Оглавление

Глава 1

— Это неслыханно! Это не может быть законно! Я не согласен с принятым решением! — Князь Диверий, высокий, крепко сложенный молодой мужчина, сотрясал воздух, в кабинете правителя, громкими возгласами. Его вертикальные зрачки, окруженные лимонной радужкой, метали молнии. Он был чистокровным Драго, (как и правитель Товоконий и его юная дочь — прекрасная принцесса Измульдина) и искренне считал, что их Союз Нежности с принцессой — это дело решенное. Произошедшее днем на террасе дворца повергло Диверия в шок, затем вызвало неистовую ярость. Принцесса выбрала другого. И кого!

— И ты собираешься так запросто принять их Союз с каким-то портовым воришкой?! Отдать ему принцессу?? Передать стол правления его потомку?? Это неслыханно! Это не может быть законно! Я не согласен с принятым решением! — Князь мерил кабинет короля нервными шагами.

— Их объединило Большое Чувство, Диверий. Союз был публично заключен, ты видел ритуал. Все видели. Этот обряд — не просто формальность. Их Духи теперь связаны. — Товоконий спокойно поглаживал свою густую снежно-седую бороду. — Я понимаю причину твоего негодования, князь. Но счастье моей дочери для меня важнее всего. Она выбрала другого. Просто смирись с этим. Нельзя повернуть время вспять и насильно заставить Измульдину быть с тобой. Мы должны дать судьбе свершиться. Все происходит как должно.

— Мы должны немедленно созвать Совет Хранителей, позвать Кошкоклан и, если понадобиться, даже разыскать Воронителей. Следует отыскать способ расторгнуть ЭТОТ союз! Должен быть способ! Ты же понимаешь, чем это чревато? Стол Правления будет передан другому Роду. Драго правили Долиной со времен изгнания ликантропов. И не просто так. А теперь, ты согласен вот так запросто передать Долину Роду, который и вполовину не так силен, как наш. Будь это ворон, или кот… Да хотя бы кто-то из львостаи…

Товоконию наскучило выслушивать истерику своего честолюбивого племянника. Как бы дорог он не был, старому королю, недальновидность и глупость князя, его самодурство и эгоизм, порой выходили за любые границы. Этого правитель не мог отрицать и тем более, не смел навязывать дочери Диверия в женихи.

— Я приказываю оставить Измульдину и ее Супруга в покое. Я уже назначил день Коронации. Она состоится двадцать второго дня месяца Листьепада. Они взойдут к Столу Правления, как полноправные правители Долиной Аду, хочешь ты того или нет. А их потомки будут наследниками, независимо от того, будут они обладать Духом Драго или пойдут в отца.

— А я требую созвать Совет! — Сорвался на крик Диверий, разозленный спокойным и повелительным тоном Товокония. — Передавать Стол Правления в руки простолюдину! По капризу какой-то соплячки! Это возмутительно! Ни один вменяемый правитель не будет рисковать судьбой своего народа, в услужение личным капризам или прихотям своих родственников! Возможно, ты просто спятил на старости лет, Товоконий! — Диверий стукнул по массивному столу, за которым сидел правитель, и прошипел, не отрывая глаз от постепенно темнеющего лица старого Драго: — Возможно, пора заменить правителя решением Совета.

— Убирайся! — Резко, но тихо ответил Товоконий, не посчитавший нужным отвечать на подобную провокацию, и подавивший, поднимавшуюся в нем волну гнева. — Поди проветри голову, в ней творится невесть что! И не забывай: Стол Правления принадлежит мне последние семьдесят хит не просто так! Ты, может, и молод, но никогда и близко не сравнишься со мной или моей дочерью, ни в знаниях, ни в Магии. И ее потомки будут могущественнее тебя. Даже прижитые с кем-то из рода крысоборотней или воробушков. Единственные причины, по которым я не сотру тебя в порошок прямо сейчас — это уважение к памяти о твоих родителях и вера в то, что в глубине твоего Духа, за туманом оскорбленного честолюбия, жаждой власти и ущемленной мужской гордостью, там глубоко, ты все еще тот славный парень, которого я когда-то взрастил. А теперь пошел вон, пока я не передумал. — Тяжелое кресло издало жалобный скрип. Товоконий поднялся во весь рост над столом, и за спиной его, заполнив весь кабинет своим размахом, расправились мощные драконьи крылья.

Униженный и отвергнутый Диверий выбежал из кабинета, размашисто захлопнув дверь.

****

Покинув Цкенод, Диверий решил направиться во Фрикайленд. Солнце, едва выпустило свои лучи из-за горизонта, и постепенно освещало мир, согревая теплом. Но оно не могло пробиться ни к Духу, ни к мыслям озлобленного князя. Все участники Совета отвергли его предложение о насильном расторжении Союза принцессы и все, как один, приняли сторону Товокония. Тогда, Диверий решил сам найти способ предотвращения катастрофы, как он это видел: восхождение к Столу Правления простолюдина. Наверняка, в своде законов, об этом что-нибудь написано. А, может, и о том, как разделить соединенные Союзом Нежности Духи. Добыть такую информацию можно было только в легендарных древних Библиотеках Фрикайленда. Если он найдет там нужные сводки законов, совет будет вынужден им следовать. Авторитет старинных магических писаний, которые являли Библиотеки, в глазах Хранителей и правителей во все времена был нерушим. Диверий же, ни секунды не сомневался в своей правоте. Он считал, что Товоконий, с возвращением принцессы из университета, превратился в мягкотелого старика, окончательно выжил из ума, и бездумно потакал глупым капризам избалованной дочери.

Диверий отправился верхом. Он решил не использовать свои драконьи крылья, чтобы не привлекать лишнего внимания. Да и Дух его никогда не был особо силен, неизвестно, хватило бы ему времени, в обличии Дракона, для такого дальнего перелета. Даже его верный скакун, за резвость и вороную масть прозванный Штормом, порядком устал, когда они добрались до места.

По мере его приближения к университету, погода менялась. Фрикайленд встретил князя совсем пасмурным небом. Свинцовые тучи тяжело нависали над башнями громоздкого старинного строения, животами цепляясь за их острые шпили. Защитное заклятие пропускало на территорию университета только его преподавателей и студентов, а также, любого представителя рода Драго — одна из многочисленных привилегий правящего Клана.

Стоило князю спешиться, как узду мягко забрали из его рук, невидимые глазу услужники, и Шторм послушно двинулся в стойло, радостно предвкушая и заботливую чистку, и сытый крепкий сон. Пристегиваемый своей злобой и честолюбием, но поясняющий, все свои действия и мысли исключительно благородными мотивами, Диверий сразу направился из холла к спуску в библиотеки. В университете было пусто. Такой испокон веков была философия его существования — все: и обитатели, и гости, попадали здесь под заклятие уединения и оставались невидимыми друг для друга. По плохо освещенному и насквозь отсыревшему коридору, князь приблизился к видневшемуся в полу зеву бездонного круглого колодца, в который спускалась крутая спиральная лестница. Он помнил это место очень смутно: всего один раз он был тут, еще ребенком, с родителями, во время экскурсии для будущего студента. Тогда юная волшебница, указав на эту лестницу, торжественно сообщила, что это вход в те самые, священные легендарные подземные библиотеки Фрикайленда. Всеведающие и вездесущие. Место концентрации самой чистой и самой первозданной Магии Долины. Но в сами библиотеки они не спускались. Потому что он испугался и разревелся, и его поскорее увели. Сейчас, стоя перед крутым спуском в неведомое, уже взрослым сильным мужчиной, Диверий, все же, снова ощутил на мгновение нервный холодок, пробежавший по загривку. Князь откинул плащ на плечо, отдернул край кожаной куртки. Он больше не мальчишка. На кону судьба всей Долины. А главное — его судьба!

Осмотревшись, Диверий не увидел ни одного переносного факела, чтобы осветить спуск.

— Ну что ж, пойду на ощупь! — Он решительно двинулся ко входу.

Но, стоило ему ступить на первую ступень, факел, висящий чуть дальше на стене, неожиданно вспыхнул холодным голубым пламенем. И по мере спуска Диверия, они загорались один за одним, освещая путь вниз, неприветливым ледяным светом, и тут же затухали, оказавшись за спиной гостя. Постепенно запах сырости сменился тонким ароматом иланг-иланга и сирени.

Оставив позади последнюю ступень, князь оказался перед тяжелой завесой, из изумрудного бархата, за которой был вход в просторную круглую комнату. Ярко освещенную, хоть источник света было и не разглядеть, и сплошь, по всем стенам, заставленную книжными шкафами. Из комнаты, широко распахнутые высокие двери вели к бесконечным стеллажам миллиардов книжных полок, которые уходили ввысь и в глубину одинаково далеко, постепенно растворяясь в темноте. Если читатель, в своих поисках, углублялся в эти дебри, то за ним медленно плыл в воздухе голубоватый огонек. В центре комнаты стоял крепкий и приземистый дубовый стол, обтянутый травяного оттенка бархатом, таким же травяным был ковер, в котором буквально утопали стопы Диверия — таким он был толстым и пушистым. Настолько же и пыльным. Густой запах ароматического масла, с яркими нотами иланг-иланга и сирени, плотно переплетался с ароматом древней магической книжной пыли. Князю рассказывали, что библиотеки сами являли книги, которые считали необходимыми для читателей, переступавших их порог. Книга, с ответом на волнующие Диверия вопросы, должна была просто лежать на этом самом дубовом столе, когда он вошел в комнату. Но там было пусто.

Князь замер в недоумении. Он рассчитывал на помощь Древней Магии Долины, в устранении вопиющей, по его мнению, несправедливости. «Возможно, я что-то не точно помню и к библиотекам надо как-то обратиться…» — Подумал он, рассеянно оглядываясь.

— Я хочу узнать… — Голос прозвучал как-то робко, и князь поперхнулся на полуслове. Он взял себя в руки, прочистил горло и, решительно, почти повелительно, обратился в пространство перед собой. — Я князь Диверий, и я ищу информацию о законах Сочетания Союзом Нежности Монарших Особ, а также о способах расторжения этих союзов.

Стол все так же пустовал. Ничего не происходило. Князь кожей ощутил, как библиотеки насмешливо игнорируют сам факт его присутствия. Всеведающие и вездесущие! Еще какое-то время Диверий ждал, нервно барабаня пальцами по бархатной обивке стола, внутри бурлила злоба и обида. Теперь к этим чувствам начала примешиваться растерянность. Даже бесплотные духи библиотек унижали его и потешались над ним! И идти за помощью было больше некуда, негде найти единомышленников. Диверий, в сердцах, обрушил на травяно-изумрудную столешницу оба кулака, и бархат обивки, тут же, мягко проглотил звук удара, не нарушив священной тишины Библиотек. Никогда раньше отчаяние и злость не кипели в князе с такой силой. Он поднял голову и увидел в проеме высоких распахнутых дверей, как из глубокой тени удаляющихся стеллажей с книгами, к нему стремительно приближался одинокий голубой огонек. Он не знал, что все эти его сильные негативные чувства подействовали как самый настоящий магнит. Силуэт постепенно проступал, походя на черную непроглядную тень, которая поглощала падающий на нее свет. Но вот оптическая иллюзия отступила, и перед Диверием оказался мужчина, облаченный в исключительно черные одеяния. Глаза его сверкали, он радостно, но недобро, улыбался, потирая одной рукой с узловатыми крючковатыми пальцами другую. Нос был острым и длинным, с крючковатым кончиком, нависающим над верхней губой. И первым порывом князя была мысль убраться, как можно дальше, от этого странного и мрачного типа.

— Не торопитесь уходить, князь. — Бархатным и мягким, словно тот же ковер под ногами, голосом начал незнакомец. — Скорее всего, я могу быть вам полезен. — Он подобострастно склонил голову перед Диверием. Уязвленные гордость и честолюбие князя не давали покоя. Драго недоверчиво осматривал неизвестного, подыскивая другие варианты. Других не было. Потому князь внимательнее присмотрелся к мужчине. «Наверняка местный, видимо маг. Может он действительно окажется полезен? Расскажет, как пользоваться этими Библиотеками, или сам найдет нужные мне своды законов?» В конце концов, возможность получить помощь служащего университета даже принесла князю облегчение.

— Кто ты и как ты можешь быть мне полезен? — Выпрямив осанку и подняв подбородок, небрежно бросил Диверий.

«Максимально банальная и примитивная уловка, и всегда работает… Хочешь заполучить кого-то в должники — убеди его что собираешься служить ему.» — Подумал незнакомец в черном, и ответил:

— Меня зовут Юсый, Карилий Юсый, ваша светлость… Я местный волшебник, Маг и сторожила Библиотек с незапамятных времен… — Все это Юсый боголепно бормотал, не понимая головы, при этом тихо ухмыляясь легкости, с которой сегодня он заполучит лакомый кусок. — Библиотеки прислали меня из другого конца читального зала.

— Так значит персональный советник. О такой услуге мне не рассказывали. -Диверий довольно хмыкнул.

Он нашел подтверждение своего недовольства. Библиотеки поддержали его. И еще как! Не просто книгой или запиской — они прислали ему древнего и сильного волшебника. Не надейся, Совет Хранителей! Этому Союзу не бывать!

— Как бы персональный советник… Да. — Мягко вторил ему Юсый. — Что же, выходит, вы ищите способ разорвать Союз Нежности принцессы и этого… — Он мгновение помедлил, выуживая нужные слова из мыслей самого Диверия. — Портового воришки?

Диверий довольно оскалился. Ублажать тщеславие власть имущих — в этом искусстве Юсыю не было равных.

— Да, я считаю этот союз незаконным и хочу получить тому документальное подтверждение. Чтобы его аннулировать и бросить щенка гнить в темнице Кастельбельвера. — Князь подумал, что с удовольствием бы сейчас присел. Наконец, сказалась усталость от долгого путешествия верхом.

Следуя повелению легкого жеста Юсыя, возле стола появилось два кресла, и Диверий, искренне обрадовавшись, устроился в одном из них, жестом приглашая мага занять второе. Тот робко стоял, как бы ожидая разрешения присоединиться к монаршей особе, и радостно его принял. Можно было продолжить разговор.

— Увы, Союз Нежности между принцессой и этим щенком заключен абсолютно законно, на основе редкого Большого Чувства. Их Духи объединены Древними Магиями Долины навсегда. И расторгнуть его, без искреннего желания хотя бы одного из них — невозможно. — Тихо отчеканил маг, и тут же поднял глаза на князя.

От неожиданности Диверий, который счел что все уже решено и остались формальности, опешил. Юсый чувствовал на вкус его пульсирующую злобу, заполняющую пространство вокруг. Он смаковал.

— Что за шутки? Зачем ты мне морочишь голову? Тебя прислали Библиотеки, потому что мне нужна информация!

— Прислали, сообщить что это невозможно. Ни одним законным способом. — Юсый немного подался вперед, и заговорчески продолжил. — Но вполне исполнимо, более-менее незаконным… Я очень сильный Маг, я могу обходить даже некоторые законы Магии, уж тем более — законы териантропов.– Глаза его снова блеснули.

Диверий не был глупцом. Он прекрасно понимал, что за этим следует.

— И какова твоя цена? — Сразу перейти к делу было проще для всех. Князь не любил долго растягивать и расшаркиваться, тем более с такими лизоблюдами.

— Я могу наделить Вас сверхмощными способностями и знаниями, необходимыми для совершения желанного. Вам, всего-то, надо согласиться принять в себя Темную Сущность. — Юсый постарался звучать максимально буднично, но голос предательски дрогнул: заполучить носителем Драго — это было бы потрясающим успехом.

Но Диверий категорически замотал головой, даже выставив вперед руку.

— Ну уж нет, никого в меня подселять не надо. На подобное я никогда не соглашусь. Я не очень силен в магии и никогда не хотел быть. Мне, ни ваши умения, ни ваши знания не интересны. Я — государственный служащий, практичный политик. Мне нужно, чтобы у Стола Правления были великие умы, а не великие, но непонятные и неконтролируемые, силы.

Юсый от досады даже клацнул зубами, как акула, вслед ускользнувшей из-под самого носа, добыче. С минуту он сидел молча, сосредоточенно размышляя, сгорбившись и погрузившись в себя. Но потом, снова просиял лебезящей улыбкой.

— Я могу выполнить всю работу сам, конечно… И к Столу Правления придете Вы — великий ум, которого заслуживает Долина. Но закон Магов гласит, что каждый труд должен быть оплачен соразмерно. А это Много, Много труда… — Он снова помедлил.

— Называй свою цену! -Рявкнул, готовый уже почти на все, Диверий.

На столе, повинуясь следующему жесту Юсыя, появилась чернильница, ручка с серебряным пером и плотный пергамент, поеденный по краю временем и книжными червями.

— Извольте: максимально базовый договор… — Маг взял пергамент, испещренный сотнями строк, выполненных мелкими и витиеватыми буквами. Крупно значились имена и титулы князя и Юсыя, а также слова «успешное выполнение задания магом, максимально длительный срок, добровольное согласие обеих сторон»… Там и тут, тыкая желтым когтем в текст, Юсый старательно бегло и максимально невнятно пояснил: — Согласно оному контракту, я занимаюсь Вашим вопросом и, исключительно взамен на его успешное решение в кратчайшие допустимые сроки, Вы становитесь моим покровителем, вследствие чего, на свое усмотрение, способствуете мне в возникающих трудностях, или помогаете по мере поступления от меня незначительных просьб…

Диверий подписал бы сейчас что угодно. Мысль о безродном супруге принцессы, готовящемся ступить к Столу Правления, распирала его изнутри, накаляя внутренности и мозг только ненавистью и отупляющей злостью. Он взял серебряное перо, но чернильница оказалась пуста. Князь раздраженно глянул на Юсыя.

— Простите, формальности. Тут все по классике… Извольте. — Маг поместил указательный палец князя на маленький шип, выступающий из ручки, укол — и по тонкому желобу кровь Диверия заструилась в перо, неаккуратно капнув на пергамент. — Вот тут. — Все тем же желтым корявым когтем, Юсый указал, где ставить подпись. Диверий небрежно махнул пером росчерк. Тонкие линии занялись голубым пламенем, стоило ему закончить. Юсый улыбнулся, больше не лебезяще, но хищно и триумфально.

— Да будет так. — Он вдруг вырос, сделался страшным, крючковатым, угловатым. Воровато оглянувшись, Юсый, длинными пальцами свернул контракт в трубочку, и быстрым движением спрятал в складках своего темного балахона, больше похожего на огромные сложенные черные крылья.

— До встречи! — Выкрикнул Маг и исчез, сопровождаемый холодным раскатистым хохотом. Диверий вжался в кресло. К своему стыду, он испугался до колких мурашек, совершенно обычным, мальчишечьим, образом. Придя в себя, князь поторопился прочь из странного места. Никогда не нравились ему ни Магии, ни расположенные к ним териантропы! Но, в целом, он решил, что все сложилось хорошо.

****

На обратном пути, Диверий не ощущал себя настолько довольным, как накануне. И даже, не столько оттого, что заключил сомнительный контракт, подписав его кровью. Большей частью, его досада была вызвана тем, что весь этот Маг Карилий Юсый, и все его поведение, и сам вид его, не оставляли серьезного впечатления. Князь, так долго сам себя разубеждал в деловитости Юсыя, что вконец перестал верить, совершенно искренне решив, что это был какой-то глупый розыгрыш, проявление местного, специфического, чувства юмора обитателей Фрикайленда.

Неожиданно, резко прервав размышления наездника, Шторм шарахнулся и встал на дыбы, пронзительно заржав. Диверий чудом удержался в седле. Чем-то, до невозможного сильно напуганный жеребец, рванул с места ускоряющимся галопом. Все попытки князя успокоить лошадь терпели крах. Шторм, совершенно не слушал его, не слышал, не чувствовал его команд, подаваемых голосом и жестами. Казалось, он бежал от самой смерти. Но на деле, вышло, наоборот, — Шторм несся прямо в ее объятия. Ветки деревьев хлестали лицо князя, царапая и ослепляя, дороги было не разобрать, коня не направить и не усмирить. Вдалеке, на тропе, прямо на их пути, показался силуэт. Сумасшедшим галопом, невидящий ничего перед собой, совершенно ошалелый скакун, стремительно приближался к этой фигуре. Князь что есть сил закричал:

— Посторонись! В сторону!!

Но силуэт только четче проступал по мере приближения. Стояла женщина. Стояла совершенно неподвижно. Столкновения было не избежать. Диверий ничего не мог поделать. Он крепче стиснул в руках узду, пригнулся поближе к холке своего любимого скакуна, и зажмурился.

Издав дикий, почти териантроповский вопль, живное снова вскинулось на дыбы, резко затормозив прямо перед стоящей на тропе женщиной, и пало ниц. Без духа. Бедного Шторма ужалила черная гадюка. Змея, невероятно редкая в Долине, обладающая смертоносным ядом. Он сначала испугался боли от самого укуса, а потом, от его скорого бега, яд втрое быстрее распространился по крови, и умертвил его.

Но на этом неприятности только начинались. Падая, великолепный, вороной, и уже бездыханный, верный друг князя, придавил своего владельца. Массивная туша скакуна, верой и правдой служившего ему столь долгие хиты, раздробила правое бедро потомственного Драго. Боль была невыносимая. Остановившая Шторма женщина, в длинном плаще, песочном на вид и на ощупь, двинулась в его сторону. Вокруг, все еще, столбом стояла пыль, поднятая копытами жеребца. От боли в бедре кружилась голова. «Товоконий и придворные наверняка будут меня искать», — промелькнула мысль… Самому из-под мертвой лошади было никак не выбраться… «Кто это? «… Она откинула капюшон и обратила к князю пару сияющих фиалковых глаз, согретых закатным солнцем и улыбкой. Золотые кудри падали на лицо молодой женщины, и игравшие в них лучи садящегося солнца, придавали образу неземное сияние.

— Не волнуйся, я помогу тебе… — тихо произнесла она, стараясь столкнуть тушу мертвого жеребца. Сил ей явно не доставало. Она склонилась над пребывающим в шоке Диверием. Он пытался высвободится, нервно дергаясь из стороны в сторону, подвывая от боли и бессилия. В этом состоянии, он ни за что не смог бы обернуться. Ее горячая, немного влажная ладонь, погладила лоб. Она взяла его лицо в руки, ловя мечущийся взгляд.– Успокойся, князь. Смотри на меня, смотри на меня. Вот так. Слушай мой голос. Я помогу тебе. Только успокойся. — Диверий послушно прекратил метания, все еще подвывая и постанывая. Женщина достала пузырек, с ярко-алой жидкостью, из нагрудного кармана. — Выпей. — Откупорив, она поднесла пузырек к губам князя, перемазанным пылью и запекшейся кровью. Резкий незнакомый запах заставил его сначала отвернуться. Диверий был почти в бреду от боли. — Пей! — Повелительно скомандовала женщина, и он открыл рот. Влитая жидкость мгновенно одурманила князя, боль сразу начала отдаляться и затихать. Затягиваемый туманом зелья Диверий, видел, как женщина взвилась ввысь и, подняв за собой маленький песчаный вихрь, приземлилась перед ним на мягкие лапы, обернувшись большой Песчаной Львицей. Шерсть золотилась на свету закатной зари. Диверий искренне восхитился грацией Львицы, не в силах отвести завороженный взгляд. Она оттащила в сторону мертвого Шторма, бережно взяла князя за шиворот кожаной куртки, и осторожно забросила на свою широкую спину. От Львицы пахло теплым золотистым песком и совсем тонко — шалфеем. Диверию показалось, что боль в ноге прошла полностью — на самом деле она просто вышла за пределы доступных териантропу чувств. Еще мгновение он блаженно вдыхал тепло своей спасительницы, прежде чем сознание окончательно покинуло его.

Ее небольшая хижина примостилась у самого края деревеньки Львостаи. Диверий открыл глаза, словно в середине крепкого сна, до конца не просыпаясь. Внутри хижины было очень уютно и опрятно. Пахло фиалками.

— Я живу одна, — подтвердила догадки Диверия женщина, протягивая ему чашу, с настоем из целебных травеньев.– Меня зовут Неония. Я Пророчица и Целебница Львостаи, на востоке от Цкенода. Рада приветствовать великого князя Диверия, приемного сына правителя Товокония, в наших краях. — Согласно этикету, следовало склонить голову, но Львица ограничилась легким кивком.

— Откуда ты узнала кто я? — Удивился Диверий, нашаривая губами край чаши. Чистый вкус терпкого напитка, ни грязи, ни крови — она умыла его лицо, и обтерла тело. Сонный дурман постепенно рассеивался, а с ним и действие обезболивающего зелья. Поврежденное бедро остро напомнило о себе. Сколько же он проспал? Князь осмотрелся: Неония переодела его в свежую длинную рубаху, туго перевязала ногу, крепко зафиксировав между двумя ровными досками.

— Все просто, всезнание — мой хлеб. Я ждала тебя на той тропе, Диверий. Если бы Шторм и дальше нес тебя — в конце пути ты отпустил бы свой Дух, вместе с бедным твоим конем. Но я решила прервать его бег раньше. У Судьбы было два пути, и она дала мне выбрать наш. — Неония открыто улыбнулась. Что-то манило и опьяняло в этой молодой женщине. А может это травенья снова одурманили Диверия, но ему показалось, что птицы за окном запели в унисон с шумом деревьев, и воздух наполнился сладким малиновым запахом, смешавшись с шалфеем. Нежные пальцы коснулись его щеки: — Я вылечу твое бедро, князь. И подарю тебе сына… — Тихо сказала Неония. — Таков наш путь. — Сладкие уста ее примкнули к его жестким, обветренным и потрескавшимся, губам. И боль снова отступила.

****

Товоконий не искал Диверия. Он прогнал его, и решил, что князь послушался. Впервые за все время. Правителя огорчала размолвка с князем, ведь Диверий был ему как сын. Но своими угрозами он пересек последнюю границу, и Товоконий никак не мог этого простить. С другой стороны: радостные хлопоты вокруг коронации дочери и ее избранника, необъятное счастье влюбленных — все это наполнило дворец особой атмосферой счастья, и полностью вытеснило Диверия из мыслей Товокония. Никто о нем не вспоминал.

Если бы Диверий думал об этом, он наверняка очень бы расстроился. Злился бы снова. Бесился. Жаждал мести, ощущал себя преданным. Но он, в свою очередь, не думал ни о дворце, ни об Измульдине, ни о Товоконии… Для князя, жизнь стала легка и хороша. Звеняще золотистая, кружевная, как волосы Неонии. Теплая и ягодная, как ее кожа, и сверкающая самоцветом, как ее фиалковые глаза. Он понял, что никогда не было у него Большого Чувства к принцессе. Это было просто увлечение, желание заполучить и обладать. Собственничать. Неонию князь искренне Вознежил. С ней хотелось делить счастье, которым она же его и наполнила. Он больше не испытывал привычного страха: не соответствовать высокому чину или не оправдать ожиданий, не чувствовал зависти, признавая более умелых и успешных, искренне ими восхищаясь.

Неония не рассказывала никому о своем жильце, в деревне знали только о том, что она лечит кому-то очень тяжелый перелом. Князь долго не мог даже встать, но время шло, и нога срослась. Львица заставляла его делать упражнения. Постепенно, от первых движений полных боли и отчаяния, Диверий снова продвинулся к возможности ходить. Вначале с костылями, затем с тростью. Трости было суждено остаться с ним навсегда. Но даже встав на ноги, князь продолжал оставаться в стороне от других териантропов. Его вполне устраивало уединение с Неонией. Они прогуливались по Чащному Лесу, как ему думалось — только вдвоем. Но тем временем, новая жизнь уже теплилась под сердцем пророчицы львостаи. Другие жители деревни так и не узнали никогда, кого лечила Неония. Гордые львы с уважением относились к личным границам любого живного.

Диверий не только обрел взаимное Большое Чувство с Неонией, но пришел к гармонии с самим собой. Негласно, они с Неонией вступили в Союз Нежности и прижили детеныша, которому львица даровала свет в начале Зеленого Времени.

Втроем, они были совершенно счастливы.

И только иногда, князь вспоминал о заключенном контракте. Он знал, что в Цкеноде все готово к коронации, которую назначили на середину Листьепадного месяца. И новости о том, что Измульдина уже на крайних сроках беременности, тоже достигли его. Такая общая счастливая картина жизни во дворце, полностью уверяла его, что контракт и Юсый были всего лишь глупой шуткой. Розыгрышем. «Древние Магии Долины не откликнулись на мой зов, а Юсый, всего лишь, решил воспользоваться моим жалким положением, чтобы позабавиться, да потом рассказывать о глупости и наивности князя, и веселить компанию таких же странных магов, скучающих в стенах университета, над своими бесконечными учебниками и магическими упражнениями, никому не нужными в долине в наше время. Шутка чтобы развлекать никому не нужных магов…»

Жизнь была наполнена самыми яркими и сочными красками, самой трогательной нежностью и домашним уютом, которых раньше Диверий даже представить себе не мог. Пока в один день все не изменилось.

С утра Неония отправилась в Цкенод, посмотреть на Коронацию новых правителей, да заодно сдать в лавку травяные настои и сухие смеси трав, изготовленные ею. Князь наотрез отказался лететь и остался дома присматривать за сыном. Детеныш был невероятным счастьем: очень смышленый, сказочно красивый, розовощекий пухлый улыбчивый карапуз. Диверий поминутно целовал его в макушку, покрытую золотым курчавым пушком. Борода князя щекотала карапузу ухо. Малыш отзывался звонким смехом и тянул к отцу ручки, стараясь ухватить кончик черной щекотной бороды. Неонии не было до глубокой ночи. Когда малыш уже тихо сопел в кроватке, под мерный шум сильного ливня, Львица появилась в проеме двери, резко распахнутой настежь. Глаза ее были красные от слез, грудь в промокшем насквозь лифе, часто вздымалась, в запутанных волосах, с которых струйками стекала дождевая вода, застряли тонкие веточки и мокрые осенние листья. Неония бежала сквозь Лес, срезая дорогу самым коротким путем. Диверий бросился к Вознеженной с покрывалом, забыв про трость:

— Что произошло, Душа Моя? Моя нежная, ты же вся дрожишь! Сейчас, сейчас. — Он усадил ее за стол, укутав в покрывало, захлопнул дверь, поставил чайник. Неония только наблюдала за ним, совершенно не замечая своей дрожи. Ее глубокие фиалковые глаза были наполнены грустью до краев. Но она уже взяла себя в руки, и не дала бы больше никогда выхода этой грусти, в виде слез.

— Новый правитель Долины, супруг принцессы… Он исчез… Его не видели уже много дней, но скрывали ото всех… И все еще скрывают. Ведь должна была быть коронация, а его нет… Принцесса болела и не вставала с момента его пропажи. — Неония наконец выдохнула, собралась. Князь обернулся и молча ожидал продолжения. Под ложечкой засосало. Было ощущение, что его все-таки догнали и поймали. Как ни старался он убежать. Ощущение затравленности. Грусть из глаз Вознеженной перетекла в его собственные лимонные глаза. Он смотрел на Неонию, и вертикальные зрачки медленно расширялись: «Как же она прекрасна…» — С грустным восхищением, подумал Диверий. Она встала, сбросила покрывало, и быстро начала снимать липнущую к телу, совершенно мокрую, одежду: расшнуровала корсет, юбки, стянула рубашку, подштанники — и осталась стоять совсем обнаженная посреди светлой, такая бледная, почти прозрачная. Князь заключил ее в своих объятиях и долго, мучительно нежно целовал, не отпуская…

— Я была в лавке травницы Лирии, когда туда вбежала придворная знахарка. Я знаю ее много хит, и обрадовалась нашей встрече. Она тоже, но совсем по другой причине. Она позвала меня с собой, во дворец, и оказалась права — лишняя пара умеющих рук там не помешала… Но изменить ничего было нельзя… — Неония лежала, тесно прижавшись к Вознеженному. Даже воспоминание о пережитом, все еще заставляло ее вздрагивать. Смотреть в глаза Диверию, рассказывая это, было бы вообще невыносимо. Потому, она старательно прятала лицо у него на груди и плече, и испуганным шепотом продолжала свою историю. — Вознеженный принцессы пропал, и Товоконий решил, что он струсил, испугался ответственности правления, и бросил его дочь. Как есть, почти готовую даровать свет их детенышу. Накануне коронации. Унизил, бросил, предал… Бедняжка Измульдина… Она до последнего вздоха верила, что это не так… Она знала.

— До последнего вздоха?? — В ужасе переспросил Диверий, удивляясь чужому сиплому голосу, который услышал. Сердце бешено билось. Он сделал ужасную вещь! Он натворил что-то по-настоящему ужасное и совершенно необратимое!

— Сегодня утром, Товоконий пришел в покои принцессы, желая убедить ее позабыть прохвоста, и принять Коронацию самой. А со временем избрать другого Супруга. Они повздорили, очень крепко повздорили, и детеныш не выдержал такого напряжения. Столько злости, боли и отчаяния вокруг… Схватки начались на десять недель раньше срока! Но детеныш родился без Духа… Измульдина была безутешна… Когда знахарка привела меня — принцесса еще была жива… — Неония снова прервалась, переводя дух и прячась от ужасных событий на груди Вознеженного. Она понимала, что это последняя ее возможность вдыхать его аромат. Стараясь максимально детально его запомнить — миндаль, мед и лимон… Свежий и сладковатый запах ее Вознеженного… Она вдохнула глубоко-глубоко, ее следующие слова навсегда поставили точку в их чудесной идеальной совместной жизни. — Измульдина умерла в полночь, рыдая, взывая к Вознеженному, которого так и не было рядом… Умоляя принести ей ее детеныша… А следом за ней, сразу, как только сообщили о смерти дочери и внука, отпустил дух Товоконий. Сердце не выдержало. Дух просто вырвался из него, диким последним воплем. До сих пор слышу его… Весь дворец дрогнул, свечи потухли в каждой зале… Пробрало таким холодом, что мне показалось, в этой полуночной тишине кто-то громко расхохотался… Чего только нервы не сделают…

Последнее мгновение их общего тепла неумолимо утекло. Вернуть ничего было уже нельзя. Остались только воспоминания. И детеныш, тихо всхлипнувший во сне, словно захлебнувший густой грусти, наполнившей комнату. Пламя в очаге весело и беззаботно потрескивало и плясало, облизывая толстые поленья. Диверий сел, нежно погладив макушку Неонии напоследок. Его лицо застыло в жесткой, ничего не выражающей, маске. Внутри разгоралась ненависть. Ненависть к себе. Что он натворил! Пора была обсудить план, будущее. Исходя из того, как сложилась Судьба теперь. Он рассказал Неонии о том, как заключил сделку с Юсыем. Но львица не зря была пророчицей львостаи:

— Не многое из этого является новостью для меня. Но я ценю твою откровенность. — Ответила она на его признание.

— Наш сын — прямой наследник Стола Правления, Неония! Идем со мной в замок — и мы заступим на престол и будем править Долиной — Он начал, но заранее знал ее ответ.

— Диверий, я вознежила тебя, и отдала тебе свой Дух. Я подарила свет нашему детенышу … — Тепло пропало из голоса Неонии, теперь уже навсегда, в нем звучала холодная сталь. — Но за Свои ошибки ты будешь расплачиваться Сам. Наше дитя взойдет к Столу Правления, когда придет момент. Когда он будет достаточно силен, чтоб отстоять свои права и свое Королевство. Он придет к тебе в день своего восемнадцатихития, закончив положенное после Донития обучение. Он окрепнет, получит свои дары от Натуры и все необходимые навыки от Учителя, а также, защиту самого сильного мага в Мире териантропов… И только потом придет. Возможно, с ним приду и я. Если ты раскаешься в своем проступке и искупишь его. Сейчас же, стоит нам открыться — и те силы, с которыми связала тебя твоя глупость, испепелят наше дитя одним только взглядом… Прошу, — холодно говорила Неония, — забудь о нас. Держи то, что было, в тайне. Сам расплатись за Свои ошибки, Диверий… Твой сын сможет все изменить для Долины. Но никто уже не сможет ничего изменить для Тебя… — Две золотые слезинки скатились по щекам Неонии с этими словами. — Прощай, Вознеженный мой. Судьба даровала нам так мало времени. Но я была счастлива делить с тобою каждый миг…

— Но как ты собираешься скрывать его? Вертикальные зрачки, если не сразу выдадут в нем Драго, то как минимум, будут бесконечно вызывать вопросы у всех, кто с ним столкнется.

— Отчего им выдавать в нем Драго?? Ты, верно, позабыл, что из всех кланов, такие глаза присущи еще одному, не только Драго. Да и териантропы в львостае, никогда не станут лезть с расспросами. Тем более ко мне. Я найду способ растить нашего детеныша в безопасности и радости, Вознеженный. Но ты должен обещать, что позабудешь о нас… Иначе, даже из твоих мыслей недруги смогут выудить наши образы, и тогда жизнь твоего сына будет так же коротка, как жизнь дитя Измульдины… Его постигнет та же участь, что и бедняжку принцессу. Не рискуй им. Забудь нас.

Поклявшись Неонии хранить их Союз и дитя в тайне, нежно поцеловав напоследок свою семью, Диверий обернулся драконом и полетел в сторону Цкенода, в замок. Неония стояла в дверях, долго наблюдая за тем, как блеск молнии освещал его лимонно-желтую чешую и мерное движение мощных крыльев. Потом только его силуэт. Потом далекая точка потерялась в миллиарде таких же точек — дождевых капель, и Неония затворила дверь.

****

Возвращение Диверия обрадовало и успокоило паникующих чиновников и Хранителей. Грусть, отчаяние и ужас от произошедшей трагедии, долго витали по всей Долине. Жители пребывали в глубоком трауре на протяжении целого хита. Совет принял единогласное решение — Диверий был единственным Драго и единственным наследником Стола Правления. После необходимого траура, был назначен день Коронации Диверия.

Тронная зала была скромно убрана для коронации, Диверий сам так распорядился. Он не хотел делать большого празднества, хоть Совет единогласно решил, что для поднятия общего Духа долины, чтобы помочь народу забыть горе и начать новую жизнь, териантропов следует взбодрить пиром и балом. Пир Диверий разрешил. Бал тоже. Но организовал все максимально скромно.

С момента последней ночи рядом с Неонией и сыном, линии для Диверия стали нечеткими, и картина мира оказалась навсегда поддета алым, подточена гнилью. Даже пахло гнилью. Каждый шаг к трону, во главе Стола Правления, каждое слово пафосной речи, встречавшего его Совета, каждое «гип-гип ура» на площади, из толпы, которую новому правителю следовало приветствовать… Каждое мгновение этого дня, острым осколком с неровными краями, врезалось в Диверия, причиняя настоящую физическую боль.

— Да здравствует Король Диверий! Призванный служить своему народу верой и правдой! Да здравствует Драго! — скандировала толпа териантропов. Они повторяли эти слова в трактирах и на улицах, передавали от детей к старикам, и верили, что беда позади.

Бесконечное чувство вины, неизбежная ответственность за случившееся… За смерть его близких, их смерть в муках, с переполненным болью сердцем и Духом — Вот чем была для Диверия эта корона. Он совсем не хотел ее. Не такой ценой.

Он не мог уйти в покои раньше, чем бал завершится, и только когда звуки затихли и дворец показался пустым, Диверий оказался в спальне. Сам. Похудевший, осунувшийся, словно привидение, тихо брел он к кровати, на которой раньше спал его названный отец… Одежда висела на нем так, что казалось внутри рубашки никого нет. Руки дрожали. Он знал, но все еще надеялся… Стоило взяться за покрывало на постели, как сзади раздался знакомый холодный хриплый хохот.

Правитель Диверий обернулся. У камина стоял черный большой угловатый Маг.

— Юсый… — одними губами прошептал Диверий. Самое страшное сбылось. Это все было по-настоящему. И это была его вина. Только его вина.

— Рад, что ты меня помнишь. — Развязно кивнул Юсый. Он подошел к полке с графинами, и налил себе янтарный еловый сок в тонкий хрустальный бокал. Слегка поясничная, Маг приподнял бокал, провозглашая тост: — Да здравствует король Диверий, обязанный служить Мне верой и правдой.

Глава 2

Лакония лежала совершенно обессилевшая. Сознание то и дело покидало ее, и женщина погружалась в короткий беспокойный сон, в котором заново переживала обрывки предыдущих нескольких часов мучений. Вдруг приходя в себя, она лихорадочно обшаривала взглядом, освещаемую вспышками молний, комнату, ощупывая руками покрывало, в поисках чего-то, или кого-то. Снова убеждаясь, что она совершенно одна, Лакония отчаянно вздыхала — сил не было даже на стон. Она так хотела крикнуть, позвать, спросить. Детеныш? Нигде нет детеныша… Острота страшного предчувствия выбивала почву из-под ног сознания Лаконии, и от страха, она опять впадала в беспокойный сон…

Ей виделось, как над ней склоняется знакомое лицо, и Вознеженный ласково приговаривает: «Ты молодец, ты умница… Еще немножко… Я рядом». Его теплая родная ладонь вытирает испарину со лба стонущей жены. У изножья постели возится деревенская повивальная Жапка, низкорослая, с выпученным глазами и зеленоватой кожей, она ворчит себе под нос что-то о слабом Духе Лаконии, о глупости Мудрого Лиса, который позволил жене снова пытаться даровать свет детенышу… Но во всех этих обрывках воспоминаний нет самого важного: Лакония не слышит крика. Такого желанного крика нового живого существа… И тот же страх, что погружал ее в беспамятство, вырывал ее оттуда, стоило мелькнуть этим мыслям.

Минуты ожидания казались часами, часы длились как дни. Самое невыносимое было просто вот так лежать, одной, в полутемной комнате, зловеще вспыхивающей светом молнии.

Шум листьепадного ливня за окном становился невыносимым. Раскатистый гром пропитывал Лаконию ужасом. Комната наполнилась странными запахами и тенями, в глазах рябило. Потолок начал вращаться, сначала медленно, постепенно ускоряясь. Она почувствовала, что близится конец… Она только и успела позволить себе подумать: «Мне так и не показали мою малютку… Даже если детеныш отпустил Дух, они должны, должны были дать мне его подержать!..»

Из груди женщины вырвался вопль отчаяния. Слезы, так долго сдерживаемые слезы, хлынули горьким потоком, стоило ей все же подпустить к себе эту ужасную мысль… Горечь вселенской утраты навалилась на нее и начала душить. На полминуты дыхание сперло… и выдох вырвался громкими грудными рыданиями…. Сквозь свои всхлипы и вой, Лакония услышала торопливые шаги за дверью… Распахнув ее настежь, в спальню вбежал Мудрый Лис. Ее Вознеженный, ее спасение! Мгновенно, он осветил всю комнату, все почерневшее от горя нутро рыдающей женщины, разогнал тени и страхи: в одной руке Мудрый Лис держал ночник, ярко пылающий огоньком, другой же рукой трепетно прижимал к груди крохотный кряхтящий сверток!

Готовый уже было отлететь, Дух Лаконии возликовал, и крепко вцепился в тело, насыщая ее смыслом и желанием жить.

— Лакония, смотри какая радость! Ты смогла, Ты справилась!.. Малышке немного нездоровилось, даже Жапка не смогла ей помочь, но потом в моих руках произошло чудо, детеныш отогрелся и обрел свой Дух! Лакония, смотри сюда, милая… Это наша Дочь! Малакиния. — Он осторожно вложил сверток в руки Вознеженной жены, и сами Магии Натуры в тот же миг, произвели поразительную перемену в ней. Еще мгновение назад она была на грани. Но взяв в руки теплый комочек, с копошащейся малышкой внутри, Лакония обрела краски в лице, и силу в мышцах. Хранитель видел — Дух ее постепенно становился крепче.

— Малакиния, — эхом повторила Лакония, — Наша умница. — Радостно прошептала она, старательно концентрируя взгляд на личике детеныша.

«Уже завтра маленькая Малакиния будет пахнуть только мамой и молоком. Главное — это счастье и покой, который мы сможем подарить этому лисенышу… Я навсегда благодарен тебе за спасение моей Вознеженной… Тебе и этому маленькому живному комочку.» — Думал мудрый Хранитель.

Так, в эту ночь, три Духа были отпущены, но два были спасены…

****

Жизнь маленькой Малакинии ничем не отличалась от жизни других лисят в деревне Лисоборотней. Надо заметить, что в целом, териантропы долины радостно поддерживали межродовое общение, и в столице, большом городе с гордым названием Цкенод — жили совершенно смешанным образом. Но все же, деревни и поселения, в большей степени, размежались по видовому родству.

Итак, когда нашей лисе исполнился третий хит, как и все детеныши териантропов, она отправилась в школу. Крепко держа узелок с обедом и письменным принадлежностями одной рукой, другой, так же крепко держа за руку любимую старшую сестру Миланию, Малакиния гордо шла по улице. Успевая по пути показывать язык задиристым грызливым белкам, скачущим следом за ними по верхушкам заборов. Несмотря на завершение сезона сбора урожая, день выдался очень жарким. С раннего утра солнце светило в полную силу, и мухи устроили соревнование по громкожужжательству, проносясь над головами девочек и стараясь выдать максимально громкий жжжжуууужжжж.

— Первый день в школе всегда непростой, — поучала лисенку сестра. — Не вертись за партой, не задирай одноклассников, и не пререкайся с учителями, Малакиния. Не вставай из-за парты и не уходи из класса без спроса, внимательно слушай урок… Ты слышишь меня? — Милания посмотрела на младшую — та увлечено следила за полетом стрекозы, тем не менее, четко следуя за сестрой. — Понятно, — вздохнула Милания.

— Что? — Малакиния, отвлекаясь от стрекозы, посмотрела на сестру. Глаза ее были широко распахнуты, внутри больших зеленых радужек танцевали золотые крапинки. — Я слушаю, правда. «Не уходи без спроса и слушай урок» — повторила она с интонацией сестры, нахмурив брови и потрясая узелком с обедом в воздухе. — Видишь? Стрекоза приглашала меня поиграть, но я сказала, что не могу, что иду в школу, учить уроки.

— Все правильно, нельзя отвлекаться на игры, когда надо учиться. — Похвалила младшую сестру Милания.

Она, все еще, привыкала к способности младшей говорить с живными силой мысли, хотя что же тут удивительного: Малакиния — младшая из рода Хранителя, значит ее способности к Магиям с годами будут расти все больше. Например, их отец, Мудрый Лис — видел Духов, которые не смогли отлететь, после отделения от тела, и предчувствовал смену погоды. Милания не завидовала, она искренне гордились своей семьей и особенно своей маленькой сестричкой. И с нескрываемой гордостью, она вела ее в школу. Будучи старше всего на три хита, Милания радостно и ответственно исполняла обязанности наставницы. Она и выглядела, как настоящая старшая сестра: всегда аккуратно причесанные светло-русые волосы, убранные в длинную косу, внимательные голубые глаза, неустанно следующие за всеми движениями Малакинии, всегда чистая аккуратная одежда и тщательно вымытые шея и уши.

Малакиния же, являла собой идеальное воплощение маленького хаоса, ее копну непослушно-рыжих волос, с серебристо-белыми концами, маме едва удавалось иногда расчесать, и уж совсем никогда — заплести. Всегда умудряющаяся измазаться, запачкаться и что-нибудь из одежды надорвать, хотя бы самую малость. Совсем не намеренно, но стопроцентно гарантированно.

Вот и сегодня за завтраком, на свой новый наряд лиска опрокинула блюдце с малиновым вареньем и залила травным чаем, и теперь Малакиния, довольная, вышагивала в старом платьице сестры. Это было то самое платье, в котором Милания сама когда-то шла в школу впервые. Новый день, новое место, новые открытия. Школа состояла из четырех больших деревянных домов, со скрипучими полами, пыльными углами, шныряющими мимо мышами и большим внутренним двориком для игр, обеденного отдыха и спорта.

Малакиния показалась себе такой маленькой, проходя через большие, грубо отесанные ворота, что невольно съежилась, но теплая ладонь сестры успокаивала. «Нечего тут бояться. “– сказала она себе, и тут сзади раздалось громкое «Ббух!». Ворота захлопнулись с таким громким звуком, что обе девочки подпрыгнули и побежали в дом.

— Пойдем, я покажут тебе класс начинашек. — Старшая деловито шла по знакомому коридору. Малакиния не отставала, но активно вертела головой по сторонам. Хоть смотреть было особо не на что: школа изнутри была еще унылее, чем снаружи: в коридоре царил полумрак, пахло пылью и залежалым хлебом. Из открытых дверей других классов, мимо которых они проходили, врывались яркие полосы солнечного света, в котором кружили пылинки и мошки, и снова наваливался полумрак.

— Зато тут прохладно! — громко сказала сестре Малакиния, радуясь, что смогла найти в этом коридоре что-то хорошее.

Милания улыбнулась:

— Тут да, но ты подожди, когда окажешься в классе. Летом в них жара, а зимой мороз настоящий. Профессора называют это «Закаливанием», а вот ученики считают это издевательством. Но что поделаешь, такие правила. Вот мы и пришли. — Они приблизились к самой дальней комнате в конце коридора, Малакиния на секунду задержалась в тени, и робко ступила на свет, лившийся из дверного проема.

Сначала глаза видели только пятна света, и от них в носу защекотало.

Лисенка поморщилась, крепко зажмурилась и чихнула.

— Доброе утро, Милания. Здравствуй, Малакиния, добро пожаловать в твой новый коллектив. — Мелодично прозвучал новый, незнакомый, но приятный, голос. Глаза привыкли к свету и лисенка увидела тонколицую высокую красавицу в сером длинном платье. — Меня зовут профессорка Трысь, я воспитательница вашего класса.

Малакиния представляла свою профессорку низенькой, старенькой и кругленькой, такой, какой ее описывала Милания. И только сейчас поняла, что описывала-то сестра свою воспитательницу. А классы у них разные.

— Очень приятно познакомиться, — малышка вспомнила чему её учила мама. — Я Малакиния, младшая из рода Хранителей. Хорошего вам дня.

Профессорка расплылась в тонкой искренней улыбке.

— Какая ты воспитания девочка. Это хорошо. Проходи же, и найди себе место по душе. А ты, Милания, можешь идти в свой класс, спасибо за помощь.

Малакиния резко обернулась и крепко обняла сестру, не сдержав нахлынувших чувств. Но тут же отпустила ее, и как ни в чем не бывало прошла по рядам парт, в поисках свободного места. Оказалось, свободно только одно, в самом конце левого ряда, зато у окошка.

— Задавака, — буркнул какой-то мальчишка ей вслед.

«Наверное, не следовало представляться Младшей из рода Хранителей, все и так это знают… Просто я растерялась…» — Малакиния сделала вид, что не услышала обидного слова, и села за парту. Все же, она смутилась и постеснялась осмотреть остальных детей и классную комнату, вместо этого она начала торопливо доставать и раскладывать письменные принадлежности.

Впопыхах, лиска дернула зацепившуюся за ткань тетрадь, и следом за ней, из узелка вылетел выскользнувший из бумаги бутерброд. Сделав живописную дугу в воздухе, он с громким шлепком шмякнулся на парту, только что обозвавшего ее мальчугана, прямо в его открытую новенькую тетрадь, создав огромную кляксу из малинового варенья и масла. Лицо мальчишки исказили попеременно шок, испуг, удивление, и, наконец, злость. Он повернулся к Малакинии, красный до корней волос. Весь класс залился громким хохотом. Прыснула даже профессорка Трысь. Малакиния же, так и застыла с тетрадью в руке и узелком на коленях.

— Прости, я случайно. Я очень неуклюжая. Я честно-причестно, я не нарочно. — Она искренне извинялась, но мальчишку это не волновало.

— Вы видели?! — Завопил он. — Вы все видели! Она злюка! Такое случайно не может случиться, он три парты пролетел! Она специально запустила в меня бутербродом! И это младшая из рода Хранителя!!!! Пффпфпфпфрр! — От негодования, мальчик даже зафыркал. Класс все еще смеялся, и имитировал звук шмякающегося бутерброда.

Видя негативную природу Духа этого мальчугана, Малакиния больше не извинялась, ей и жалко не было ни его, ни его тетрадку. А вот бутерброд, бутерброд было очень жалко. Подумав, что теперь она осталась без обеда, лисенка едва сдержала слезы, мгновенно наполнившие глаза. Подбородок задрожал, и она вздернула его повыше — может так никто не увидит. Но с голосом совладать не вышло, и он предательски дрогнул, выдавая плаксивые нотки:

— Хочешь, просто возьми мою тетрадь взамен, и забудем об этом. — Лиске показалось это правильным и мудрым решением в сложившейся ситуации.

— Что ж, это будет справедливо. Итак, обменяйтесь тетрадями и начнем урок. — Мягко подытожила, молчавшая ранее профессорка Трысь.

Малакиния гордо протянула свою тетрадь подошедшему мальчишке, и грустно уставилась на лежащие теперь на ее парте бутерброд и чужую тетрадь. Она подняла хлеб: большая часть вкусной намазки из сливочного масла и маминого варенья осталась на бумаге. Кое-как вымазав ее хлебом, она отправила его обратно в сверток, в узелок, ко второму кусочку, который так загадочно дал ускользнуть своему братцу. Потом слизала остатки варенья с листа, ибо сочла ужасным кощунством выбросить хоть капельку маминого варенья. Сладкий вкус малины, которую мама так умело консервировала, немного отдавал древесными стружками, но, в целом, был неплох, и настроение у лисенки улучшилось. Она вырвала испорченный листок, и перед ней оказалась чистая тетрадь. Мальчишка повернулся торжествующе ухмыляясь. Малакиния показала ему язык. Урок начался.

****

— Скорее, Милания, мы еще успеем застать папу и пойти с ним!

Ускоряя шаг, и подпрыгивая от нетерпения, маленькая Малакиния торопила сестру на пути домой. Ей очень хотелось успеть погулять с Мудрым Лисом в Чащном Лесу, во время его вечернего обхода, прежде чем отправиться спать.

Вечерний обход Хранителем, примыкающей к территории поселения, части Чащного Леса, был давней традицией. Она взяла начало, как необходимый дозор, в те времена, когда по Долине бродили страшные Вовколаки — жестокие ликантропы, чей Дух Волка был вне контроля, и находился целиком во власти Ярости. Когда-то давно, Темный Маг привел ликантропов в Долину из Другого Мира. В те жуткие времена, вокруг поселений устраивали круглосуточный дозор, чтобы уберечь жителей от опасности внезапного нападения ликантропа. С тех пор прошло много времен, и уже давным-давно никто не видел вовкулаков: то ли они ушли восвояси, то ли их истребили жители Долины, но традиция вечернего обхода осталась. В деревне Лисоборотней его совершал Хранитель. Мудрый Лис любил прогуляться по Лесу в часы закатного солнца, и часто брал с собой дочерей.

— А знаете, мои маленькие лисятки, ведь дерева растут всю свою долгую жизнь, — рассказывал девочкам Мудрый Лис. — В отличие от живных, которые выросли до своего размера, а потом к старости могут еще и уменьшиться. Дерева сколько живут, столько и растут, потому мы зовем их Растущим, а нас и зверей — Живными…

— Получается, чем больше дерево, тем старше оно? — уточнила внимательно слушающая Милания.

— Все верно. — Отец ласково погладил ее по голове, и они втроем шли дальше. Он так же ласково гладил по шершавой коре дерева, мимо которых они шли, или аккуратно касался зеленой листвы. — А у гнезд грызливых белок всегда есть два выхода, они те еще хитрушки. — Вдруг сообщил Хранитель, возвращаясь из своих размышлений.

— Это чтобы убегать от опасности! — Добавила Малакиния, довольная тем, что сразу поняла в чем хитрость белок.

Она очень любила эти прогулки, очень любила Чащный Лес, в нем пахло хвоей и всегда было прохладно в тени раскидистых дерев.

— И все же, в нашей части леса дерева не такие большие, ведь мы берем их, чтобы строить дома. Наверняка в глубине, там дальше, дерева должны быть старше и боооольше… — Рассуждала Милания.

— И мудрее, — Лис улыбнулся и заговорчески наклонился поближе к дочерям, доверяя им секрет. — Говорят, стохитные тубы вырастают просто огромными, и даже обретают голоса, чтобы пересказывать то, что они успели навидаться и наслушаться за свои хиты. — Он многозначительно поднял брови, и лисицы ахнули от восторга.

— Так значит дерева могут говорить, как живные? — Малакиния искренне воодушевилась этой идеей, — Я хочу расспросить их обо всем — всем! Дерево, расскажи мне, что ты видело? — Тут же обратилась она к тоненькой березке, потянув за веточку, трепещущую на ветру листвой и налитыми сережками. В ответ дерево только осыпало ее маленькими золотистыми семенами.

— Думаю, эта березка еще не обрела своего голоса, малышка. — Мягко рассмеялся Хранитель, — тебе следует обратиться к дереву потолще и пораскидистей.

— Насколько потолще?

— Ну, например, настолько, чтобы вы с Миланией вдвоем не могли его обхватить руками. Такое должно быть достаточно старым… — Хранитель резко обернулся, за его спиной зашелестела трава и хрустнула ветка. Он инстинктивно закрыл девочек собой, из кустов показалась голова оленя, совсем молоденького, с большими черными глазами и худенькими рожками. Он медленно жевал, не отрывая взгляда от Лиса, но смотрел совсем не на него, а сквозь.

— Оу, Малакиния, извинись пожалуйста за нас перед этим чудесным живным, кажется, мы помешали ему ужинать. — Отступая в сторону, попросил Хранитель.

Малакиния послала оленю долгий взгляд в ответ, улыбнулась и кивнула. Олень еще раз осмотрел всех, мотнул головой и скрылся в кустах.

— Ну все, пора домой, ужинать и спать. — Лис взял дочерей за руки.

Малакиния всегда одной рукой держалась за папину ладонь, а второй теребила край широкого рукава его серебристого с голубым парчового халата, и пальчиками обводила выпуклый узор замысловатой вышивки. Она делала так, будучи еще младенцем, засыпая под баюканье Мудрого Лиса в его больших руках. Маленькая Малакиния очень любила этот халат. Мудрый Лис тоже очень любил это халат, и носил его поверх любой одежды все время, если только речь шла не о работе, которая могла его испортить или испачкать.

Ведь этот халат сшила и украсила узорами его Вознеженная Лакония, в то самое время, когда под ее сердцем рос и креп детеныш, рожденный ночью, при свете молний листопадьевого ливня… И этот халат был единственным свидетелем тайны Мудрого Лиса, и хранил ее вместе с ним. Хранитель тайны Хранителя.

За ужином, Малакиния любовалась своими родителями: отец заботливо отрезал лучшие кусочки и складывал в тарелку Вознеженной, внимательно подливал ей чай, умело предупреждая ее просьбы, подавал соус или картошеньку. Он ласково улыбался, глядя на Лаконию, и его бирюзовые глаза светились от переполняющего их обоих Большого Чувства. Лакония всегда старалась коснуться Мудрого Лиса, трепетно брала за руку во время разговора, или, проходя мимо с полотенцем, чтобы вытереть лужу супа возле Малакинии, вдруг целовала Вознеженного в макушку, едва касаясь губами серебряных волос. Звонкий счастливый мамин смех наполнял кухню и сердца домочадцев. Столько хит прошло со дня их знакомства, но Большое Чувство только росло с каждым днем, и все окружающие видели это. А их дочки-лисички, буквально чувствовали действие Магий Большого Чувства своих родителей на себе: весь дом, каждая комната, мебель и посуда, еда и вода впитывали в себя волшебство нежности и заботы, которую проявляли друг к другу Мудрый Лис и Лакония. Свечи горели ярче, пирог был ароматнее, каша была маслянистее и сытнее, песни были мелодичнее, а сны крепче и слаще. Малакиния не могла знать, что такое горе, печаль или потеря. Семья окружала ее такой заботой и теплом, что в своем абсолютном счастье, она и не представляла, что бывает иначе. Любознательная и пытливая лиска, тихонько играя в уголке комнаты деревянными фигурками живных, или делая уроки за письменным столом в светлой, то и дело, украдкой наблюдала за родителями.

Бывало, Лакония стояла у окна, задумчиво глядя в даль, наблюдая за вспышками молний или закатным солнцем. Черты ее круглого лица становились острее, ореховые глаза темнели, брови хмурились, словно она силилась вспомнить что-то, губы из полных, ягодного оттенка, становились тонкой поджатой бледной нитью, и какие-то смутные мысли, вдруг омрачали ее целиком. Мудрый Лис, высокий и сильный, подходил к ней почти бесшумно и крепко обнимал за плечи. Он долго стоял так рядом со своей Вознеженной, стараясь укрыть ее от грусти и сомнений, отгоняя от нее страхи. И Лакония возвращалась: ее лицо светлело, и благодарная улыбка красноречиво показывала, что Мудрый Лис ей помог. Малакиния знала, что точно так же, забравшись на колени к своему большому и теплому папе, укрывшись полой его роскошного халата, можно спастись и от ночных кошмаров, и от пугающих волосатых паучьих лап. Не было ни одной проблемы, которую не смог бы решить ее отец, ни одного чудища, которого он не смог бы прогнать. Хоть лисенка была очень близка со своей старшей сестрой, и сильно любила свою чудесную маму, иногда она все же признавалась себе в том, что больше всех на свете обожает своего отца.

Лисята в деревне собирались небольшими стайками по возрасту, и играли вместе. Совсем маленькие, под присмотром мам или нянек, играли на двух детских площадках, возле рыночной площади, а ребятня постарше, носилась по деревне и забегала в лес. Они лазали по деревам, запугивали ворон и воробьев, собирали дикие ягоды, во время созревания урожая, или катались с пригорков зимой. Когда Милании исполнилось десять хит, родители стали отпускать ее с Малакиний гулять вместе с другими лисятами по Чащному Лесу. День был жаркий, середина лета выдалась засушливой, и все жители деревни Лисоборотней были обеспокоены возможной потерей большой части урожая. С раннего утра, Мудрый Лис уехал в Цкенод, на совет Хранителей. Лакония же, собиралась весь день посвятить подсчетам прибыли и убытков. Она, как раз достала все необходимые записи, и подвинула стол ближе к окну, предварительно протерев его от возможных крошек и пятен, которые повсюду за собой оставляла Малакиния. В дверях появилась Милания. Высокая и тонкая, она была настоящей копией своего отца. Загорелые коленки, едва выглядывали из-под свободных льняных шорт, такая же рубашка с коротким рукавом, была аккуратно подпоясанная шнурком, сплетенным из голубой тесьмы. Это была идеальная для такой погоды, и удобная для игр одежда, пошитая умелыми руками Лаконии. Только шнурок был подарен сестре Малакинией. Волосы Милания собрала в пучок на макушке — не жарко и не мешают. Она держала в руке тряпичную сумку, и собиралась наполнить ее чем-то вкусным для них с сестрой.

— Мами, мы с Малакинией побежим на косую опушку, там сегодня играют в «Нашествие Вовкулаков»! Я буду генералом вовкулачей армии, а Зирон — прекрасным принцем в беде! — Радостно сообщила Милания, проносясь по светлой в кухню. Зироном звали соседского мальчишку, с которым Милания флиртовала этим летом. Лакония многозначительно улыбнулась и пошире открыла глаза.

— Звучит захватывающе! Надеюсь, обойдется без больших потерь, ведь спасать принцев это рискованная задача. Главное, что б оно того стоило. — И придав себе более серьезный вид Лакония добавила, — Я полностью полагаюсь на твои ответственность и инстинкт самосохранения.

— Конечно, мамочка. Мы будем очень осторожны и бдительны, и вернемся домой раньше захода солнца. А что можно взять на перекусик? — Милания озадаченно заглядывала в открытую дверь кладовой.

— Там есть засахаренный ревень, лепешки и компот. Постой, я соберу. — Лакония подошла к дочери. Надо же, та была уже почти одного роста с ней! Но это не помешало маме нежно погладить дочь по щеке, крепко обнять и чмокнуть в нос. Дочка пахла лавандой, солнцем, загаром и играми в спасение принцев.

— Давай сумку, я сейчас сама сложу, чтоб не потек компот. — Забрав пошитую Миланией сумочку, мама скрылась в недрах кладовки.

В это время, громко топоча, по лестнице сбежала семихитная Малакиния. В таких же шортах и рубашке, но без пояска. Один край рубахи был заправлен за пояс шорт, другой вольно болтался, гордо являя миру пятно от варенья в форме четырехлистного клевера.

«На удачу!» — говорила про него Малакиния и хохотала. Волосы, все так же хаотично, обрамляли ее круглощекое румяное личико, усыпанное золотыми веснушками. На солнце эта копна волос полыхала настоящим рыжим пламенем, с неизменно белыми концами. Дети как-то своими дразнилками довели Малакинию до того, что она отрезала добрую половину длинны своих чудесных волос, лишь бы избавиться от странных белых кончиков, но на утро они снова побелели. Лакония и Хранитель считали эту особенность волос Малакинии невероятно красивой и необычной. А Милания, так много и часто мутузила всех, кто дразнил ее сестру, что в итоге дети перестали это делать, и Малакиния наконец приняла себя в этой расцветке.

— Я рассчитываю на твою ответственность и инстинкт самосохранения. — Снова повторила Лакония, протягивая Милании полную вкусностей сумку. Малакиния подбежала и обняла маму за талию, путаясь ногами в ее юбке.

— Мы будем очень осторожны и внимательны, мамочка. — Пообещала рыжехвостка. Распевая песенку, дети вышли из дома, и Лакония осталась в тишине, в просторной пустой светлой. Три больших окна, доходящие от потолка до самого пола, выходили в сад и были распахнуты настежь. Из сада доносилось редкое пение птиц, и приглушенное жужжание пчел и шмелей, трудящихся над цветущими кустами чайной розы и жасмина. В углу светлой лежали игрушки: тряпичные куклы и деревянные фигурки живных. Там же, из подушек, девочки соорудили дом, и очень просили его не разбирать. Вечерами они забирались в него, и читали друг другу книжки, или сочиняли истории. Под стенкой стоял большой мягкий диван, прямо напротив камина. В холодные зимние вечера Лакония любила лежать, поджав ноги, на этом диване и, любуясь пламенем в камине, тихо разговаривать с Мудрым Лисом, положив голову ему на колени. Ее Вознеженный пил крепкий чай, и тихо отвечал, рукою перебирая пряди ее волос, очерчивая линию скул, нежно касаясь мочки уха и скользя пальцами по шее… «Дааа, всякое видывал этот диван…» — Лукаво улыбнувшись, подумала Лакония.

Она все еще продолжала улыбаться, усаживаясь у окна с блокнотом и чернилами. Но стоило ей надеть очки и погрузиться в подсчеты — уже ничто другое не отвлекало ее внимания.

Тем временем, Милания и Малакиния мчались по знакомой тропке на перегонки. На косой опушке дети назначили встречу в десять утра. Планировалось нападение Вовкулаков, спасение принца, заключение перемирия и совместный пир. Зирон предлагал играть в пир, в честь заключения их Союза Нежности, но Милания сразу отвергла эту идею.

— Я не хочу давать ему никаких таких лишних надежд. — Пояснила она свою позицию сестре. Малакиния кивнула, хоть ничего и не поняла.

Сестры шли на косую опушку, бодро напевая свою любимую считалочку:

***

Раз-два-три-четыре —

Сосчитаем дыры в сыре.

Если в сыре много дыр,

Значит, вкусным будет сыр.

Если в нем одна дыра,

Значит, вкусным был вчера.

***

По мере погружения в лес, тропинка становилась все уже, и в некоторых местах, приходилось продираться через сплетающиеся ветви разросшихся кустов. Все же, каким-то чудом, несмотря на активные игры и частые драки, Милании удавалось содержать свои одежду и прическу в идеальном порядке. А вот у Малакинии, уже были пыльные сандалии и ноги, и даже ладони.

После завершения игры и жарких споров об условиях перемирия, подкрепившись, дети подхватили идею Зирона пойти окунуться в прохладные воды реки Ноэвы. От косой опушки до речки было рукой подать. Шум ее потока, не прекращаясь, доносился до слуха ребят. И к полудню солнце палило с такой силой, что устоять от соблазна освежиться прохладной речной водой было невозможно. Милания и Малакиния настороженно следовали за веселой толпой других детей. Все они были постарше. А девочкам родители еще не разрешали приближаться к реке.

— Ну чего вы? — Уговаривал медленно и неуверенно шагающих девочек Зирон, — ну посидите поодаль, а я наберу вам воды в кувшин от компота.

— Ну ладно, только к воде мы не пойдем, а то мама будет ругать. — Авторитетно заявила Малакиния, видя, что Милания смутилась и покраснела.

Девочкам тоже было жарко, потому альтернатива облиться водой из кувшина выглядела заманчивой, и в то же время, не нарушающей запрета родителей.

По мере приближения к реке, дети ускоряли ход, и вот все уже бежали, радостно вопя. Кто-то сбрасывал рубашки, другие прыгали в воду как есть — в одежде. Милания и Малакиния остановились на безопасном на их взгляд расстоянии, и уселись на траву в тени клена. Зирон уже успел трижды прыгнуть в воду и выбраться, он был отличный пловец. Он подбежал к лискам, встряхивая над ними своей мокрой рубахой, и девочки радостно приветствовали этот маленький самодельный дождь.

— Побежали, хоть ножки намочите! — уговаривал он Миланию.

Она украдкой взглянула на сестру.

— Я быстро? Только на мелкоте? — как бы одновременно и извиняясь, и спрашивая разрешения, Милания встала и приняла протянутую руку Зирона. Малакиния провела ее утрированно осуждающим взглядом.

— Ох уж эти подростки. — Насуплено повторила она папину любимую фразочку, скрестив руки на груди.

Милания ступила в воду на мелкоте, держа Зирона за руку, и запрыгала с камушка на камушек, как молодая козочка. Ей было и весело, и приятно. Внимание Зирона льстило, хотелось показать, что она не только хулиганка-драчунья, но и чуткая интересная «уже-почти-девушка». Малакинии стало скучно, во рту совсем пересохло, а в кувшине все еще не было обещанной воды. Она взяла сосуд и направилась к реке, к мелкой части, где начали свою прогулку Милания и Зирон. Они же, постепенно отходили дальше по течению, и вода доходила им уже до колен. Края шорт Милании намокли, но она не замечала, увлеченная флиртом. Зирон то держал ее за руку, то выпрыгивал на берег и делал колесо, все это обильно сдабривая комплиментами ее глазам, волосам, и крепкому удару левой. Малакиния, от скуки и любопытства, набрав в кувшин немного воды, постепенно приближалась к ним.

Все произошло быстро.

Красивый голубой шнурок, сложного плетения из шести тесемок, ослаб в узле и, неожиданно, соскользнул с рубашки Милании, она этого сразу даже не заметила. А вот Малакиния заметила. Она увидела, как поток воды подхватил шнурок и резко побежала, с намерением протянуть руку и схватить его. Милания увидела бегущую Малакинию.

— Шнурочек! — кричала девочка, — лови лови, он уплывет!

Зирон увидел, как хвостик голубой тряпичной змейкой мелькнул между камнями и уплыл в глубокую часть потока. Милания только успела вскрикнуть, мимо нее пронеслась Малакиния и с разбегу прыгнула в воду, следом за шнурком. В ушах шумела вода. Ноэва в этих местах как раз проходила сквозь каменные пороги. Поток воды, с неистовым ускорением, пенясь и бурля, огибал огромные тысячахитные булыжники, гладкие от неустанной шлифовки рекой. Малакиния выныривала, била руками по воде, лихорадочно заглатывая воздух, кричала, и снова уходила под воду. Ее било о камни, свободная рука хаотично моталась, инстинктивно пытаясь за что-либо схватиться. Ее охватил ужас. Обрывки мыслей проносились в голове. Спасите! Что же она сделала? Она не умеет плавать, да и если бы умела — в таком бурном потоке невозможно плыть. Снова воздух. Крик. В рот залилась вода. Малакиния захлебывалась. Она безвольно кружилась, в пенящейся воде бурной реки, уносимая течением все дальше.

Милания и Зирон бежали вдоль берега по-над рекой, которая теперь была бурной и глубокой, но Малакинию этот стремительный поток давно унес далеко вперед. Зирон сдался и в отчаянии упал на колени, хватая руками траву и вырывая с корнем:

— Мы не сможем… Ее уже не найти… Посмотри какое тут течение… И… Камни…

Не обращая на него внимания, Милания продолжила бежать. Он что-то еще кричал ей вслед, но она не слышала. Быстрее, быстрее.

Малакиния быстро выбилась из сил, еще пара таких ударов об камень, и ее Дух готов будет отлететь… и тут чьи-то руки словили девочку, и осторожно подняли наверх, из безостановочно бегущего потока воды. Малакиния схватилась за вытащившего ее руками и ногами, от ужаса, паники и холода, громко колотя зубами. Ребенка била крупная дрожь, она не могла совладать с конечностями. Она крепко вцепилась в одежду спасителя. Спасительницы. Женщина парила над рекой, медленно передвигаясь в сторону берега. Но Малакиния этого не заметила. Вот они оказались на траве, спасительница села, крепко прижимая Малакинию к себе и медленно мерно раскачиваясь. Девочка откашливалась водой и понемногу успокаивалась, приходя в себя от шока. Тело все еще трясло. Спасшая ее была теплой, в сухой одежде. Вот теперь это заинтересовало и отвлекло от собственных переживаний. Невероятно длинные, белые как снег, волосы спасительницы рассыпались вокруг, а исходящий от нее тонкий запах фиалок и сладких пряников, показался Малакинии до боли знакомым, и действовал на лиску умиротворяюще. Дрожь постепенно прошла. Малакиния подняла голову, уже почти погрузившись в сон, и пролепетала:

— Спасибо, прекрасная фея.

Женщина осторожно убрала мокрые пряди волос с лица Малакинии, и устремила на нее взгляд прозрачно-льдистых глаз, с вертикальными зрачками, полный необъятной теплоты. Чувствуя себя в безопасности, Малакиния заснула. В кулачке она сжимала голубой шнурок.

— Какая же ты упертая, — глядя на этот шнурок, улыбаясь, покачала головой женщина с белыми волосами. Она нежно коснулась крепко сжатых вокруг шнурка пальчиков. — Прямо как твой отец.

Милания издалека увидела тело Малакинии, лежащее на берегу реки. Ярким белым пятном оно выделялось на равномерно-зеленой полянке, кое-где скромно украшенной бледно-лиловыми цветками вьюнка. Безвольно лежащая девочка больно резала глаз, еще больнее Миланию пронзила страшная мысль. Она рывком оказалась возле сестры, предполагая худшее… Малакиния же, просто мирно спала, свернувшись клубочком, согревшись и обсохнув на солнышке. В кулаке у нее был зажат злосчастный голубой шнурок. Шнурок, который Малакиния в тайне плела долгие месяцы, и торжественно подарила сестре на десятихитие. Миланиного любимого цвета. Пропади он пропадом!

Шнурок, который чуть не лишил ее сестры.

«Кого ты обманываешь? Ты сама чуть не лишила себя сестры! — Сердито сказала себе Милания. — Завертелась хвостом перед мальчишкой! Ты должна была присматривать за ней! Вам вообще к реке идти было нельзя! Это просто чудо, что она вот так лежит тут! Что она не отпустила Дух от страха, что ее не тряхнуло о камни так, чтоб он отлетел! Это просто Чудо… “ Милания не могла перестать себя корить, будь виноват кто-то другой, его можно было бы отделать как следует и, может быть, стало бы легче. А сама себе тумаков не навешаешь. Тут все сложнее. Злость на себя и неизмеримое чувство вины прожигали в Милании дыру изнутри… Она неотрывно смотрела на сестричку, боясь моргнуть. Та громко сопела. Пережив такой сильный стресс, девочка заснула очень крепко. Наконец, Милания тихо улеглась рядом с ней, обняла ее, и беззвучно заплакала, стараясь не нарушить сон сестры. Она плакала и тихо шептала:

— Прости, прости, прости меня пожалуйста… — До тех пор, пока вымотанная бегом, слезами и переживаниями, сама не забылась глубоким беспокойным сном.

Зирон совладал с паникой и к моменту, когда подоспели другие ребята, утер слезы и взял себя в руки.

— Почему она вообще в воду сиганула? — скрипучим голосом, снова и сно