– Можно сказать и так. Юлиус Мэтисон Тьюринг, чиновник из Чхатрапура. Он сделался печально известен несколько лет назад. Бедняга был психически болен. Одержим тревожными и навязчивыми состояниями. Тогда мы только начинали производство автоматонов, и слух об этом, вероятно, достиг Индии. Мистер Тьюринг окончательно повредился в уме. Вздумал, видите ли, что его окружают автоматоны, замаскированные под людей. Он тоже был по-своему увлеченным человеком и разработал собственный метод. К несчастью, он успел перейти к практическим испытаниям этого метода до того, как попал в руки врачей.
– И в чем заключался его метод? – в волнении спросил Герти.
– Мистер Тьюринг резонно рассудил, что в голове у автоматона должен быть механизм с валиком. Поэтому простейший способ отличить автоматон от человека – посмотреть, что находится внутри головы. Для этого он воспользовался револьвером Энфилда. И успел подвергнуть этому «методу» пять или шесть человек. С тех пор и появилось выражение «метод Тьюринга» или даже «тест Тьюринга» – выражение, имеющее распространение преимущественно среди инженеров-автоматизаторов, печальное и вместе с тем ироничное. В переносном значении оно подразумевает совершение решительных действий, рожденных из неверной, хоть и по-своему логичной, предпосылки.
1 Ұнайды
Под взглядом мистера Беллигейла, подозрительным и испытывающим, Герти вспыхнул.
– Я никакой не Уизерс! Я даже не знаю этого Уизерса!
– В самом деле?
– Ну конечно! В первый раз слышу!
– Но при этом никаких документов у вас, как я понимаю, не имеется.
– Я уже сказал вам, что их украли.
– Вот именно. Согласитесь, очень интересное обстоятельство. И очень неожиданное.
– Я могу согласиться с чем угодно, но только не с тем, что меня зовут Уизерс! – парировал Герти с нервным, царапающим горло смешком. – Уж не думаете ли вы, что я выдаю себя за другое лицо?
Мистер Беллигейл лишь взглянул на него, и Герти понял: думает.
– И куда… куда вы поместите эту мемо-карту?
– Отдам ее мистеру Лихтбрингту. Это его работа.
– Должно быть, ему понадобится много времени.
– Не более минуты. Он очень упорен.
И второй раз Герти оказался обманут интерьером этого кабинета. Невзрачная дверка в стене возле письменного стола, которую Герти полагал стенной пепельницей или же отделением для документов, скользнула, повернувшись на петлях и обнажив свое нутро, состоящее из металлических колков, валиков, вращающихся шестерен и прочей хитрой начинки.
– Познакомьтесь с мистером Лихтбрингтом.
– Это… Это…
– Это счислительная машина, – сказал мистер Беллигейл невозмутимо, помещая между вращающихся валиком картонную мемо-карту. – Модели «Лихтбрингт IV». Самая совершенная на острове. Ей известно все и обо всех.
– Она и в самом деле так умна?
– Сорок математических операций в секунду.
Герти не знал, много это или мало, но на всякий случай уважительно кивнул.
– Подумать только! И так мала!
– О, это далеко не весь «Лихтбрингт». Скорее, что-то вроде его уха. Принимающий контур. Сам он настолько велик, что не поместился бы в этом здании, поэтому передача информации идет на расстоянии.
Герти поежился. Неприятно было наблюдать за тем, как картонку по имени «Герти Уинтерблоссом» перетирают механические безразличные зубы. Как будто ее повреждение каким-то образом могло сказаться на нем самом. Внутри его костей зашевелился древний ужас перед колдовством, совершенно, оказывается, не изжитый поколениями предков-прагматиков. Только колдовство в кабинете мистера Беллигейла отдавало машинным маслом…
«Лихтбрингт» вдруг перестал жевать картонку и издал отрывистый звонкий звук. Кажется, этот звук очень понравился мистеру Беллигейлу. Он потер руки. Это выглядело так, словно два больших бледных паука трутся друг о друга в сладострастном брачном танце.
– Кажется, наша машина нашла вас. Отлично. Посмотрим на результат.
– Простите, но я думаю, что это невозможно.
– Да?
– Я прибыл на остров этим утром. Мне кажется, совершенно невозможно предположить, что я уже знаком с этой машиной, поскольку с меня никогда прежде не снимали показания. Как и то, что в Новом Бангоре окажется человек, чье тело идеально соответствует множеству различных факторов…
Мистер Беллигейл его не слушал. Он протянул руку, и прямо в ладонь ему выпрыгнул из какого-то гнезда листок бумаги, судя по всему, еще горячий, как свежевыпеченная лепешка. Глаза мистера Беллигейла замерли в стеклянных окружностях пенсне.
– Что ж, рад известить, что ваша карточка нашлась, мистер Уизерс. Мы можем восстановить ваши документы.
– Что?..
– «Лихтбрингт» установил вашу личность, мистер Уизерс.
Герти растерялся.
– Моя фамилия Уинтерблоссом.
– Здесь написано: полковник Гай Норман Уизерс.
– Но меня зовут Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом. И я не полковник, а обычный деловод. Я никогда не состоял на военной службе!
– Вы уверены в этом?
– Еще бы!
– «Лихтбрингт» не ошибается. У него есть три проверочных контура. Совершенно исключено. За восемь лет он
– Это никуда не годится. Есть нечто противоестественное в человеке без документов. Человек без документа как человек без души. Его телесная оболочка ни на что не опирается, ничем не подкреплена. Наверно, вам ужасно неудобно находиться в подобном положении.
– Очень неудобно, – заверил Герти, немного смущенный столь философским оборотом со стороны чиновника.
– Совершенно невозможно человеку в Новом Бангоре находиться без документов. Это совершенно исключено, мистер Ун… Ум…
– Уинтерблоссом. Совершенно с вами согласен.
– Значит, вам нужны документы.
Его провожатый наконец остановился перед дверью.
– Прошу вас, сэр. Вам сюда.
– Благодарю. Но к кому мне обращаться?
Неудивительно, что в здешнем освещении он не заметил металлическую табличку сбоку от двери. Она гласила «Рэнсис Т. Беллигейл, второй заместитель». Табличка была совершенно ясна и в то же время абсолютно непонятна. Что за должность такая – второй заместитель? Заместитель кого? Уж не губернатора ли? И почему именно он может решить проблему Герти?
– Проходите, – сказал провожатый и удалился, не посчитав нужным что-либо добавить.
Герти ничего не оставалось, кроме как потянуть на себя дверь. Бронзовая рукоять была холодна и скользила в пальцах, а может, это сами пальцы виноваты, вспотели вдруг отчего-то…
Чиновники канцелярии передвигались бесшумно, даже половицы не скрипели под их начищенными ботинками. А останавливаясь, они сливались с фоном и предметами обстановки, делаясь едва ли не невидимыми. Все они были облачены в такие же черные люстриновые костюмы, от которых Герти сделалось не по себе. Совершенно одинаковая одежда, очень строгая и идеально вычищенная, ни дать ни взять униформа городской похоронной команды.
У всех – белоснежные рубашки, серебряные запонки и аккуратно повязанные шелковые галстуки. У всех – смазанные бриолином волосы, уложенные так тщательно, что ни единый волосок не выбивался на сторону. У всех – бледные выбритые лица, на долгие годы забывшие прикосновение солнечного света, лица подземных обитателей, скупые, острые, невыразительные. И взгляд… Показалось Герти или нет, но и выражение глаз у чиновников канцелярии было на удивление похожим. Их взгляд не пронзал навылет, как пишут обычно в беллетристике про морских капитанов, солдат и коронованных особ, он был другого свойства. Холодный и по-крысиному безразличный, он скользил с механической размеренностью по какому-то сложному алгоритму и, встречаясь с человеческими глазами, на миг замирал. В этот самый миг человеческое сердце проваливалось на пару дюймов куда-то вниз, делаясь свинцово-тяжелым, бессильное сокращаться и толкать кровь.
Чиновники работали в полном молчании. Они сидели за письменными столами, перебирая бумаги, разглядывая обрывки телеграфных лент, листая толстые пыльные тома с невыразительными переплетами. Все эти операции производились едва ли не в полной тишине, что было не только непривычно, но и противоестественно. Даже печатные машинки под их бледными пальцами работали на удивление тихо, приглушенно. Сложно было поверить, что за толстыми каменными стенами находится живой и шумный колониальный город, раскаленный солнцем, с рычащими паромобилями, живыми людьми, поющими птицами… Хорошо знакомый с ежедневной работой канцелярии, Герти ощущал себя тут не на своем месте.
Здесь никто не смеялся, не курил, не листал свежих газет. Здесь за соседними столами не обсуждали то, как Гаррис сходил в субботу на скачки и какую удивительную вещь выкинули французы на мировой конференции. Здесь не грызли между делом орешки, не стригли ногтей, не глядели в окна. Словом, жизнь канцелярии Нового Бангора выглядела выхолощенной, лишенной множества оттенков, монотонной, подчиненной безликой рациональности – и вместе с тем до крайности загадочной.
Сама эта эра, думалось Герти, похожа на безоглядно несущийся вперед паровоз, машинист которого давно перестал разбирать знаки. Все выше давление в котле, все труднее его стравливать, и все страшнее гудит готовый лопнуть от напряжения металл. Все эти новые изобретения – аппараты Попова, подводные лодки, аэропланы, кинематограф, бензиновые автомобили, самозарядные винтовки – все это потоком льется из чрева эпохи, рожденное не тщательным расчетом, а лишь сиюминутной потребностью вечно спешащего человека…
прочим, обошлась мне в два шиллинга…
Тут он наконец увидел прохожего и, позабыв про
никак не должны были с ним случиться, но все же случились.
– Я был клерком, я был полковником, я был бродягой. Теперь, значит, я стал поваром в наркотическом притоне. Мог бы я рассчитывать на подобную карьеру в Лондоне?..»