, и к тебе-то зашел, чтобы ты посмотрел, может, я заразу какую в глаза подцепил, а?

Костя молча встал, подошел к другу, повернул его лицом к лампе и осмотрел глаза. Пожал плечами и опять сел на стул:

— Я, конечно, не офтальмолог, но при поверхностном осмотре ничего плохого не вижу.

Он обернулся к висевшей на дальней стенке таблице с буквами, какие обычно в кабинете у глазных врачей висят, и сказал:

— Можно по таблице тебя проверить, но сейчас темно уже, а в том углу света нет.

— Не надо, — тихо ответил Веня, — я и так все отлично вижу и могу тебе прочитать ее всю — от самой большой до самой маленькой буквы в любом порядке.

Веня встал и подошел к уже темному окну и некоторое время стоял, вглядываясь в темноту. Потом подозвал друга:

— Что видишь?

— Ничего, — ответил он, — что там можно увидеть, темь сплошная? Если бы хоть луна светила, а так…

— А я, Костя, все вижу просто отлично, как белым днем, — прошептал старлей, — каждый кустик в дальнем леске, каждый листок.

Костя странно взглянул на него, потом взял за руку и стал шарить по запястью, видимо, пытаясь нащупать пульс. Наконец, замер, шевеля губами, потом отпустил руку и скомандовал сухим голосом:

— Раздевайся по пояс.

Потом долго прикладывал стетоскоп то к груди, то к спине Кости. После чего так же сухо произнес:

— Одевайся.

А сам сел за стол, налил себе спирта в мензурку и залпом выпил.

Веня не торопясь оделся, тревожно поглядывая на друга, потом тоже присел за стол. Немного помолчал, ожидая объяснений, но Костя молчал и Веня не выдержал:

— Ну и какого рожна ты молчишь? Что ты там услышал?

— У тебя пульс десять ударов в минуту, понятно, сердце тоже почти не бьется.

— И? Что это значит? — Веня почувствовал что по спине у него побежали мурашки.

— Что это значит? — Костя пожал плечами. — А значит это, дружище, что с такими показателями люди не живут. Не может такого быть у живого человека. Впрочем, у мертвого тоже.

— Я чем-то болен? — насторожился Веня.

— А ты сам-то как себя чувствуешь? — заинтересованно взглянул на него Костя.

— Да нормально я себя чувствую. Можно сказать, что хорошо себя чувствую. — Веня подумал. — Разве что слабость небольшая.

— Ага, — пробормотал, почти прошептал себе под нос Костя, — чувствует он себя нормально, даже в темноте видит всё как снайпер через прицел. Зато от солнца глаза болят и слезятся.

— И что это значит? — взволнованно спросил прекрасно всё услышавший Веня.

— Вот, — добавил Костя, — еще и чуть слышный шепот с трех метров легко различает. А ну-ка, рот открой.

Веня послушно открыл рот.

— Ага, — заглянув внутрь протянул Костя, — зубы все крепкие, целые, без единой дырочки. Прямо на загляденье. А что, Веня, зубы никогда у тебя не болели?

— Да как же не болели-то, — удивился тот, — болели, как у всех. И пломбы ставили, и пару зубов уже на фронте удалили. Один я сам — плоскогубцами.

— Ага, еще раз рот открой пошире, погляжу.

Веня опять раззявил рот и Костя его внимательно осмотрел. После чего сел на свой стул и сообщил:

— Зубы у тебя все, тридцать две штуки, как положено. Ни одного пробела. Ни одной пломбы. Этих зубов стоматолог никогда не касался.

Вениамин быстро засунул палец в рот и ощупал каждый зуб. Похоже, так и есть. Он недоуменно взглянул на друга:

— Костя, что со мной?

Тот выразительно пожал плечами и ответил:

— Боюсь, науке это неизвестно. А вот в народе разное рассказывают.

— Что в народе рассказывают?

Костя как-то косо посмотрел на него и сказал:

— Подожди немного, сейчас еще один эксперимент поставим.

Он встал и вышел, а Веня молча сидел за столом опустив голову и не думал вообще ни о чем. В голове было пусто, как в кармане у пьяницы.

Минут через пять раздались шаги в коридоре, вошел Костя и аккуратно запер дверь на крючок изнутри. Подошел к столу и вынул из-за пазухи запотевшую бутылку, запечатанную сургучом, с красной жидкостью внутри. Оглянулся, подошел к тумбочке и достал из нее граненый стакан. Потом свернул с горлышка сургуч и налил в стакан из бутылки до краев. Кивнул Вене на стакан:

— Пей!

А Веня словно завороженный смотрел на красную жидкость, ноздри его раздувались, вдыхая запах, а тело сотрясала мелкая дрожь.

— Что это? — хрипло спросил он, хотя уже и сам точно знал ответ.

— Кровь, — спокойно ответил Костя, — обычная человеческая донорская кровь[1].

Но Костя его не слушал, он не мог оторвать взгляда от красной жидкости, она притягивала его к себе как бы мощным магнитом и чей-то (его?) голос изнутри почти кричал: «Выпей!». Как в тумане Костя протянул руку, ничего не слыша и не видя, кроме налитой в стакан крови, запах которой кружил ему голову. Еще какое-то время он пытался сопротивляться, но вдруг в какой-то неуловимый момент его рука словно бы выстрелила с невероятной скоростью, схватила стакан и одним быстрым длинным глотком кровь пролилась в горло. Стакан упал на пол, а в руке Вениамина уже была бутылка, в которой оставалось еще половина красной жидкости и не успел Костя и моргнуть, как она опустела.

А внутри старлея пылал пожар, который не сжигал его, но наполнял всё тело невиданной силой. Вене казалось, что перед ним распахнулся космос и звезды кружились перед глазами в восхитительном танце. Ничего лучшего он никогда в своей жизни не испытывал. Но в какой-то миг его взгляд остановился на шее человека, сидевшего напротив, он увидел пульсирующую жилку и услышал ток крови по венам. Мгновение — и человечек уже зажат в его мощных руках, втиснутый в стену комнаты. Верхние губы Вениамина словно отодвинулись, а из-под них стали выползать тонкие и острые клыки. Он уже потянулся к шее, чтобы вкусить благословенный нектар, как словно откуда-то издалека к нему пробился еле слышный голос: «Веня, не надо, Веня, остановись, это я, твой друг Костя!».

Веня недоуменно рыкнул и тут словно пелена упала с его глаз и он увидел, что держит в своих руках Костю, вжимая его в стену так, что по штукатурке побежали трещины. Он резко отнял руки, спрятал за спину и отвернувшись, пошел назад. Сел за стол и каким-то чужим голосом произнес:

— Прости, Костя, не знаю, что на меня нашло.

И, подняв голову, посмотрел на друга. Тот так и стоял, вжавшись в стену и почти сравнявшись цветом лица с побелкой. А в паху у него на новеньких форменных галифе расползалось темное пятно.

***

Спустя полчаса они вновь сидели за столом, хотя Костя нет-нет да и косил с опаской глазами на друга.

— Кто я? — глухо спросил Веня.

Костя долго не отвечал, потом все же сказал:

— Я думаю, ты упырь. Правда, не все согласуется с тем, что я о них читал. Но кто сказал, что все народные поверья должны быть точной и правдивой информацией?

— Упырь? — Веня нахмурился. — Это кто такой?

— Толстого читал, Алексея? Его повести «Упырь» и «Семья вурдалака»?

— Читал, — растерянно ответил, — но это же выдумка…

— И это говорит мне тот, кто за секунду выдул пол-литра крови и чуть не высосал ее у лучшего друга!

— Но ведь упырь — это мертвец, разве не так?

— Ну, в сказках и литературе это так, хотя и не всегда Да ведь и тебя очень уж живым не назовешь. Пульс у умирающего человека может, конечно, быть от сорока до двадцати ударов, но это уже предсмертное состояние. А у тебя — десять и ты выглядишь как огурчик, да и силы как у медведя.

Веня задумался и вдруг перед его глазами всплыла картинка, словно из сна: группа эсэсовцев стоит над его лежащим телом и один из них говорит по-немецки, а Веня прекрасно понимает каждое слово:

— Ребята, этот гаденыш убил нашего командира!

— Ублюдок! — вскрикивает другой и направив на Веню ствол автомата выпускает короткую очередь прямо ему в грудь. Резкая боль и тьма.

Веня непроизвольно потер грудь и уже собрался рассказать об этом другу, но внезапно подумал, что тому не надо об этом знать. В это время Костя как-то истерично воскликнул:

— Где ты клыки прячешь? Я же весь рот у тебя осмотрел!

Веня недоуменно посмотрел на него, потом засунул палец в рот и тут же нашарил на десне что-то вроде мешочков справа и слева сверху. Он надавили на один из них подушечкой пальца и почувствовал внутри что-то твердое и тонкое.

Он вынул палец изо рта и ответил:

— Нет у меня никаких клыков, не выдумывай.

— Да как нет, — почти крикнул Костя, — я же сам их видел!

— Тихо ты, — осадил его Вениамин, — не ори, люди спят. Говорю тебе, нет никаких клыков, тебе от страха почудилось.

— Ага, — сбавил тон Костя, — и как ты кровь хлестал почудилось, и как горло мне хотел перегрызть — тоже почудилось. И что обоссался я от страха — тоже всё почудилось.

Какое-то смутное знание шевельнулось в голове у Вени и он, не отдавая себе отчета в том, что делает, мягким, но властным голосом произнес:

— Костя, посмотри мне в глаза.

Тот как-то дернулся, вроде попытавшись сопротивляться, но глаза его сами поднялись и уставились прямо в зрачки друга. А тот, таким же мягким, проникающим прямо в мозг голосом заговорил, не разрывая контакта глаз:

— Ты ничего не видел. Я пришел к тебе сегодня вечером, мы выпили, поговорили и сейчас будем расходиться. Никакого упыря ты видеть не видел, я обычный человек, твой лучший друг. Кровь ты мне тоже не приносил и я ее не пил. И шрама у меня над бровью не было никогда, ты не зашивал мне эту рану потому что ее не было. Галифе с кальсонами сейчас снимешь и наденешь другие. Эти — в стирку, ты на них какую-то гадость пролил. Ты все понял? Кивни.

Костя медленно кивнул, не в силах оторвать взгляда от глаз этого существа. А тот продолжил:

— Сейчас ты идешь, переодеваешься. Потом к себе за ширму, раздеваешься и ложишься спать. Проснувшись, будешь помнить только то, что я сказал. Иди.

Костя послушно встал, стащил с себя галифе с кальсонами и бросил их в стоящий в углу таз. Потом достал из шкафа старенькие кальсоны, бывшие у него на сменку, и надел. Достал оттуда же еще одни галифе и прошел к кушетке за ширмой.

Веня еще немного посидел, слушая, как тот снимает гимнастерку, и ложиться на кушетку. Еще через две минуты послышалось ровное дыхание спящего человека.

Веня оглядел стол и, прихватив с собой бутылку из-под крови и аккуратно собрав все крошки раскрошившегося сургуча пробки, вышел из кабинета, тихонько прикрыв за собой дверь. Откуда-то он точно знал, что проснувшись, Костя ничего не вспомнит из того странного, что произошло сегодня вечером. Он по-прежнему будет считать его своим другом и обычным человеком. И это правильно.

Веня вышел на крыльцо и огляделся. Мир ночи расстилался перед ним — прекрасный и манящий. Это был его мир, в нем он знал пока еще не все, но то что этот мир раскрыт перед ним, чувствовал всем своим существом.

А еще он знал, что и день ему не страшен, разве что солнце доставит некоторое неудобство, что легко купируется солнечными очками. Веня улыбнулся и шагнул в ночь. Все было хорошо и впереди целая вечность. Ведь теперь его не убьют, простое оружие не страшно для него. Но есть и то, чего стоит опасаться.