Оглавление

Предисловие

Перед вами — событие, значение которого трудно переоценить в истории русского и мирового театра. Эта книга представляет собой первый полный перевод на русский язык стенографических записей цикла из 14 лейтмотивных лекций, прочитанных Михаилом Александровичем Чеховым для группы профессиональных американских актёров осенью и зимой 1941 года. Эти записи — не отредактированный трактат, а живая, дышащая ткань педагогического процесса, запечатлевшая момент кристаллизации одной из самых глубоких и оригинальных театральных систем XX столетия. Их публикация на родном языке Мастера — это не просто восполнение исторического пробела, но акт возвращения сокровенной части нашей культурной памяти, долгое время существовавшей лишь в иноязычном обличье.

Михаил Чехов (1891–1955) — фигура уникального масштаба и траектории. Блестящий актёр Московского Художественного театра, наследник чеховско-станиславсковской традиции в самом прямом смысле (племянник Антона Павловича и ученик Константина Сергеевича), он уже в 1920-е годы начинает осмысливать её ограниченность. Его гений лежал не в области анализа и бытового правдоподобия, к чему всё чаще склонялся психологический театр, а в области синтеза, преображения и проникновения в сверхличные, архетипические слои человеческого духа. Вынужденная эмиграция (с 1928 года) стала для него не только личной драмой, но и условием для радикального творческого эксперимента. Освободившись от контекста русской театральной среды с её догмами и спорами, в Европе, а затем в Америке, Чехов совершает титаническую работу по созданию собственного «метода» — целостного учения об актёре-художнике.

Лекции 1941 года — сердцевина этого учения. Они были прочитаны в момент наивысшей ясности мысли, когда теория была отточена годами практики с учениками разной культурной почвы. Читая их, мы становимся свидетелями рождения ключевых, ныне уже хрестоматийных для мировой театральной педагогики, понятий, которые Чехов формулирует с гениальной простотой и образностью.

Центральным нервом его системы является идея о трёх областях актёрского инструментария: тело, эмоции, голос, которые должны быть освобождены от диктата рассудка. Чеховский «рассудок» — это не ум вообще, а «холодный, сухой, аналитический подход», «убийца» непосредственного творческого импульса. Его пафос направлен против интеллектуализации театра, против подмены живого переживания его обсуждением. Рассудок, утверждает Чехов, должен не управлять процессом, а «служить», «нести свечу», лишь освещая путь, проложенный интуицией и тренированным мастерством.

Из этого противостояния рождается краеугольный камень метода — «психологический жест». Это гениальное открытие Чехова, позволяющее перевести самую сложную психологию персонажа, его сверхзадачу, конфликт — в универсальный язык пластики. Жест мыслится не как иллюстрация, а как сущность, как внутреннее движение души, обретшее форму. «Сделать вывод», «прервать мысль», «углубиться в проблему» — все эти абстракции обретают в упражнениях Чехова конкретное телесное воплощение, наделённое тем или иным качеством (забота, тревога, лукавство). Через физический жест актёр обходит ловушки рассудочного анализа и напрямую обращается к подсознательным и надсознательным ресурсам своей природы.

Не менее революционна концепция «атмосферы». Для Чехова атмосфера — не настроение, навеянное декорациями или музыкой, а самостоятельное, никому не принадлежащее духовное существо спектакля или сцены, её «сердцебиение». Актёр не «испытывает» атмосферу, а учится её воображать как объективную реальность, наполняющую пространство (например, «воздух, полный печали»), и затем двигаться и говорить в гармонии с ней. Это освобождает его от тирании личных, мелких чувств («я, я, я») и выводит на уровень коллективного переживания, где индивидуальность персонажа проявляется именно в реакции на общую, заданную драматургом атмосферу.

Логическим развитием этих идей становится учение об «архетипе» и «чувстве целого». Чехов призывает актёра искать не бытовые черты характера, а его мифологический, вечный прообраз (Архетип Отца, Короля, Сироты, «орла со сломанным крылом» для Ивана Грозного). Этот архетип, уловленный интуицией или во сне, становится неиссякаемым источником, питающим роль. А «чувство целого» — это особая творческая способность удерживать в единстве всю роль, всю сцену, весь спектакль как завершённое художественное произведение, где каждый жест, пауза, слово являются органичной частью общего потока.

Особая ценность данной публикации — в её диалогической, почти исповедальной интонации. Мы слышим живой голос Чехова-педагога: требовательный, ироничный, порой жёсткий, но всегда полный любви к искусству и веры в безграничные возможности актёра. Его ответы на наивные или отчаянные вопросы американских учеников («Чем мне заменить моего „умирающего дедушку“?») — это мастер-классы в чистом виде, где сложнейшие проблемы решаются ясными, практическими упражнениями. Он беспощадно вскрывает болезни современного ему (и, увы, нашего) театра: зависимость от штампов, страх перед искренностью, «вырождение» в самопоказ, зависимость от мнения публики.

В этих лекциях, прозвучавших на фоне начинающейся мировой войны, звучит и глубоко этический, почти пророческий пафос. Чехов видит в театре не развлечение, а «один из важнейших культурных инструментов для человечества», способный открывать сердца и противостоять хаосу и дегуманизации. Его метод — это не набор трюков для сцены, это путь внутреннего преображения, школа целостного, ответственного восприятия мира, где актёр должен «вбирать» в себя и святого Франциска, и Гитлера, чтобы понять бездны человеческой природы.

Таким образом, эта книга — гораздо больше, чем учебник по актёрскому мастерству. Это духовное завещание художника, философия творчества, обращённая в будущее. Возвращение этого текста на русский язык — возможность заново открыть для себя Михаила Чехова не как эмигранта, увозящего «секреты» русского театра, а как глобального мыслителя, который из глубин русской культуры и личного гения создал универсальный язык для театра будущего — театра поэтического, духовного и бесконечно свободного.

Исследователь творчества М. А. Чехова,

Туляганов С. А.

2026 год

Глава 1. Зачем современному театру нужен «Метод»?

Необходимость актёрской техники

Сегодняшнее занятие — это введение. Я буду говорить в общих чертах. Сначала зададим вопрос: зачем театру вообще «метод»?

Кажется, театр прекрасно живёт и без «методов». Да, он так живёт. И будет жить ещё долго. Но настанет время. Каждый из нас почувствует неудовлетворённость. Потому что в нашей профессии нет техники.

Простите, если мои слова обидны. Я говорю искренне. О том, что чувствую к театру. Вы, может быть, простите меня. Когда поймёте: я сам актёр. Критикуя вас, я критикую и себя.

Рано или поздно мы поймём. Наша профессия — единственная. У которой нет техники. Художник развивает технику. Музыкант — технику. Танцовщик — технику. Любой художник. А мы, актёры, оставлены на произвол судьбы. Мы играем потому, что хотим. Играем как получается. Здесь что-то не так.

Это ощущение сделало меня несчастным. Ощущение отсутствия техники. Поэтому я начал искать. Какой вообще может быть актёрская техника? И тогда я понял. Наша профессия сложнее любой другой. Потому что у нас только один инструмент. Только с его помощью мы передаём зрителю чувства, мысли, эмоции. Этот инструмент — наше собственное тело. И это пугающе верно.

Тело актёра как инструмент

Я пользуюсь этим же телом каждый день. Этим же голосом. Для ссор, для любви, для равнодушия. И странно осознавать: мне нечего показать зрителю, кроме самого себя.

Мне было трудно оправдать это. Использовать самую изношенную вещь — своё тело. Каждый вечер показывать его как нечто новое. Интересное. Притягательное. Моё тело. Мои эмоции. Мой голос. У меня нет ничего, кроме меня.

Тогда я понял. У актёра нет скрипки. Нет кисти. Нет красок. Значит, он должен найти инструмент внутри себя. Найти особую технику.

Если мы найдём эту технику… Или хотя бы путь к ней. К этой скрытой сущности внутри нас. Тогда, возможно, у нас появится надежда. Надежда на настоящую технику.

Много лет я искал. И обнаружил: всё необходимое уже есть в нас. Если мы рождены актёрами. Нужно лишь понять, что развивать. Что подчёркивать. Что тренировать. Тогда техника возникнет сама.

Мы и так используем свою природу. Играем хорошо или плохо. Но используем её хаотично. Одна часть мешает другой. Третья вмешивается. Четвёртая рушится. Элементы есть, но мы не знаем, как их сложить.

Нужно анатомировать свою природу. Понять, где точка A, Б, В, Г. Когда A сформировано и Б сформировано, эти элементы соединятся. Они образуют «слова». Слова, полные смысла. А не просто хаос.

Я обнаружил три области. Три области управления телом. Когда я говорю «обнаружил», я имею в виду: я лишь обратил внимание. Эти вещи стали очевидны. Я ничего не изобрёл.

Вот эти три области. Их нужно различать прежде всего:

— Тело.

— Голос.

— Эмоции.

Сначала мне казалось: их нужно развивать отдельно. Как в разных комнатах. Но очень скоро я понял. Когда мы начинаем работать с телом — чисто физически — мы неожиданно оказываемся в пространстве эмоций. Тело постепенно становится воплощённой психологией. Руки, пальцы, глаза — всё наполняется внутренним содержанием.

Психология актёра

Так тело становится частью нашей психологии. Это удивительный и важный опыт. Вдруг мы чувствуем: тело, которым мы пользуемся каждый день, на сцене становится другим. Оно становится моей сгущённой психологией. Моей кристаллизованной душой.

Всё, что происходит внутри, проявляется снаружи. В руке. В плече. В щеке. Во взгляде.

Потом мы входим в другую «комнату». Туда, где живёт наша психология. Кажется, она не связана с телом. Только идеи, чувства, волевые импульсы. Мы пытаемся развивать их как области души.

Но вдруг мы обнаруживаем — это снова наше тело. Если я несчастен, несчастно и моё тело. Моё лицо, мои руки, мои движения. Каждая часть меня становится несчастной. Но только если тело достаточно натренировано.

И это возможно лишь при одном условии. Психология должна быть развита сознательно. А не стихийно.

Рассудок

Затем тело и психология находят друг друга. Встреча происходит в подсознании нашей творческой души. И вот что мы тогда обнаруживаем: на сцене нам остаётся лишь одно — осознать этот момент. Момент, когда развитая психология и развитое тело соединяются в нашей подсознательной жизни. Для этого нужно устранить одну помеху. Это наш сухой рассудок. Он пытается вмешиваться в наши эмоции, в наше тело, в наше искусство.

Я называю это «рассудок». Но я имею в виду сухое мышление. Может быть, есть точнее слово. Само слово «рассудок» — высокое. Но я говорю о холодном, сухом, аналитическом подходе. О подходе к тому, что такому подходу не поддаётся. Вот эту трудность мы и должны устранить.

С одной стороны — тренировка тела. С другой — тренировка эмоций. А этот «рассудок» нужно временно исключить. Это не значит стать глупым. Это значит — полагаться на эмоции и тело. А не на это ясное, холодное мышление. На этого «убийцу», который сидит у нас в голове.

Позже «рассудок» станет очень полезен. Когда он увидит, что не может убить ни тело, ни эмоции. Потому что они уже в моей власти. Я могу стать весёлым и смеяться, когда захочу. Или печальным и задумчивым. Потому что я себя натренировал.

Тогда «рассудок» и правда полезен. Он проясняет для меня всё в моём ремесле. От письменной пьесы до постановки на сцене. Каждая деталь наполняется значением. Обретает смысл. Потому что «рассудок» знает: он ничего не может. Только служить.

Но если начать с договоров с «рассудком»… Если заискивать перед ним, повиноваться ему… Тогда мы погибли. Если «рассудку» позволить стать господином, он превращается в глупца. В злого и беспощадного глупца. Всё, что он мог прояснить, он затемняет. Если он уверен, что он — хозяин… Тогда мы погибли.

Голос актёра

Итак, первая схема. Нам нужно анатомировать тело, эмоции и голос. И полностью отделить их от рассудка. Тело должно стать душой. А душа — телом. Тогда рассудку можно будет прийти. Он придёт, чтобы служить.

Голос — это особая вещь. Очень интересная. Я не могу подробно о нём говорить — это не моя область. Но в нашей школе используется метод доктора Рудольфа Штейнера. Он очень интересен и глубок.

Результаты этого метода не видны сразу. И это хорошо. Когда они проявляются, голос становится тонким инструментом. Он выражает самые неуловимые состояния души. Он передаёт их.

Техника по этой методе такова: мы можем направлять голос. И в высоких тонах, и в низких. На расстояние, которое кажется иногда невозможным.

Происхождение театра

Второй пункт таков. Мы, профессионалы, часто забываем одну вещь. Мы забываем: у всего, что «началось», должно быть «завершение».

Взгляните на растение. Сначала семя попадает в землю. Идёт долгий рост. И в конце появляется новое семя. Оно снова уходит в землю. Цикл повторяется.

Так же и с театром. Когда-то человечеству нужно было что-то выразить. Что-то пережить. Оно назвало это «театром». Вы знаете, как глубоки его истоки. Это было почти религиозное переживание. Тысячи лет назад.

Но потом начался упадок. Использование театра вырождалось. Опускалось всё ниже.

Однако начало было высоким. А конец будет ещё выше.

Поэтому в театре предстоит огромная работа. Нужно заново открыть многое. Чтобы начало стало концом.

Мы должны сделать всё. Чтобы театр стал благороднее. Сложнее. Это послужит культуре больше всего.

Вся моральная проповедь — ничто рядом с театром. Если в нём человек прозревает и видит конец этого начала. Если у него хватает смелости сказать: мы в состоянии вырождения.

Деградация театра

Что было в начале? Что должно быть в конце? И что такое вырождение?

В начале театр был средством. Он получал импульсы извне. Эти импульсы обогащали наш собственный опыт.

В конце всё будет иначе. Конец — это когда мы обогащаем саму жизнь. Мы возвращаем ей всё накопленное. Человек накапливает переживания. Он становится богатым. Полным драгоценных идей, эмоций, волевых импульсов. И он отдаёт это всё обратно. Через театр.

А вырождение — это вот что. Это малое «я». Сухое. Сжатое. Эгоистичное.

«Я — очень маленькая вещь. И вот я на сцене. Я показываю, как я люблю. Как я ненавижу. Я, я, я».

Это и есть вырождение. Это сжатое и замкнутое «Я». Знак того, что театр погиб.

Вместо того чтобы получать или отдавать, человек наслаждается собой. На сцене. Самым эгоистичным образом.

Отношение актёра к современной жизни

Вся жизнь вокруг нас — это источник. Мы можем собирать её как сокровища. Хранить их в глубине души. Но только если мы, актёры, выбрали этот путь.

Возьмём пример. Война.

Конечно, мы не можем по-настоящему представить её. То, что творится на полях сражений. Если бы представили — наш рассудок бы не выдержал.

Но именно это нас и спасает. Наша неспособность вообразить всё до конца позволяет нам жить.

Однако мы можем и должны сделать шаг. Мы обязаны попытаться вообразить эту войну. Хотя бы отчасти.

Мы обязаны жить в согласии даже со своими снами. Утром мы просыпаемся и помним сон. А потом сразу забываем.

Но нужно сделать усилие. Иногда, очнувшись, вспомнить: почему я смеялся во сне? Почему плакал? Что принесло радость или печаль?

Или другой пример. Нужно попытаться понять психологию Гитлера. Как бы отвратительна ни была эта задача.

Проникнуть в суть этого человека. В его ум — самый оскудевший на свете. Он не ведает, что творит. Значит, у него нет воображения. Только голая воля. И больше ничего.

Но мы должны это постичь. Иначе нам нечего делать на сцене.

Так же мы обязаны понять и святого Франциска Ассизского. Насколько это возможно.

Мы не сойдём с ума, если подойдём к этому сознательно. По своей доброй воле. Мы сохраним ясный ум.

Но если мы откажемся… Если мы не захотим проникать в эти сознания — они проникнут в наше. И тогда безумие станет неизбежным.

Такой момент настанет. Но лучше, если мы сделаем это первыми. Мы обогатим свою актёрскую душу.

И тогда, обретя хоть отблеск понимания… Понимания и святого Франциска, и Гитлера, и всей бездны между ними…

Тогда мы, возможно, выйдем на сцену. И вдруг обнаружим в себе способность. Способность излучать такие глубины. Являть такие образы.

Святой Франциск оживёт в нас. И Гитлер тоже. Но теперь они будут послушны нам. Они будут служить нам.

Потому что мы сначала осмыслили их. И вобрали в себя.

Театр будущего

Вот наш путь. Мы, актёры, должны выйти из вырождения.

Для этого нужно сознательно вбирать жизнь. Позволять ей жить в нас. Пусть она даже терзает нас. Мы должны страдать. Если нам есть что сказать — мы будем страдать. Если мы лишь счастливы — нам нечего сказать.

И тогда внутри нас поселятся две крайности.