Оглавление

ГЛАВА 1: Цветок на снегу

Весна в Угольном Логу всегда пахла пеплом.

Это был тяжёлый, оседающий на зубах запах, от которого першило в горле. Снег сходил не водой, а черной жижей, обнажая обугленные пни и серые валуны, похожие на спины уснувших чудовищ. Деревня лежала в каменной чаше, стиснутая горами так сильно, что небо над головой казалось полоской грязного холста.

Лия любила это время меньше всего.

Не потому, что весна означала грязь и холод, к этому она привыкла. А потому, что весной приходил черед жертв.

Она стояла на коленях у ручья, выполаскивая ветхое белье. Вода была ледяной, руки давно онемели и покрылись гусиной кожей, но тётка велела справиться до темноты, иначе — подзатыльник, а то и ремень. Рядом на камне сидела младшая дочь тётки, Алёна, и, жеманно надув губы, рассматривала свое отражение в спокойной воде.

— Слышала? Говорят, в этом году жребий будет тяжелым, — протянула Алёна, поправляя платок, который был куда новее и чище, чем вся одежда Лии. — Староста вчера к знахарке ходил. Знамение, видите ли, недоброе. Дракон недоволен.

Лия молча тёрла ткань, вжимая камень сильнее. Ей нечего было сказать. Сплетни о драконе были единственным развлечением в деревне, но для нее они звучали приговором. Каждый год в день таяния льдов деревенские собирались на площади, и староста тянул из глиняного кувшина щепку с именем. Та, чьё имя называли, надевала белое платье, которое хранилось в амбаре и пахло мышами, и шла на Скорбный утёс.

Никто не возвращался.

В прошлом году увели Кузнецову дочку. Она была красивая, румяная, пела звонкие песни. Лия помнила, как та шла по главной улице — бледная, с остановившимся взглядом, — а материнский крик стоял такой, что, казалось, даже горы вздрагивали.

— Хорошо, что я в этом году замуж выхожу, — продолжала щебетать Алёна. — Замужних не берут. Да и вообще, говорят, дракон выбирает только чистых. А ты у нас кто? Сирота безродная, можешь и не мечтать.

Она засмеялась, и смех ее колючками разлетелся по пустынному берегу.

Лия промолчала. Она никогда не мечтала. Мечты — это роскошь для тех, у кого есть будущее. А у нее было только сегодня. И сегодня ей нужно было развесить белье, натаскать воды из колодца, начистить картошки, затопить печь и успеть сбегать к старой Меланье за травами, пока та не уснула.

В свои семнадцать Лия выглядела на все тридцать — сутулая, тихая, с глазами цвета осенней травы, в которых давно погас огонь. Волосы вечно спутаны и спрятаны под грязным платком, щеки впалые, ладони шершавые, как кора. Никто не смотрел на нее как на девушку. На нее смотрели как на рабочую скотину.

Тётка говорила: «Ты нахлебница, мы тебя из милости держим». И Лия кивала, зная, что правда в другом: ее держали потому, что чужие руки всегда пригодятся в хозяйстве. А если бы не держали — она бы просто умерла с голоду в какой-нибудь канаве. Или пошла бы на утёс раньше срока.

Вечером, когда солнце окрасило снежные шапки гор в болезненно-розовый цвет, в деревне ударили в колокол.

Звук был низкий, надтреснутый, он плыл над крышами и оседал в груди тяжелым камнем.

Лия в это время возилась в хлеву, подкладывая сено тощей козе. Услышав звон, она замерла, и коза ткнулась влажным носом ей в ладонь, требуя внимания.

— Тсс, — прошептала Лия, прислушиваясь.

Колокол бил ровно три раза. Значит, сбор. Все на площадь.

Она вышла из хлева, отряхивая подол. Сердце билось где-то в горле, хотя какой резон ей бояться? В кувшине лежало пятьдесят щепок. Пятьдесят женских имен от шестнадцати до двадцати лет. Ее имя там тоже было. Тётка, когда переписывали список, скрепя сердце, вписала «Лия, сирота». Потому что правила есть правила.

Но шанс был один к пятидесяти. Почти незаметный.

Она пошла к площади, стараясь держаться в тени заборов.

Площадь гудела. Горели факелы, бросая пляшущие тени на суровые лица мужиков и испуганные глаза баб. Староста, толстый, с багровой физиономией, стоял на возвышении рядом со старым жрецом. Жрец был сморщенный, как печёное яблоко, и пахло от него ладаном и тленом.

— Молчать! — рявкнул староста, и гомон стих.

Жрец поднял руки к небу, что-то забормотал на древнем языке, который никто не понимал, но все боялись. Потом он запустил иссохшую руку в кувшин.

Тишина стала такой плотной, что Лия слышала, как у соседки стучит сердце. Или это у нее самой стучит?

Жрец поводил рукой внутри кувшина, будто выбирая, и вытащил щепку.

В свете факелов он долго всматривался в корявые буквы. Лия увидела, как дёрнулся кадык на его морщинистой шее.

— Лия, — прошамкал он. — Двадцать лет, сирота, проживает в семье плотника Захара.

Имя упало в тишину, как камень в омут.

Все головы повернулись. Лия стояла у заднего забора, и десятки глаз впились в нее — кто с ужасом, кто с облегчением, кто с тупым любопытством. Тётка, стоявшая в первом ряду, издала какой-то сдавленный звук, похожий то ли на всхлип, то ли на вздох облегчения.

— Это ошибка, — вдруг выкрикнула Алёна, выскакивая вперед. Жених дёрнул ее за руку, но она вырвалась. — Она же ничья! Она сирота, она не считается! Она не из нашего рода!

— Молчи, дура! — рявкнул на нее отец, Захар. Он быстро глянул на Лию и отвёл глаза. В этом взгляде было все: и стыд, и страх, и равнодушие.

Староста нахмурился.

— Жребий есть жребий. Боги указали. Кровь не важна, важно девство. Она чиста?

Женщины загомонили, закивали. Какая там чистота, когда она пасла коз и таскала воду, у нее и мужика-то отродясь не было, замарашка.

— Значит, завтра на рассвете проводим, — подвел черту староста.

Лия стояла, не в силах пошевелиться. В ушах гудело. Тот самый колокол, что бил час назад, теперь звенел у нее в голове.

«Я умру завтра», — пронеслась мысль, удивительно спокойная и ясная.

Она ждала, что нахлынет ужас, что ноги подкосятся, что захочется бежать, кричать, царапаться. Но внутри было пусто. Только легкое, щемящее сожаление о том, что так и не попробовала тёплого хлеба с мёдом, о котором рассказывала заезжая торговка. И о том, что весна в этом году все-таки пришла, а она уже не увидит, как распустятся почки на кривой берёзе за околицей.

Толпа расступилась, пропуская ее. Никто не подошёл, не обнял. Это была плохая примета — трогать обречённую. Только старуха Меланья, та самая знахарка, к которой Лия ходила за травами, вдруг схватила ее за руку. Пальцы у старухи были холодные и цепкие, как птичьи лапки.

— Помни, девочка, — прошептала она, заглядывая Лии в глаза своими бельмастыми глазами. — Дракон — это не всегда смерть. Иногда это дверь. Не зажмуривайся, когда он придёт. Смотри в глаза.

Лия не поняла, что это значит, но кивнула. Меланья отпустила ее и растворилась в толпе быстрее, чем тающий снег.

Ночь Лия провела в хлеву. Тётка не пустила ее в дом, велев собираться с Богом, и чтобы не накликала беду на семью. Белое платье, перешитое из старой простыни, висело на гвозде. Оно было холодное и скользкое на ощупь.

Лия не плакала. Она сидела на охапке соломы, обхватив колени руками, и смотрела, как в щели сарая пробивается лунный свет. Коза рядом вздыхала и жевала свою жвачку. Это было единственное живое существо, которое, кажется, сожалело о том, что она уходит.

Перед рассветом за ней пришли.

Две старухи, повитухи, натянули на нее это дурацкое платье. Холод продирал до костей. Они распустили ей волосы, расчесали колтуны жёстким гребнем, отчего Лии казалось, что с нее сдирают скальп, и надели на голову венок из сухой прошлогодней травы. В руку сунули зажжённую свечу.

— Иди, — сказали они и подтолкнули к двери.

Улица была пуста. Все ставни закрыты. Никто не хотел видеть, как жертва уходит навстречу смерти. Только чья-то собака тявкнула издалека, да ветер гонял по земле позёмку.

Лия пошла. Она миновала околицу, прошла мимо кривой берёзы, оставила позади последние огороды. Тропа вела вверх, в горы, туда, где черной пикой торчал Скорбный утёс. Снег здесь был глубже, идти было тяжело. Тонкие кожаные туфли, выданные для ритуала, промокли мгновенно, ноги потеряли чувствительность.

Рассвет окрасил небо в цвет запёкшейся крови. Лия поднялась на утёс и остановилась.

Внизу, далеко-далеко, чернела полоской деревня. Там дымили трубы, там просыпались люди, которые будут жить дальше. Там осталась тётка, которая уже делит ее закуток, и коза, которую теперь будет доить кто-то другой.

Впереди был только камень и пустота.

Она ждала.

Никто не знал, как именно является Дракон. Одни говорили — из туч, другие — из расщелины в скале. Лия просто стояла, и платье ее трепал ветер, а свеча давно погасла, рассыпав последний пепел ей на руку.

Тишина давила.

А потом земля дрогнула.

Легко, едва заметно, как если бы под толщей камня вздохнуло огромное существо.

Лия подняла голову.

Солнце уже показало край над горами, но свет вдруг померк. Нет, не померк — его заслонила тень. Огромная тень упала на утёс, накрывая Лию с головой. В воздухе запахло грозой и гарью. Запахло чем-то первобытным, древним, от чего кровь в жилах должна была застыть.

Лия вспомнила слова Меланьи: «Не зажмуривайся».

Сердце колотилось так, что ребра трещали, но она заставила себя смотреть вверх, откуда надвигалась тьма. Глаза слезились от ветра, но она не моргала.

Тень уплотнилась, сгустилась в одну точку прямо перед ней, на краю утёса. Воздух задрожал, пошёл рябью, как вода в летний полдень. Лия отшатнулась, но ноги не слушались. Она видела, как из этой дрожащей пелены проявляется фигура.

Но это не было чудовищем с чешуёй и клыками.

Сначала она увидела руки. Сильные, бледные, мужские руки. Потом — широкие плечи, прикрытые чем-то темным, похожим на сгоревший шёлк. Потом — лицо.

Это было лицо, которое могло принадлежать либо богу, либо падшему ангелу. Острые скулы, тонкие, почти женственные губы, и глаза. Глаза, в которых полыхал огонь. Самый настоящий, живой огонь янтарного цвета, с вертикальными, кошачьими зрачками.

Перед ней стоял юноша. Его черные волосы развевались на ветру, хотя ветра не было. Он был прекрасен настолько, что это причиняло боль. И он смотрел на Лию не как на еду.

Он смотрел на нее с недоумением, смешанным с чем-то очень древним и очень усталым.

— Ты не кричишь, — сказал он. Голос его обжёг, прошёлся бархатным пламенем по коже.

Лия открыла рот, но звука не вышло. Она перевела взгляд ниже, на его грудь, и увидела, что кожа его покрыта едва заметным узором — тонкой, словно выжженной паутинкой чешуи, которая вспыхивала и гасла в такт дыханию.

— Ты… дракон? — спросила она. Голос прозвучал хрипло и сипло, но удивительно спокойно.

— Эйтан, — поправил он, делая шаг к ней. — Меня зовут Эйтан. И я ждал тебя очень, очень долго.

ГЛАВА 2: Тот, кто помнит пламя

Лия смотрела на него и не могла пошевелиться.

Ветер трепал подол ее дурацкого белого платья, бросал в лицо колючую снежную крупу, но она не чувствовала холода. Только жар, исходящий от него, — сухой, обжигающий, проникающий под кожу, словно она стояла слишком близко к раскалённой печи.

Эйтан.

Имя упало в ее сознание, как искра в сухую траву.

— Ты… — она сглотнула, пытаясь собрать мысли воедино. — Ты должен меня убить.

Это не было вопросом. Это была констатация факта, единственная истина, которую она знала о мире с самого детства. Дракон приходит за жертвой. Дракон забирает девушку. Девушка не возвращается.

Эйтан склонил голову набок, и в этом движении промелькнуло что-то нечеловеческое — слишком плавное, слишком текучее для обычного тела. Огонь в его глазах пульсировал в такт сердцебиению, которого Лия не слышала, но почему-то чувствовала.

— Убить? — переспросил он, и в голосе его проскользнула горькая усмешка. — Я убивал. Сто лет. Двести. Я перестал считать после первой тысячи.

Лия моргнула.

Тысяча лет?

Он выглядел на двадцать, от силы на двадцать пять. Но узор на его коже — чешуйчатая вязь, мерцающая в утреннем свете, — говорил о чем-то древнем, вышедшем из тех времён, когда эти горы были еще молоды, а на месте деревни шумело море.

— Тогда зачем? — выдохнула она. — Зачем ты забирал их? Зачем я здесь?

Вопрос повис в воздухе. Эйтан отвёл взгляд, посмотрел куда-то вдаль, туда, где внизу чернела деревня. Солнце уже поднялось выше, и лучи его золотили снежные шапки, но до утёса свет почти не доходил — слишком много тени от скал, слишком глубоко запрятано это место.

— Я не забирал, — тихо сказал он. — Я принимал.

Лия не поняла.

— Это одно и то же.

— Нет. — Он резко обернулся, и пламя в его глазах полыхнуло ярче. — Когда забирают — крадут. Когда принимают — дают. Мне не нужна была их смерть. Мне нужна была…

Он осёкся, сжал челюсть так, что желваки заходили под бледной кожей.

— Что? — Лия сделала шаг вперед. Страх отступил, сменился чем-то другим. Любопытством? Отчаянием? Ей было все равно. Она уже мертва, по крайней мере для тех, кто остался внизу. Значит, может позволить себе задавать вопросы. — Что тебе было нужно?

Эйтан посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. От этого взгляда по спине побежали мурашки, но не холодные — горячие, как если бы он касался ее не глазами, а пальцами.

— Ты правда хочешь знать? — спросил он. — Или просто тянешь время перед смертью?

— Я не боюсь смерти, — ответила Лия, и это было чистой правдой. — Я никогда не боялась. Бояться можно только того, что любишь. А я не люблю эту жизнь.

Она сама не поняла, зачем сказала это. Вырвалось само, выплеснулось наружу, как вода из переполненного ведра. Стыдно не было. Перед кем стыдиться? Перед чудовищем, которое может испепелить ее одним взглядом?

Эйтан молчал долго. Так долго, что Лия начала думать, не обидела ли она его. Но потом он сделал то, чего она никак не ожидала.

Он улыбнулся.

Улыбка изменила его лицо до неузнаваемости. Исчезла вековая усталость, исчезла отстранённость. Перед ней стоял просто юноша — красивый, почти до боли, но живой. Настоящий.

— Ты первая, кто сказал мне это, — произнес он. — За сотни лет — первая.

— Сказала что?

— Что не боится. — Он шагнул ближе. Теперь между ними было не больше метра. Лия чувствовала жар, исходящий от его тела, видела, как воздух вокруг него дрожит. — Они все боялись. Кричали, плакали, молили. Некоторые пытались бежать, прыгали с утёса, разбивались о скалы. А некоторые… некоторые смотрели на меня с такой ненавистью, что я чувствовал ее, как ожог. Но ты…

Он протянул руку и коснулся ее щеки.

Прикосновение обожгло. Но не больно — странно, сладко, так, что перехватило дыхание. Лия дёрнулась, но не отстранилась. Ладонь его была горячей, почти обжигающей, но кожа оставалась целой. Она чувствовала под пальцами шероховатость — те самые чешуйки, что росли на его руке, начинаясь от запястья и уходя под рукав.

— Ты смотришь на меня, — тихо сказал он. — Не сквозь. Не с ужасом. Ты видишь меня.

— А что я должна видеть? — прошептала Лия.

— Чудовище.

Она покачала головой. Движение вышло неуклюжим, потому что его ладонь все еще лежала на ее щеке, и мыслей в голове не осталось — только этот жар, только этот запах грозы и дыма.

— Чудовища не улыбаются, — сказала она. — И не спрашивают. Они просто берут.

Эйтан убрал руку, и Лия едва не задохнулась от внезапной потери тепла. Холод моментально вцепился в щеку, словно мстя за мгновение неги.

— Ты права, — сказал он, отворачиваясь. — Чудовища не спрашивают. Но я не чудовище. И никогда им не был.

Он отошёл к краю утёса и сел прямо на камень, свесив ноги в пропасть. Обычный человек разбился бы, но он сидел спокойно, глядя вниз, и ветер трепал его черные волосы.

— Садись, — бросил он, не оборачиваясь. — История будет долгой. А ты, кажется, замёрзла.

Лия и правда дрожала. Платье промокло насквозь, туфли давно превратились в ледышки. Она подошла и села рядом — осторожно, стараясь не смотреть вниз, туда, где в туманной дымке угадывались острые зубья скал.

Эйтан молчал, собираясь с мыслями. Лия не торопила. Она смотрела на его профиль — точёный, словно вырезанный искусным мастером из слоновой кости, — и ждала.

— Давным-давно, — начал он, и голос его зазвучал глуше, отстранённее, словно он читал древнюю летопись, — этот мир был другим. Не было ваших деревень, ваших жертвоприношений, вашего страха. Были мы. Драконы.

Он повернул голову, и Лия увидела в его глазах отражение чего-то огромного, ушедшего, оплаканного.

— Мы не были чудовищами. Мы были хранителями. Неба, земли, огня, воды. Каждый клан отвечал за свою стихию. Мой клан — Лунные Драконы — хранил равновесие между светом и тьмой. Мы зажигали луну по ночам, мы будили солнце по утрам. Люди почитали нас. Не боялись — почитали. Приходили за советом, за помощью. Мы были богами, но богами милостивыми.

Лия слушала, затаив дыхание. Сказки. Это звучало как сказки, которые старухи шепчут детям у очага. Но в его голосе была такая боль, такая подлинность, что сомневаться не получалось.

— Что случилось? — спросила она.

— Случилась она. — Губы Эйтана скривились. — Женщина. Маг. Ведьма. Называй как хочешь. Она пришла в наш храм, в наши чертоги под горой. Просила силы. Просила бессмертия. Мой отец, глава клана, отказал. Сказал, что такие дары не для смертных, что это нарушит равновесие.

Он замолчал, и в тишине Лия услышала далёкий гул — то ли ветер выл в расщелинах, то ли земля стонала под толщей камня.

— Тогда она прокляла нас. — Эйтан сжал кулаки, и Лия увидела, как вспыхнул узор на его руках, как жар пошёл волнами от его тела. — Она не умела давать жизнь, но отнимать умела мастерски. Она превратила нас в тени самих себя. Мы больше не могли летать, не могли покидать эти горы. Мы застряли между обликами — людьми и зверями. А чтобы проклятие держалось, чтобы мы не нашли способ снять его, она привязала его к крови.

— К крови? — переспросила Лия.

— Каждый год, когда тает снег, печать проклятия слабеет. И чтобы восстановить ее, нужна жертва. Не моя жертва. Их. — Он кивнул в сторону деревни. — Ваших девушек.

Лия похолодела. Не от холода — от понимания.

— Так это ты? — прошептала она. — Ты их убивал?

— Нет! — Эйтан вскочил, и воздух вокруг него заколебался от жара. — Я никогда не убивал! Проклятие убивало. Оно вытягивало из них жизнь, когда они переступали порог этого утёса. Я был… тюремщиком. Свидетелем. Я смотрел, как они умирают, и ничего не мог сделать.

Он заметался по краю утёса, и Лия испугалась, что он сорвётся. Но драконы, видимо, не падали.

— Я пытался их прогнать. Я являлся им в истинном облике, думал, ужас заставит их бежать. Но они не бежали. Их учили, что бежать — еще страшнее. Что тогда дракон придёт в деревню и сожжёт всех. — Он рассмеялся, и смех был горьким, как полынь. — Я никогда не сжигал деревень. Я вообще не выходил из этих гор. Но люди любят придумывать чудовищ. Это помогает им жить дальше, зная, что они приносят жертву.

Лия молчала. В голове не укладывалось. Все, во что она верила, все, чем пугали детей, все ритуалы, все крики матерей — оказалось ложью? Огромной, многовековой ложью?

— Но зачем? — выдохнула она. — Зачем деревня продолжает это делать? Если ты не трогаешь их, если ты не выходишь…

— Потому что я не один, — перебил Эйтан. Он остановился и посмотрел на нее. Взгляд его был тяжелым, предупреждающим. — Под этими горами спит кое-что похуже меня. Древнее. Злое. Оно питается страхом и смертью. Ритуал жертвоприношения, вера людей в то, что меня нужно ублажать, — все это создаёт энергию. Энергию, которая поддерживает его сон.

— Кого? — Лия встала, забыв о холоде.

Эйтан помолчал. Потом произнес одно слово, от которого у Лии мороз пошёл по коже, хотя она стояла рядом с живым огнём:

— Хаос.

Тишина повисла между ними, тяжелая, как камень.

А потом земля снова дрогнула. Сильнее, чем в первый раз. Лия пошатнулась, едва не упала, но Эйтан подхватил ее, прижал к себе. Жар его тела обжёг даже сквозь мокрую ткань.

— Просыпается, — прошептал он, глядя куда-то вглубь гор. — Чувствует, что жертва не принесена.

— Но я здесь, — сказала Лия. — Я пришла.

— Ты пришла, но ты жива. — Эйтан посмотрел на нее сверху вниз, и в глазах его плескалось что-то странное — надежда, смешанная со страхом. — Это впервые за сотни лет. Кто-то переступил порог утёса и не умер. Кто-то смотрит на меня и не кричит.

Он отпустил ее, отступил на шаг.

— Ты особенная, Лия. Я чувствую это. В твоей крови есть что-то… древнее. То, чего не было в других.

Лия покачала головой.

— Я никто. Сирота. Приёмыши. У меня нет рода.

— Есть. — Голос Эйтана прозвучал твёрдо, как удар молота. — Просто ты о нем не знаешь. Но проклятие знает. Оно пропустило тебя. Оно не тронуло тебя, когда ты ступила на этот камень.

Лия вспомнила. Она действительно не чувствовала ничего особенного, когда шла сюда. Только холод и усталость. Ни боли, ни слабости, ни того ужаса, который, по рассказам, охватывал жертв перед смертью.

— Что это значит? — спросила она.

Эйтан посмотрел на нее долгим взглядом. Потом протянул руку.

— Пойдём со мной. Вниз, в чертоги. Там хранятся летописи моего клана. Там есть ответы. Я искал их сотни лет, но мне не хватало ключа. Кажется, этот ключ — ты.

Лия смотрела на его руку. Ладонь была широкой, горячей, с длинными пальцами и той самой чешуйчатой вязью, что тянулась от запястья.

Там, внизу, ждала неизвестность. Там, возможно, ждала смерть — настоящая, без права на возвращение. А здесь, наверху, ее ждала деревня, где она была никем, где ее уже оплакали и забыли.

Выбор был очевиден.

Лия вложила свою ледяную ладонь в его горячую руку.

— Я пойду, — сказала она.

Эйтан улыбнулся — той самой улыбкой, что превращала его из древнего чудовища в живого юношу.

— Держись крепче, — предупредил он. — Будет страшно.

— Я не боюсь, — ответила Лия. И в этот раз она действительно не боялась.

Эйтан сжал ее пальцы, шагнул к краю утёса и потянул ее за собой в пропасть.

Воздух взорвался криком, но это был не ее крик. Это был ветер, завывающий в ушах, это была земля, уходящая из-под ног, это было падение в бесконечность, которое вдруг остановилось.

Они не разбились.

Они парили.

Точнее, парил Эйтан, а Лия висела в его руках, прижатая к его груди, и с ужасом смотрела, как из его спины разворачиваются крылья.

Огромные, перепончатые, сотканные из тени и пламени. Они ударили по воздуху, замедляя падение, и Лия поняла, что никогда в жизни не видела ничего прекраснее и страшнее одновременно.

— Не смотри вниз, — шепнул Эйтан ей на ухо. — Смотри на меня.

Она посмотрела.

В его глазах горел огонь. И в этом огне она вдруг увидела свое отражение — не замухрышку в мокром платье, не сироту без рода и племени, а девушку, в чьей крови пульсировал древний свет.

А потом тьма сомкнулась вокруг них, и они нырнули в недра горы.

ГЛАВА 3: Чертоги памяти

Тьма была не просто отсутствием света. Она была живой.

Лия чувствовала, как она обтекает ее тело, касается лица невидимыми пальцами, шепчет что-то на древнем, забытом языке. Она прижималась к Эйтану, вцепившись в его одежду так, словно от этого зависела ее жизнь, и только жар его тела напоминал, что она все еще существует, все еще дышит.

— Не бойся, — голос Эйтана прозвучал глухо, отражаясь от невидимых стен. — Это просто защита. Чертоги не любят чужаков.

— Я думала, мы летим вниз, — выдохнула Лия, чувствуя, что под ногами наконец-то появилась твёрдая поверхность. — А мы уже… где мы?

— Внутри.

Эйтан щёлкнул пальцами, и вспыхнул свет.

Не факел, не свеча — огонь, родившийся прямо из воздуха, из его ладони. Он взлетел вверх, распался на десятки маленьких искр, и каждая искра нашла свое место — на стенах, в углублениях, в каменных чашах, что стояли вдоль невидимого до этого коридора.

Лия ахнула.

Они стояли в зале. Нет, не в зале — в соборе. Огромном, вырубленном прямо в толще горы, с потолком, теряющимся где-то в вышине. Стены были покрыты резьбой — такой искусной, такой детальной, что казалось, изображения вот-вот оживут. Драконы, люди, деревья, звезды — все переплеталось в единый узор, рассказывающий историю, которую Лия не умела читать.

— Это летописи, — пояснил Эйтан, жестом приглашая ее идти за ним. — История моего клана. Каждый правитель, каждое событие, каждая битва. Мы высекали их в камне, чтобы память жила вечно.

Лия шла медленно, касаясь пальцами холодных стен. Под руками она чувствовала тепло — странно, камень должен быть ледяным, но здесь он дышал, пульсировал, словно живой организм.

— Здесь красиво, — прошептала она, и эхо подхватило ее голос, понесло ввысь, к невидимому куполу.

— Здесь мертво, — ответил Эйтан. Голос его звучал глухо. — Раньше здесь жили сотни драконов. Зал наполнялся смехом, музыкой, с