автордың кітабын онлайн тегін оқу Онагр
Иван Иванович Панаев
Онагр
Повесть написана в 1841 году. Литературную деятельность автор начал циклом романтических светских повестей, раскрывающих популярный, но уже истертый сюжет о противостоянии творческой личности и общества. Самыми известными стали «Спальня светской женщины» и «Она будет счастлива». После знакомства с Белинским прозаик отказался от морально устаревшего романтизма и начал переход к реализму. Используя творческий опыт Гоголя и западных очеркистов-физиологов, автор вырабатывал свой метод. Крупнейшие вещи этого периода — «Онагр», «Актеон», «Родственники» и роман «Львы в провинции». В них прозаик дал сатирические зарисовки дворянства, преимущественно среднего и мелкопоместного, развлекающегося в столицах и разоряющегося в условиях распада крепостного хозяйства.
Перу Панаева принадлежат и такие произведения: «Петербургский фельетонист», «По поводу похорон Н. А. Добролюбова», «Прекрасный человек», «Провинциальный хлыщ».
Онагр находится ныне особливо в Татарии, откуда он многочисленными стадами заходит к Индии и Персии. Животное сие бегает чрезвычайно прытко, довольствуется негодною для корма других животных травою; от него происходит ручной или домашний осел. Вывоз на племя ослов в Испанию запрещен под смертною казнию.
Глава I
Утро Онагра. — Любопытный разговор в кондитерской. — Удивительный человек и очаровательная женщина
Раз, два, три… chasse en avant!..
Скрипка завизжала. Молодой человек лет двадцати шести, среднего роста, худощавый, с большими глазами навыкате цвета потускневшего олова, с светлыми и редкими волосами до плеч, в плисовом сюртучке, в шелковых полосатых чулках и лакированных башмаках, — выставил правую ногу и двинулся вперед, тряхнув плечами…
Танцевальный учитель улыбнулся нежно, подошел к своему ученику с грациею, взял его за обе руки, носком своего башмака начал расправлять его ноги и заставил его снова повторить шассе. И скрипка снова завизжала… Стенные часы в комнате молодого человека пробили одиннадцать; скрипка спряталась в футляр, танцевальный учитель сделал три шассе вперед, раскланялся, принял от своего ученика карточный билетик, с достоинством балетного героя, и на цыпочках выскользнул в переднюю.
— Гришка, завиваться! — закричал молодой человек. Через пять минут Гришка, в засаленном сюртуке, с сережкой в ухе, с гребенкой в масленых волосах и с круглыми щипцами в руке, явился перед барином. Гришка воспитывался в цирюльне на Гороховой, в той самой цирюльне, на окне которой золотыми буквами начертано: «Зало для стришки и завифки волос цена 20 ко. се. И выбрить».
Барин развалился на стул перед зеркалом, замурлыкал что-то из «Фенеллы», закинул назад растрепанную голову, и Гришка приступил к своей должности. Три раза охлаждались и три раза раскалялись щипцы; голова барина покрывалась завитками; барин только изредка поморщивался и вскрикивал: «Больно, болван!»
По окончании завивки Гришка отворотил бесконечные рукава сюртука своего, подшитые посконной холстиной, растер на грязных ладонях пятирублевую помаду violette и принялся отделывать голову барина.
— Гришка! помадь пожирнее, да виски фиксатуаром натри, — говорил барин.
Весь в завитках, смотрясь в зеркало и прищуриваясь, барин начал прохаживаться в своем кабинете между стульев и пощелкивать языком.
Комната эта не большая и не маленькая: ярко-пунцовые занавески на окнах, небольшое зеркало на ножках в виде трюмо, мебель двадцатых годов, но расставленная в современном беспорядке; на стенках соблазнительные картинки, дурно литографированные и еще хуже раскрашенные, в пестрых рамках… Везде торчат чубуки, на полу — табачный пепел, на письменном столе — вторая часть какого-то французского романа.
Барину наскучило ходить; он зевнул, протянулся на диване и закричал:
— Гришка!
Гришка явился.
— Трубку!
Барин стал пускать дым кольцами. Это заняло его на несколько минут.
— Гришка!
— Чего-с?
— Тепло сегодня?
— Средственная погода-с.
— Я надену пальто с бобровым воротником. Слышишь?
— Слушаю-с…
Барин встал с дивана и подошел к окну. Он потянулся и подумал: «Куда бы ехать?» Потом он начал опять щелкать языком:
— Гришка, афишку!
В четвертый раз барин принялся перечитывать афишку.
«Какой бы жилет мне надеть сегодня, — думал барин, — пестрый полосатый или черный с лиловыми разводами? Вчера я надевал желтый с бронзовыми пуговицами…»
— Гришка! который час?
— Половина второго-с.
— Врешь. Может ли быть только половина второго? Барин пошел в залу и сам посмотрел на часы.
— Черт возьми, в самом деле, еще только половина второго. Гришка!
— Чего-с?
— Заложить в санки гнедую. Куда бы съездить?..
Гришка!
— Что-с?
— Послушай, вели лучше запречь саврасую.
Барин снова подошел к окну и начал барабанить по стеклу пальцами.
— Гришка, одеваться!..
И вот барин оделся. Его сюртук превосходно обрисовывает его талию: правда, он немножко узок ему и жмет под мышками, но, говорят, модные сюртуки все таковы; булавка с огромным камнем зашпиливает длинные концы его узорчатого галстука; на бархатном жилете, испещренном шелковыми цветами, висит золотая цепь с змеей, у которой красный глаз под яхонт… Кругом его на десять шагов воздух напитан благоуханием от жасминных духов в соединении с фиалковой помадой. Сверх сюртука он надевает пальто, кончик красного фуляра выпускает из грудного кармана…
Он два раза проехал от Аничкова моста до Адмиралтейства и приказал остановиться у кондитерской… Он очень доволен собой; только одно ему досадно, что черепаховый лорнет никак не держится в его глазе…
«Отчего же он у других держится?..» — подумал молодой человек, вбегая на лестницу кондитерской.
В кондитерских, которые на правой стороне Невского проспекта, проводят время очень весело. Туда господа чиновники из молодых, занимающиеся политикой, оторвавшись от дел, забегают прочитать «Пчелку», залитую шоколадом, и искоса посмотреть на груды слоеных пирожков; там господа офицеры, перевертывая «Инвалид», пьют ликер, затягиваются и гремят шпорами; там скромный негоциант с Васильевского острова, обстриженный под гребенку, лицо бессменное, с изумительным терпением, не развлекаясь ничем, прочитывает от начала до конца неизмеримые столбцы иностранной газеты, выпивает свой обычный стакан кофе и уходит, не удостоив никого взглядом; там много и таких господ, которые осматривают вас с ног до головы и только ищут случая, бог их знает для чего, как бы заговорить с вами, а в ожидании этого случая любуются потолком, расписанным в помпейском вкусе; там есть и такие, которые совершенно на дружеской ноге с содержателями кондитерских, знают все их семейные тайны, называют по именам всех мальчиков, бегающих с подносами, улыбаются Францу, дружески дерут за ухо Карла и кушают пирожки в долг; там бархатные мебели в грязи и в пятнах, зеркала в пыли и в копоти; там бронза без блеска, цветы без запаха, там чад кухонный, смешанный с чадом табачным…
Войдя в кондитерскую, молодой человек прежде всего посмотрелся в зеркало и поправил свои волосы; потом спросил себе шоколаду, потом сел на стул, придвинул к себе «Journal des Debats», оттолкнул от себя «Санкт-Петербургские ведомости», потом он уж и не знал, что ему делать.
К счастию, в эту самую минуту в ближайшей комнате послышался резкий свист. Молодой человек приподнялся, чтоб посмотреть, кто свистит.
Перед ним стоял тоненький, улыбающийся офицер в очках, с белыми эполетами.
— А, мон-шер! — закричал офицер во все горло, так что все читавшие невольно вздрогнули, — бон-жур… Какое на тебе чудесное пальто! и бобер славный! ты мастер одеваться. Вчера мы всё об тебе говорили с Базилем; он ужасно тебя любит. Какой, братец, славный малый Базиль! Мы с ним третьего дня в Екатерингоф на тройке ездили.
— На тройке! — возразил молодой человек, — неужто? я на тройке смертельно люблю ездить… Выпьем-ка шоколаду.
— Гарсон! еще чашку шоколаду, — закричал офицер… — Какие, мон-шер, политические интересные новости… ведь я все французские газеты читаю… Тьера сменили, Гизо всё такие речи говорит… Ну, а ты не был вчера в театре… Ах, как Андреянова протанцевала, мон-шер, сальтарелло с Гридлю — прелесть просто! А-га! да вот и наши театралы собираются.
Офицер обратился к двум вошедшим: статскому маленького роста, бледному, одетому с изысканной простотой, со сморщенным лицом ребенка в английской болезни, с движениями старой кокетки среднего сословия, — и к офицеру с золотыми эполетами, довольно плотному и румяному.
— Здравствуйте, господа, — сказали офицер и статский в одно время, один голосом мужественным и твердым, другой немного в нос, протяжно и с какою-то изнеженностию, не совсем понятною в мужчине.
— Отчего же вы меня причисляете к театралам? — спросил последний, обращаясь к офицеру с серебряными эполетами, — я в театре не бываю так часто и, кажется, не волочусь ни за кем. Мне театры наскучили — я слишком много насмотрелся на парижские и венские театры…
Говоря это, он растирал рукою грудь, как будто чувствовал боль в груди.
— Нет-с, да это я не про вас сказал, — отвечал офицер с серебряными эполетами, — я…
— А! это на наш счет, — перебил офицер с золотыми эполетами, — а! понимаем!..
— Уж конечно, после парижских театров на здешние смотреть не захочется, — продолжал офицер с серебряными эполетами, — я ведь будущей весною поеду и в Париж, и в Лондон, и в Мадрид, везде: меня на казенный счет посылают; ну а если не пошлют на казенный счет, так я на свой поеду. Что ж! я, слава богу, имею состояние хорошее.
— Горькой водки и пирожок! — закричал офицер с золотыми эполетами.
— Сахарной воды! — сказал статский. Мальчик явился с подносами.
Статск
