Человек не способен до конца постичь свой собственный разум, и в этом, я думаю, заключается самый щедрый и милосердный дар, полученный им от матушки-природы. Мы не больше, чем аборигены, живущие на безмятежном острове невежества, со всех сторон окруженные черными водами бесконечности, что как бы наглядно должно нам показывать, что отплывать далеко от берегов может быть крайне опасно. Разные науки, каждая из которых развиваясь в своем собственном направлении, до сих пор не причиняли человечеству много вреда. Но однажды эти разрозненные знания соединятся воедино и откроют настолько ужасающие перспективы реальности и нашего ужасного положения в ней, что мы либо сойдём с ума от такого озарения, либо убежим от этого смертоносного света знаний подальше в темный и невежественный, но безопасный мир нового Средневековья.

Теософы догадывались об устрашающем величии и значении космического цикла, в котором наш мир и человечество — это все лишь временные величины. Свои догадки о странных древних существах, которые дожили до наших дней, они пытались разбавлять успокоительным оптимизмом, чтобы не повергнуть умы людей в полнейший ужас. Но не догадки теософов открыли мне глаза на эти таинственные и запретные вопросы. Вопросы, от одной мысли о которых меня охватывает страх, вопросы, которые не дают мне спокойно спать. Как и все ужасные проблески истины, это озарение тоже вспыхнуло предо мной в результате случайного соединения воедино, казалось бы, абсолютно несвязанных между собой вещей — в данном случае старой газетной статьи и заметок умершего профессора. Я надеюсь, что больше никто не станет искать эту связь. Если я выживу, я никогда сознательно не стану добавлять звенья в эту леденящую душу цепочку знаний. Думаю, профессор тоже планировал сохранить в тайне то, что знал, и он наверняка уничтожил бы свои записи, если бы не его внезапная смерть.

Впервые я узнал об этом зимой 1926–1927 годов вскоре после того, как умер мой двоюродный дедушка Джордж Гэммелл Энджелл, почетный профессор семитских языков в Университете Брауна, Провиденс, штат Род-Айленд. Профессор Энджелл был широко известен как специалист по древним надписям и к нему часто обращались за помощью руководители известных музеев, так что его смерть в возрасте девяноста двух лет не прошла незамеченной в ученом мире, а ее таинственные обстоятельства еще больше подогревали всеобщий интерес. На профессора напали, когда он возвращался с пристани после своего визита в Ньюпорт. По словам свидетелей, он внезапно упал после того, как столкнулся с похожим на матроса негром, который вышел из темного закоулка за крутым склоном холма. Этот путь был самым коротким от набережной до дома покойного на Уильямс-стрит. Врачи не обнаружили никаких видимых повреждений и после долгих споров пришли к выводу, что причиной смерти стало какое-то непонятное поражение сердца, вызванное резким подъемом по крутому холму столь пожилым человеком. В то время я не видел причин возражать против этого заключения, но в последнее время у меня возникает все больше вопросов и сомнений.

 

 

Поскольку мой двоюродный дедушка умер бездетным вдовцом, то на меня, как на его наследника и душеприказчика, легла обязанность тщательно перебрать и пересмотреть его записи и документы. Для этого я собрал его многочисленные папки и ящики, и отвез их в свою квартиру в Бостоне. Большая часть материала была передана мной в Американское археологическое общество и будет позже опубликована. Но один из ящиков дедушки особенно привлек мое внимание. Честно говоря, его содержимое меня чрезвычайно озадачило и мне совершенно не хотелось показывать его посторонним. Он был заперт, и ключа от него нигде не было, но потом мне в голову пришла мысль осмотреть карманы пиджака покойного профессора. Там я действительно нашел необходимый ключ и открыл ящик, но когда я это сделал, то столкнулся с еще более сложной загадкой. Ибо что мог означать странный глиняный барельеф и на первый взгляд абсолютно не связанные между собой записи, наброски и вырезки, которые я нашел? Неужто мой дед на старости лет ударился в суеверия и прочие сверхъестественные глупости? Я решил отыскать эксцентричного скульптора, чье странное творения явно стало причиной нарушения душевного покоя старика.

 

 

Барельеф представлял собой грубый прямоугольник размерами где-то двенадцать на пятнадцать сантиметров и толщиной около двух сантиметров. Он был явно изготовлен недавно, однако его дизайн был далек от современного искусства по стилю и манере исполнения. И хотя примитивные формы кубизма и футуризма многочисленны и причудливы, они зачастую не способны передать ту загадочную закономерность линий, которая таится в древних письменах и предметах культуры. Но надписи на барельефе безусловно казались архаичными, хотя, несмотря на то, что я был хорошо знаком с учеными диссертациями и коллекциями моего деда, я никак не мог идентифицировать этот конкретный вид письма или хотя бы отдаленно установить его принадлежность к той или иной письменности.

Над этими буквами или иероглифами было явно изображено что-то или кто-то, однако такое импрессионистическое исполнение не позволяло четко понять, что именно там было изображено. Это было что-то вроде портрета или символа чудовища, сложно было тогда сказать наверняка, но я точно знал, что такое могла породить только больная фантазия. Если я скажу, что мое несколько экстравагантное воображение увидело в этом всем одновременно изображение осьминога, дракона и карикатуры на человека, не думаю, что буду далек от истины. Мясистая голова со щупальцами венчала гротескное чешуйчатое тело с чем-то, что отдаленно напоминало крылья. Но даже не отдельные детали, а именно общие очертания всего этого существа делали его столь ужасающим. Фигура была изображена на фоне архитектурных сооружений, отдаленно напоминающие циклопическую кладку из больших тёсаных каменных глыб.

 

 

К этому странному барельефу, помимо пачки вырезок из газет, прилагались совсем свежие записи, сумбурные и сбивчивые, но определенно написанные рукой самого профессора Энджелла. Среди них была рукопись под названием “КУЛЬТ КТУЛХУ”, причем написано название было тщательно выведенными печатными буквами, дабы избежать ошибочного прочтения столь странного слова. Рукопись была разделена на два раздела, первый из которых назывался “1925 год. Сны и снотворчество Г. А. Уилкокса (Томас-стрит, 7, Провиденс, Род-Айленд)”, а второй “Выступление инспектора Джона Р. Леграсса (Бьенвилль-стрит, 121, Новый Орлеан, Лос-Анджелес) на конференции Американского археологического общества в 1908 году — с заметками на эту тему — и доклад профессора Уэбба”. Остальные документы представляли собой краткие заметки, некоторые из них рассказывали о странных снах людей, некоторые листки бумаги были полностью исписаны цитатами из теософских книг и журналов, особенно часто встречались труды У. Скотта-Эллиота, а именно его “Атлантида и Затерянная Лемурия”. Также там были записи о древних тайных обществах и культах со ссылками на отрывки из таких работ в области мифологии и антропологии, как “Золотая ветвь: Исследование магии и религии” Джеймса Фрэзера и “Культ ведьм в Западной Европе” Маргарет Мюррей. Вырезки из газет в основном касались ужасных психических заболеваний и вспышек группового безумия и мании весной 1925 года.

В первой части рукописи описывалась одна очень странная история. Оказывается, 1 марта 1925 года к профессору Энджеллу обратился некий худощавый молодой человек нервного и возбужденного вида. Собственно он то и принес ему тот жуткий глиняный барельеф. Барельеф этот был только недавно изготовлен и глина даже еще не успела полностью высохнуть. Согласно визитной карточке его звали Генри Энтони Уилкокс, и мой дядя узнал в нем младшего сына одной весьма приличной и уважаемой семьи, о которой он слышал лишь вскользь. Этот молодой человек изучал скульптуру в Род-Айлендской школе дизайна и жил в студии искусств Флер-де-Лиз, которая находилась неподалеку. Уилкокс слыл очень талантливым юношей, хотя и довольно эксцентричным, и с детства привлекал всеобщее внимание своими странными историями и снами, которые он имел обыкновение всем рассказывать. Он называл себя “психически сверхчувствительным”, но приземленные люди старого торгового города считали его обыкновенным чудаком. Он никогда особо не участвовал в светской жизни, поэтому постепенно круг его общения сузился до небольшой группы эстетов, и то из других городов. Вскоре даже в студии искусств, в которой жил Уилкокс, и которая, к слову, считалась довольно консервативной, его начали считать безнадежным и попросту ненормальным.

Молодой скульптор чуть ли не с порога начал просить профессора расшифровать иероглифы на барельефе, используя свои глубокие познания в археологии и языковедении. Он вел себя как-то неестественно и отчужденно, говорил, как будто пребывая в каком-то трансе или полусне. Мой дядя поначалу ответил ему довольно резко, поскольку глиняная табличка с надписями была явно изготовлена совсем недавно и не имела никакого отношения к археологии. Однако то, как эмоционально и страстно Уилкокс начал возражать, произвело на моего дядю такое впечатление, что он записал его слова максимально дословно. Скульптор разговаривал очень экспрессивно, в этом я потом и сам убедился. Вот что он сказал моему дяде: “Да, вы правы, это действительно новая скульптура, я создал ее прошлой ночью прямо во сне, когда мне снились какие-то странные города. Сны, они ведь даже старше задумчивого Тюра, наблюдательного Сфинкса и утопающего в садах Вавилона”.

И вот он начал свой бессвязный рассказ, который внезапно разбудил какое-то давно забытое воспоминание у моего дяди и вызвал у него прямо таки лихорадочный интерес. Накануне ночью произошло небольшое землетрясение, которое жители Новой Англии даже ощутили, чего не было уже последние несколько лет, и которое, по всей видимости, произвело такое сильное впечатление на воображение Уилкокса.

Когда скульптор прилег отдохнуть, ему приснился удивительный сон о великих циклопических городах, сооруженных из гигантских каменных блоков и уходящих в небо монолитов, покрытых зеленой слизью и излучающих немой ужас. Стены и столбы были покрыты непонятными иероглифами, и откуда-то снизу доносился жуткий голос, хотя даже не голос, нет, это скорее было какое-то непонятное ощущение, которое воображение преобразовывало в некий зов, который ему удалось воспроизвести в виде какого-то непроизвонисого сочечатия звуков: “Ктулху фхтагн”.

Именно эта словесная абракадабра и стала ключом к воспоминаниям, которые так встревожили профессора Энджелла. Он расспрашивал скульптора все до малейших деталей и с почти неистовым интересом изучал барельеф, над которым, как признался сам юноша, он трудился, находясь при этом в состоянии сна. Уилкокс сказал мне впоследствии, что мой дядя винил свою старость в том, что не смог быстро распознать иероглифы и рисунок на барельефе. Многие из его вопросов показались тогда его позднему гостю совершенно неуместными, особенно те, которые намекали на его связь со странными культами и обществами. Уилкокс никак не мог понять, почему дядя так настойчиво просил никому об этом не рассказывать и даже предлагал взамен обеспечить членство в любой известной мистической или языческой религиозной организации, которую Уилкокс может сам выбрать. Когда же профессор Энджелл убедился, что скульптор на самом деле понятия не имеет ни о культе, ни о системе тайных знаний, он настоятельно потребовал, чтобы юноша незамедлительно рассказывал ему о всех своих подобных сновидениях. И судя по всему, они не заставили себя долго ждать, потому что уже после первого их разговора рукопись профессора пополнилась записями о ежедневных звонках молодого человека, во время которых он рассказывал ошеломляющие фрагменты своих ночных видений, в которых всегда присутствовал ужасный циклопический пейзаж из зловещих камней и загадочный зов чего-то или кого-то, монотонно доносящийся из неоткуда, издавая неведомые звуки. Два наиболее часто повторяемых звука были “Ктулху” и “Р'льех”.

Следующая запись датирована 23 марта и из нее следует, что Уилкокс не явился на сеанс к дяде. Как позже выяснилось, его сразила лихорадка непонятного происхождения и родители забрали его домой на Уотерман-стрит. В ту ночь он вдруг начал кричать, разбудив нескольких художников, которые также жили в студии Флер-де-Лиз. Он то бредил, то терял сознание. Мой дядя сразу же позвонил его семье и с тех пор внимательно следил за состоянием молодого Уилкокса. Его лечащим врачом был доктор Тоби, и дядя регулярно звонил в его офис на Тайер-стрит, чтобы справиться о здоровье больного. Лихорадка, видимо, еще больше будоражила рассудок юноши, и он постоянно тараторил о своем повторяющемся сне, периодически упоминая гигантских размеров нечто, которое двигалось где-то в потемках каменных глыб. Полностью он так ни разу и не смог описать это крадущееся Нечто, но отдельные слова и описания, упомянутые доктором Тоби, когда тот описывал бредни Уилкокса, убедили профессора, что речь идет именно о безымянном чудовище, которое молодой скульптор пытался запечатлеть тогда в глине. Доктор также рассказывал, что каждый раз, когда его пациент говорил об этом монстре, он неизменно впадал в летаргию. Его температура, как ни странно, была ненамного выше нормы, но в остальном его состояние указывало именно на лихорадку, а не психическое расстройство.

 

 

2 апреля, около трех часов дня, все признаки болезни Уилкокса внезапно исчезли. Он сидел в постели, пораженный тем, что оказался дома, и совершенно не осознавал, что происходило во сне и наяву, начиная с ночи 22 марта. Три дня спустя врач разрешил ему вернуться в свою квартиру. Но профессору Энджеллу он больше ничем не смог помочь. Все следы странных сновидений исчезли вместе с лихорадкой, и мой дядя перестал делать записи после недели бессмысленных и не относящихся к делу описаний совершенно обычных сновидений Уилкокса.

На этом первая часть рукописи заканчивалась, но мое внимание привлекли ссылки на некоторые другие записи. Они дали мне пищу для размышлений, а задуматься, честно говоря, там было над чем. Но я почему-то все равно не мог заставить себя поверить в истинность видений странного скульптора, хотя, наверно, причиной этому было то, что я был скептиком до мозга костей и придерживался принципа не доверять незнакомцам. Среди записей профессора Энджелла было много таких, в которых описывались странные сны людей, и припадали эти сны на тот же период, когда у молодого Уилкокса были его странные видения. Похоже, дядя не терял времени и принялся опрашивать всех своих друзей, которые согласились на это, об их ежедневных сновидениях, а также о странных или каких-то особо запомнившихся снах в прошлом. Его интерес, судя по всему, был воспринят по-разному, но в целом, учитывая его авторитет в ученом мире, на его просьбу откликнулось довольно много людей. Оригинальные записи не сохранились, но его заметки по ним составили довольно внушительных размеров исчерпывающий сборник. Опрос уважаемых людей в обществе и бизнесе — так называемой “соли земли” Новой Англии — практически ничего не дал, хотя отдельные случаи тревожных и хаотичных сновидений все же попадались, и как ни странно все они приходились на период между 23 марта и 2 апреля — тот же период, в который юный Уилкокс впал в бредовое состояние. Среди ученых случаев странных сновидений было ненамного больше, хотя я нашел записи о четырех расплывчатых видениях странных ландшафтов, а в одном случае упоминается ужас перед чем-то сверхъестественным.

Самыми результативными оказались опросы именно художников и поэтов, и если бы им выпала возможность сравнить свои рассказы, уверен, паники было бы не избежать. Не имея на руках оригинальных записей, я все же подозревал, что составитель данных заметок задавал опрашиваемым наводящие вопросы или интерпретировал записи таким образом, который подтверждал то, что он сам хотел в них увидеть. Вот почему я не мог отделаться от мысли, что Уилкокс каким-то образом узнал о прошлых исследованиях моего дяди в этой области и просто-напросто манипулировал им, рассказывая старику то, что тот хотел слышать. Однако должен признать, что рассказы людей искусства представляли собой тревожную картину. С 28 февраля по 2 апреля значительной части из них снились очень странные вещи, интенсивность этих снов неизмеримо усиливалась в период, когда скульптор бредил и лихорадил. Более четверти из тех, кто вообще что-либо рассказал, сообщили о видениях и непонятных звуках, мало чем отличающихся от описанных Уилкоксом, а некоторые из сновидцев признались в жутком страхе перед гигантским безымянным существом, о котором также говорил Уилкокс. Один случай, который особо подчеркивается в записях, к сожалению, имел печальный исход. Субъект, широко известный архитектор, увлекавшийся теософией и оккультизмом, впал в состояние полнейшей истерии в день припадка молодого Уилкокса и скончался через несколько месяцев, все это время непрерывно крича и умоляя о спасении от сбежавших из ада существ. Если бы мой дядя обозначал эти случаи по именам людей, а не просто присваивал им номер, я бы попытался найти им подтверждение и провел бы личное расследование. Как бы то ни было, мне удалось выйти на след лишь некоторых случаев. Все они полностью подтвердили записи профессора. Я часто задавался вопросом, что чувствовали люди, которых опрашивал мой дядя, насколько они были встревожены и озадачены своим странным состоянием. Хорошо, что они никогда не узнают ему объяснение.

Вырезки из газет, как я уже говорил, касались случаев паники, мании и прочих эксцентричных проявлений в этот период. Профессор Энджелл, должно быть, нанял целую команду помощников по вырезке заметок из прессы, поскольку количество вырезанных заметок было просто огромным, а источники этих самых заметок были разбросаны по всему миру. Здесь была и заметка о ночном самоубийстве в Лондоне, где одинокий мужчина не просыпаясь выпрыгнул из окна, издавая при этом жуткий крик. А еще было бессвязное письмо редактору газеты в Южной Америке, в котором фанатик твердил о своих ужасающих видениях будущего, которые снизошли на него. В сообщении из Калифорнии описывается, что религиозная община массово облачается в белые балахоны в ожидании грядущего “судного дня”, в то время как в Индии с опаской говорят о серьезных местных волнениях, ожидаемых к концу марта. В Хайти вудуисты направо и налево устраивают вакханалии, а африканские сторожевые отряды сообщают, что на улицах городов за каждым углом слышны какие-то зловещие невнятные бормотания. Американские офицеры на Филиппинах в данный период отмечали беспокойное поведение некоторых местных племен, а в ночь с 22 на 23 марта группа левантийцев, находясь в состоянии истерики, напала на полицейских в Нью-Йорке. По западу Ирландии тоже прокатилась волна безумных слухов и сказаний, а художник-фантаст по имени Ардуа-Бонно выставляет свой кощунственный “Пейзаж из ночных грез” на Парижском весеннем показе 1926 года. В психиатрических больницах тоже регистрировали большое количество припадков и приступов, и только чудом медики не стали проводить соответствующие параллели и делать выводы мистического характера. Одним словом, это была огромная куча странных вырезок. Сейчас я даже не представляю, как я мог отложить все это в сторону и просто проигнорировать. Но в свою защиту скажу, что тогда я с недоверием относился ко всем этим странным событиям, ибо был уверен, что молодой Уилкокс знал о старых делах профессора и все это было лишь злым розыгрышем доверчивого старика.

Более старые события, из-за которых сновидения молодого скульптора и вылепленный им глиняный барельеф так заинтересовали моего дядю, стали темой второй части его длинной рукописи. Оказывается, профессор Энджелл уже однажды видел адские очертания безымянного чудовища, ломал голову над неизвестными иероглифами и слышал зловещие звуки, которые можно интерпретировать только как зов “Ктулху”. Все это было связано с событиями столь ужасными и необъяснимыми, что неудивительно, что он засыпал молодого Уилкокса вопросами и требовал все подробно ему рассказывать.

Дело было в 1908 году, за семнадцать лет до нынешних событий, когда Американское археологическое общество проводило свое ежегодное собрание в Сент-Луисе. Профессор Энджелл в виду своего авторитета, признания и достижений в научном мире играл ключевую роль во всех обсуждениях. Он был одним из тех, к кому даже посторонние люди в первую очередь обращались за экспертным мнением и помощью в решении проблемных вопросов.

Главным из таких вот посторонних, который в скором времени оказался в центре внимания всего собрания, был обычный мужчина средних лет, который приехал из Нового Орлеана в поисках некой специфической информации, которую не добудешь, так сказать, на каждом углу. Звали этого человека Джон Рэймонд Леграсс, он был инспектором полиции Нового Орлеана. С собой он принес и причину своего визита — несуразную, омерзительную, зловещую и, по-видимому, очень древнюю каменную статуэтку, происхождение которой он не мог определить. Нет, не подумайте, что инспектор Леграсс сильно интересовался археологией. Напротив, его желание просветиться в этом вопросе было продиктовано чисто профессиональными соображениями. Статуэтку, идол, фетиш или что бы там это ни было, нашли несколько месяцев назад в болотистых лесах к югу от Нового Орлеана во время облавы на сектантов-колдунов, которые, как предполагалось, проводили там свои обряды. Но когда полицейские увидели, насколько странные и отвратительные были эти обряды, они поняли, что они наткнулись на некий темный культ, абсолютно им неизвестный, но гораздо более зверский и демонический, чем самые темные и жестокие африканские колдовские секты. О его происхождении не удалось узнать ничего, кроме беспорядочных и сбивчивых историй, полученных от его задержанных участников, поэтому полицию интересовали любые версии и знания, которые помогли бы им идентифицировать этот зловещий символ и через него найти первоисточник этого ужасного культа.

Инспектор Леграсс едва ли ожидал, что принесенный им предмет вызовет такой ажиотаж среди его слушателей. Одного вида этой загадочной статуэтки хватило, чтобы привести собравшихся ученых в состояние сильнейшего возбуждения и напряжения, и они, не теряя времени, столпились вокруг инспектора, чтобы получше рассмотреть миниатюрную фигуру, чей крайне необычный вид и явное древнее происхождение убедительно намекали на существование неизведанных доныне наукой страницах истории. Эту статуэтку нельзя было отнести ни к одной скульптурной школе, но казалось, что в этой тусклой зеленоватой поверхности неизвестного камня была запечатлена история столетней, а то и тысячелетней давности.

 

 

Фигура, которую ученые сейчас уже медленно передавали из рук в руки для внимательного и скрупулезного изучения, была высотой двадцать-тридцать сантиметров и демонстрировала тонкое художественное мастерство. Она изображала монстра, по силуэту напоминающего человека с чешуйчатым телом и головой, похожей на осьминога, лицо его было покрыто щупальцами, на передних и задних лапах были огромные острые когти, а на спине были расположены длинные узкие крылья. Это существо, казавшееся олицетворением какого-то первобытного и сверхестественного зла, было довольно тучного телосложения и злобно сидело на прямоугольном блоке или пьедестале, покрытом неразборчивыми символами. Кончики его крыльев касались заднего края блока, но сидело оно ровно в центре блока, а длинные изогнутые когти согнутых задних лап впивались в передний край и доходили почти до середины блока. Осьминогоподобная голова была наклонена вперед, так что концы лицевых щупалец касались тыльной стороны огромных передних лап, которые сжимали колени задних. Статуэтка в целом выглядела даже какой-то противоестественно реалистичной и это делало ее еще более пугающей, потому что происхождение ее было совершенно неизвестно. Несомненно эта вещь была очень древней. Однако, ее невозможно было связать ни с одним известным видом искусства, относящимся даже к заре цивилизации, да и вообще к любому другому времени. Эта статуэтка была чем-то совершенно другим, обособленным, даже сам материал был загадкой — мутный, зеленовато-черный камень с золотыми переливающимися вкраплениями и полосками не был похож ни на один известный геологии и минералогии материал. Символы на основании пьедестала тоже загоняли в тупик. Никто из присутствующих ученых мужей, несмотря на то, что половина из них считалась экспертами мирового уровня в этой области, не имел ни малейшего представления о том, к какому виду письменности или хотя бы к какой языковой группе могут относиться эти письмена. Они, как и сама фигурка, и материал, из которого она была сделана, принадлежали к какой-то ужасно далекой эпохе, которая даже не была связана с человеческой цивилизацией, в том виде, в каком мы ее знаем. Это было что-то ужасно напоминающее о старых и неведомых нам жизненных циклах, частью которых человечество даже не было.

И все же, когда участники поочередно покачали головами и признали, что им не по силам помочь инспектору с его делом, нашелся на этом собрании один человек, который узнал нечто странно знакомое в этой чудовищной форме и надписи, и вскоре хоть немного приоткрыл, пусть с некой долей неуверенности, всеобщую завесу таинственности и неизвестности. Этим человеком был покойный Уильям Ченнинг Уэбб, профессор антропологии Принстонского университета и известный исследователь. Сорок восемь лет назад профессор Уэбб отправился в экспедицию по Гренландии и Исландии в поисках истоков рунических надписей, которые ему тогда так и не удалось расшифровать. Тогда же на побережье Западной Гренландии он столкнулся с крайне малочисленным и необычным племенем или культом эскимосов, чья религия, а именно довольно любопытная форма поклонения дьяволу, напугала его своей нарочитой кровожадностью и отвратительными ритуалами. Это была вера, о которой другие эскимосы знали мало и о которой они упоминали с содроганием, говоря, что она пришла из ужасно древних времен, еще до того, как был создан мир. Помимо отвратительных обрядов и человеческих жертвоприношений существовали также некоторые странные наследственные ритуалы, посвященные верховному дьяволу — “торнасуку”. Профессор Уэбб провел фонетическую аналогию с древним словом “ангекок”, означающим “жрец, обладающий магией”, пытаясь максимально точно передать звучание слова латинскими буквами. Но сейчас самым важным был идол, которому поклонялся этот культ и вокруг которого они танцевали, когда утренняя заря возвышалась над ледяными скалами. По словам профессора, это был крайне грубый каменный барельеф, состоящий из зловещего рисунка и загадочных надписей. И, как ему кажется, тот идол и вещь, которая сейчас лежит перед их глазами, практически идентичны.

 

 

Эти сведения были восприняты собравшимися учеными с изумлением и беспокойством, но еще больше они взволновали инспектора Леграсса, и он тотчас же принялся засыпать профессора вопросами. Имея при себе записи заклинаний с ритуала “болотного” культа, сделанными им тогда на слух, он умолял профессора как можно точнее вспомнить то, что тогда проговаривали поклоняющиеся дьяволу эскимосы. Затем последовало скрупулезное сравнение деталей, завершившееся моментом поистине благоговейного молчания, когда и детектив, и ученый пришли к выводу о полной идентичности фразы для этих двух сатанистских ритуалов, хоть их и разделяло друг от друга как огромное расстоянии, так и время. По сути, и эскимосские колдуны, и луизианские болотные жрецы произносили фразу во имя своих идолов, которая была разделена предположительно участниками собрания на отдельные слова на основе пауз, которые делали сатанисты в своем адском пении, и звучала она так:

“Пх'нглуи мглв'нафх Ктулху Р'льех вгах'нагл фхтагн”

К слову, у Леграсса было одно преимущество перед профессором Уэббом, так как некоторые из арестованных им сектантов поведали ему смысл этих слов. И означали они примерно вот что:

“В своем доме в Р'льехе мертвый Ктулху дремлет и ждет своего часа”

 

 

А затем, в ответ на всеобщее настоятельное требование, инспектор Леграсс во всех подробностях рассказал о своем опыте общения с последователями болотного культа, и его история показалась моему дяде невероятно важной. В ней озвучивались самые смелые мысли теософов и специалистов в области мифологий, а еще она демонстрировала поразительную организацию и на удивление структурированное воображение, чего меньше всего ожидаешь от таких примитивных представителей общества, если не сказать изгоев.

1 ноября 1907 года в полицию Нового Орлеана поступил отчаянный вызов от жителей небольшого городка в районе южных болот и лагун. Местные, в основном приземленные, но добродушные потомки людей капитана Жана Лафитта, были охвачены ужасом от нечто неизвестного, нападавшего на них ночью. Очевидно, это было колдовство, но колдовство куда более ужасное, чем они когда-либо знали. Несколько женщин и детей исчезли с тех пор, как из темных лесных грубин начали постоянно доноситься зловещие звуки тамтамов, но никто из жителей не рисковал туда идти. Однако безумные и душераздирающие крики, леденящие душу песнопения и дьявольские языки пламени не прекращались, и, как сказал испуганный рассказчик, люди больше не могли терпеть это.

И вот отряд из двадцати полицейских на двух повозках и автомобиле отправился в путь ближе к вечеру, взяв с собой трясущегося от страха местного жителя в качестве проводника. Когда дорога закончилась и проехать дальше уже было невозможно, они спешились и еще много миль шли в тишине через мрачные и жуткие кипарисовые заросли, куда никогда не проникал дневной свет. Страшные скрюченные корни и зловеще свисающие с деревьев петли испанского лишайника были повсюду, а встречающиеся время от времени груды покрытых илом камней и фрагменты заброшенных гнилых стен лишь усугубляли этот и так гнетущий пейзаж. И вот вдалеке сквозь чащи показалось местное поселение, которое состояло их кучки убогих хижин. Его доведенные до истерики поселенцы выбежали им навстречу, увидев приближающиеся к ним фонари. Приглушенный ритмичный звук тамтамов теперь был слышен где-то далеко впереди, а когда стихал ветер, периодически раздавался леденящий душу крик. Красноватое свечение от костров тоже словно просачивалось сквозь бесконечные ряды темных деревьев. Никто из перепуганных до смерти обитателей этой захудалой деревушки не согласился приблизиться даже на шаг к месту этого нечестивого поклонения, поэтому инспектору Леграссу и девятнадцати полицейским пришлось идти дальше уже без проводника через ужасные заросли, куда до этого часа не ступала нога ни одного из них.

Вообще район, в который сейчас вошли полицейские, имел довольно дурную репутацию и белые люди старались держаться от него подальше. Ходили легенды о таинственном озере, скрытом от глаз смертных, в котором обитало огромное бесформенное белое полипообразное существо со светящимися глазами, и местные поговаривали, что по ночам демоны с крыльями как у летучих мышей вылетают из своих подземных обителей, чтобы устраивать свои жуткие обряды. Они рассказывали, что все это было здесь еще до того, как на эти земли пришли французские колонисты, еще до индейцев и даже до того, как в этих лесах появились звери и птицы. Это был истинный ужас и увидеть его означало умереть. Существо заставляло людей видеть ужасные сны, и они знали о нем достаточно, чтобы держаться оттуда подальше.

На окраине этой жуткой местности действительно проходили колдовские вакханалии, но и без них это место было достаточно зловещим и пугающим и, возможно, именно оно пугало местных жителей больше, чем доносящиеся оттуда звуки и проходящие там сборища.

Только лишь поэт или безумец мог бы воздать должное звукам, которые слышали люди Леграсса, пробираясь через черное болото к красному свечению и приглушенным ударам тамтамов. Есть звуки, которые может издавать человек, а есть звуки, характерные лишь животным, но когда эти два вида звуков смешиваются, это производит по-настоящему жуткое впечатление. Звериное рычание, дикие стоны и вопли экстаза слились воедино и звучали поистине демонично, они разносились по всем уголкам темного леса и их эхо, казалось доносилось из самых глубин ада. Время от времени эти жуткие завывания прекращались и им на смену приходил хорошо отлаженный хор хриплых голосов, которые пели эту зловещую церемониальную фразу:

“Пх'нглуи мглв'нафх Ктулху Р'льех вгах'нагл фхтагн”

Достигнув места, где лес был менее густым, полицейские внезапно оказались свидетелями и самого этого зрелища. Четверо из них едва устояли на ногах, один и вовсе упал в обморок, а двое затряслись в неистовом крике, который, к счастью, заглушила безумная какофония происходящей там оргии. Леграсс плеснул болотной водой на лицо упавшего в обморок, приведя его в чувство, и вот все они стали наблюдать, загипнотизированные происходящим ужасом.

 

 

На поверхности болота был покрытый травой островок размером примерно в акр, на нем не росли деревья и почва была довольно сухой. Там происходило нечто настолько нечеловеческое и жуткое, что такое можно было ожидать увидеть только на странных картинах Сайма или Ангарола, но не в реальной жизни. Голышом это отродье смешанных рас ревело и выло, корчась и изворачиваясь вокруг чудовищного костра кольцевидной формы. В центре этого костра, изредка показываясь за завесой пламени, стоял огромный гранитный монолит около двух с половиной метров высотой, на вершине которого стояла несовместимо миниатюрная отвратительная резная статуэтка. Вокруг монолита на одинаковом расстоянии друг от друга стояли десять виселиц, с которых свисали головой вниз странно изрезанные тела несчастных исчезнувших жителей деревни. Внутри этого круга хоровод прыгал и ревел, двигаясь слева направо в безудержной вакханалии между кругом из тел и огненным кольцом.

Вероятно, у одного из полицейских, экспрессивного и легко возбудимого испанца, просто разыгралось воображение на фоне всего происходящего, но он уверял, что слышал, что откуда-то из темных глубин леса, этого хранилища древних легенд и ужасов, доносилось нечто подобное откликам на эти жуткие ритуальные пения. С этим человеком, звали его Джозеф Д. Гальвес, я позже встретился и сам его обо всем расспросил. Да, фантазия у него была и правда бурная, ему уже казалось, что он слышал хлопанье огромных крыльев, видел отблески горящих глаз и огромных размеров белое нечто за самыми дальними деревьями. Но как по мне, он просто переслушал местных суеверий и легенд.

На самом деле полицейские довольно быстро взяли себя в руки и вышли из ступора, охватившего их из-за всего этого зрелища, ведь как никак долг службы превыше всего. И хотя в этой толпе было около сотни резвящихся и дергающихся ублюдков, полиция верила в свое преимущество в виде огнестрельного оружия и решительно пошла в атаку на это тошнотворное сборище. Шум и хаос, продолжающиеся следующие пять минут, не поддавались описанию. Там были сильные и безжалостные удары, выстрелы, бегство, но в конце концов Леграсс смог насчитать около сорока семи беснующихся арестантов, которых он заставил поспешно одеться и выстроиться в линию между двумя рядами полицейских. Пятеро участников этого дьявольского шабаша были убиты, а еще двое были тяжело ранены и перенесены на импровизированных носилках своими пленными товарищами. Статуэтка, возвышающаяся на монолите, была аккуратно изъята и забрана с места проишествия инспектором Леграссом.

По прибытию в участок, после изнурительной и полной напряжения обратной дороги, выяснилось, что все пленные принадлежали к самым низким слоям общества, причем многие были плодами кровосмешения и были психически неустойчивы. Большинство были матросами, была среди них также кучка негров и мулатов, в основном с берегов Вест-Индии и островов Кабо-Верде, что еще больше придавало этому разношерстному сборищу нотки колдовского культа. Но еще до того, как были заданы многочисленные вопросы, стало очевидно, что речь здесь шла о чем-то гораздо более древнем и глубоком, чем просто негритянский фетишизм. Какими бы примитивными и невежественными ни были эти люди, они с удивительной последовательностью придерживались центральной идеи своего отвратительного верования.

 

 

Они поклонялись, как они говорили, Великим Древним, жившим задолго до появления людей и сошедшим в этот мир с небес. Древние с исчезли с лица земли, они покоятся в недрах земли и морских глубинах. Однако их мертвые тела поведали свои секреты во снах первым людям, которые и сформировали культ, который существовал с начала времен. Это как раз был этот культ, и заключенные говорили, что он всегда существовал и всегда будет существовать, скрытый от посторонних глаз в далеких пустошах и темных местах по всему миру в ожидании того часа, когда великий Ктулху выйдет из своего темного дома в могущественном городе Р'льех, находящегося ныне на дне морском, и снова станет властелином мира. Придет день, когда звезды выстроятся в правильном порядке, и тогда он кинет свой зов, и его верный тайный культ будет готов освободить его.

Вот и все, что было сказано. Была тайна, которую не под силу было выведать даже самыми страшными пытками. Человек никогда не был единственным разумным существом на земле, ибо есть формы разума, пришедшие из тьмы, чтобы приоткрыть завесу тайн лишь кругу своих верных последователей. Но никто никогда не видел Великих Древних. Резная статуэтка изображала великого Ктулху, но никто не мог сказать, были ли другие Древние в точности такими же, как он. Сейчас уже никто не может прочитать древние письмена, так как все передавалось лишь из уст в уста. Воспевавший этих существ ритуал не был секретом, хоть его никогда не кричали, а только шептали. И пение это означало следующее: “В своем доме в Р'льехе мертвый Ктулху дремлет и ждет своего часа”.

Только двое из заключенных были признаны достаточно вменяемыми и были повешены за совершение этих зверских убийств. Остальных отправили в различные психиатрические учреждения. Все отрицали свое участие в ритуальных убийствах и утверждали, что убийства были совершены Чёрнокрылыми, приходящими к ним из своих убежищ, которые с незапамятных времен находятся в самых темных уголках леса. Но об этих таинственных соучастниках какого-то более внятного ответа получить так и не удалось. Какую никакую информацию полиции удалось узнать в основном от старого метиса по имени Кастро, который утверждал, что заплывал в далекие порты и разговаривал с бессмертными вождями этого древнего культа в горах Китая.

Старый Кастро упоминал обрывки ужасных легенд, которые разбивали вдребезги домыслы теософов и заставляли мир и человека в нем казаться чем-то совсем недавним, чтобы не сказать временным. Были времена, когда на земле правили другие Существа, и жили Они в великих и огромных городах. И как поведали ему бессмертные китайские вожди, их остатки все еще можно найти в виде циклопических камней на островах в Тихом океане. Все они умерли задолго до того, как в этот мир пришли люди, но есть нечто, что может их оживить, когда звезды снова займут необходимое положение в цикле вечности. Ведь Они и сами спустились на землю со звезд и принесли с собой Свои идолы.

Но эти Великие Древние, продолжал Кастро, не были из плоти и крови. Да, у них них была некая форма — и изъятая с ритуала фигурка доказывает это — но эта форма не была создана из материи. Когда звезды выстраивались в неком правильном порядке, Они могли путешествовать между мирами по небу. Но когда звезды снова теряли этот порядок, Они не могли более жить. И хотя Они больше не живы, Они никогда не умрут. Все они лежат в своих каменных гробницах в Их великом городе Р'льех, сохраненные от тления заклинаниями могущественного Ктулху в ожидании часа своего великого возрождения, когда звезды и земля снова будут готовы принять Их. Но именно некая сила извне должна освободить Их тела из заточения. Заклинания, сохранявшие Их неуязвимыми, также не позволяли Им самим выйти на поверхность, поэтому Они могут лишь лежать без сна в темноте и думать, пока проходят бесчисленные миллионы лет. Они знают все, что происходило во вселенной, но говорить они могут лишь посредством мыслей. Даже сейчас Они разговаривают в Своих могилах. Когда после бесконечного хаоса на землю пришли первые люди, Великие Древние говорили с самыми восприимчивыми среди них, формируя их сны, ибо только так Их язык мог быть понятен для плотского разума млекопитающих.

Затем, прошептал Кастро, эти первые люди сформировали культ вокруг маленьких идолов, которые им показали Великие Древние. Эти идолы были принесены с темных звезд еще в незапамятные времена. Этот культ не умрет, пока звезды не вернутся на свои благоприятные позиции снова, и тогда тайные жрецы подымут великого Ктулху из Его могилы, чтобы оживить Его и возобновить Его царствование на земле. Если бы этот час можно было легко предугадать, то человечество и само стало бы как Великие Древние. Свободные и дикие, за пределами добра и зла, вне законов и морали, все люди кричали бы, убивали и упивались радостью. Но освобожденные Древние научат их новым способам кричать, убивать и веселиться, и вся земля воспламенится в порыве экстаза и свободы. Но пока это не случится, культ с помощью соответствующих обрядов и ритуалов должен сохранять память об этих древних созданиях и передавать следующим поколениям пророчество об их возвращении.

В прежние времена избранные люди могли разговаривать с погребенными Древними в своих снах, но потом что-то произошло. Великий каменный город Р'льех с его монолитами и гробницами исчез под волнами, и по какой-то загадочной первобытной причине сквозь эти глубокие воды не может пройти даже мысль, и таким образом это призрачное общение оборвалось. Но память о нем не умерла, и первосвященники говорили, что город воскреснет, когда звезды займут правильное положение. Затем из недр земли вышли черные духи, мрачные и древние, и принесли призрачные вести из забытых морских глубин. Но о них старый Кастро не осмеливался много говорить. Он поспешно прервался и никакими уговорами и уловками не удалось больше направить его рассказ в этом направлении. О размерах Древних он почему-то тоже умолчал. О самом культе он рассказал, что, по его мнению, его основной очаг находится где-то среди непроходимых пустынь Аравии, где Ирем, или Город Столпов, скрыт от любопытных глаз. Он не связан с европейским культом ведьм и практически неизвестен никому, кроме его последователей. О нем не упоминается ни в одной книге, хотя его бессмертные китайские последователи говаривали, что в “Некрономиконе” безумного араба Абдула Альхазреда можно найти некоторые двусмысленные строки, которые посвященные в древние тайны могут трактовать по-своему. Например, одно широко известное двустишие:

Леграсс, глубоко впечатленный всем услышанным, тщетно пытался разузнать больше об истории культа. Кастро, по-видимому, говорил правду, когда сказал, что тот был полностью секретным. Ученые из Тулейнского университета не знали абсолютно ничего ни о самом культе, ни о его идолах, и теперь детектив пришел за помощью к лучшим ученым страны, но услышал всего лишь старую историю про эскимосов, которую поведал профессор Уэбб.

Бурный интерес, вызванный рассказом Леграсса и продемонстрированной им статуэткой, находит отражение в последующей переписке присутствовавших тогда на конференции ученых, хотя в официальных публикациях археологического общества об этом событии встречаются лишь скудные упоминания. Осторожность — первое правило тех, кто привык регулярно сталкиваться с шарлатанами и самозванцами. Леграсс на некоторое время одолжил статуэтку профессору Уэббу, но после смерти последнего она была возвращена инспектору и остается в его владении по сей день, в чем я и сам имел возможность недавно убедиться. Эта поистине жуткая вещица, несомненно, похожая на скульптуру из снов молодого Уилкокса.

То, что моего дядю так заинтересовал рассказ скульптора, было неудивительно, ведь что еще ему было думать, учитывая сведения, полученные от Леграсса, когда к нему приходит взволнованный молодой человек и рассказывает, что видел во сне не только идол с в точности такой же надписью, какая была выбита и на статуэтке с болот Луизианы, и на эскимосском дьявольском барельефе, но и со своих сновидений он запомнил по меньшей мере три слова из заклинания, произносимого эскимосскими сатанистами и луизианскими извращенцами? Понятное дело, что профессор Энджелл сразу же принялся тщательно исследовать это дело. Лично я считал, что молодой Уилкокс откуда-то узнал о культе и просто выдумал все свои странные сны, чтобы, используя моего дядю, еще больше подогреть интерес ко всей этой таинственной истории. Рассказы о сновидениях и вырезки, собранные профессором, были, конечно, сильным подтверждением слов Уилкокса, но моя склонность к рациональному мышлению и экстравагантность всего этого дела в целом привели меня к тем выводам, которые я считал наиболее разумными. Итак, я еще раз тщательно изучил рукопись и сопоставил теософские и антропологические примечания со сведениями, поведанными Леграссом. Затем я отправился в Провиденс, чтобы лично встретиться со скульптором и сказать ему в глаза, насколько низко с его стороны было так нагло манипулировать доверчивостью пожилого ученого.

Уилкокс по-прежнему жил один в здании Флер-де-Лиз на Томас-стрит, которое представляло собой отвратительную имитацию викторианской архитектуры семнадцатого века и резало глаз своим ярким лепным фасадом на фоне очаровательных домиков в традиционном колониальном стиле и изумительной георгианской церкви. Я застал его за работой в своей студии. Повсюду были разбросаны образцы его творений, и про себя я признал, что парень действительно невероятно талантлив. Уверен, когда-нибудь о нем будут говорить как об одном из великих декадентов, ибо он сумел запечатлеть в глине и однажды, думаю, отразит в мраморе те кошмары и жуткие фантазии, которые Артур Мэкен выражает в прозе, а Кларк Эштон Смит в своих стихах и картинах.

 

 

Мрачный, несколько болезненного и неопрятного вида, юноша неспешно повернулся на мой стук и, не вставая, спросил, по какому я пришел вопросу. Когда я сказал ему, кто я такой, он проявил некоторый интерес, ибо мой дядя пробудил в нем любопытство, исследуя его странные сны, но так и не объяснил причину своего исследования. Я тоже не стал посвящать его в эти вещи, но сам пытался его разговорить и вывести на чистую воду. Однако вскоре я убедился в его абсолютной искренности, поскольку то, как он рассказывал о своих сновидениях, невозможно было подделать или сыграть. Они и их подсознательный осадок очень сильно повлияли на творчество юного скульптора, и он показал мне жуткую и отвратительную статую, от зловещего вида которой меня аж передернуло. Он не мог припомнить, чтобы видел еще где-то оригинал этой вещи, кроме как на барельефе во сне, но его руки как будто сами знали, что нужно лепить. Без сомнения, это было то гигантское существо, которое он видел, когда резко заболел и находился в бредовом состоянии. Вскоре я окончательно убедился, что он действительно ничего не знал о тайном культе, за исключением того, что упоминал при нем мой дядя. И снова я принялся размышлять, что могло привести его к тем странным видениям.

Он рассказывал о своих снах в какой-то странной поэтической манере, что заставляло меня с еще более ужасающей правдоподобностью представлять себе окутанный сыростью циклопический город из покрытого слизью зеленого камня — чья геометрия, как он странно выразился, была абсолютно неправильной — и буквально слышать с каким-то накатывающим чувством страха непрекращающийся, где-то даже мысленный зов, доносящийся из-под земли: “Ктулху фхтагн — Ктулху фхтагн!”. Эти слова составляли часть того ужасного ритуала, в котором рассказывалось о бдении мертвого Ктулху в его каменном доме в Р'льехе, И, должен признать, это меня глубоко впечатлило, несмотря на мои рациональные убеждения. Но я продолжал уверять себя, что Уилкокс услышал о культе как-то случайно и вскоре просто забыл о нем на фоне множества не менее жутких вещей, о которых он читал в книгах и видел на картинах. Потом, благодаря сильной впечатлительности молодого скульптора, эти знания подсознательно нашли выражение в снах, в барельефе и в жуткой статуе, которую мне только что довелось видеть, так что можно предположить, что он и сам не осознавал, что обманывал моего дядю. Этот юноша принадлежал к тому типу людей, которые мне никогда не нравились, такой легко вспыльчивый и нахальный, но несмотря на это, после разговора с ним, я был готов отдать должное и его творческому гению, и его честности. Мы расстались на весьма дружеской ноте и я пожелал ему всяческих успехов, которых несомненно заслуживал его талант.

Вопросы, связанные с культом, по-прежнему не давали мне покоя, иногда я даже представлял себе, что мог бы недурно прославиться, если бы нашел его истоки и выяснил его происхождение. Я поехал в Новый Орлеан, поговорил с Леграссом и другими полицейскими, участвовавшими в той жуткой облаве, подробно изучил ужасающую статуэтку и даже расспросил тех задержанных сектантов, которые были еще живы. Старый Кастро, к сожалению, умер несколько лет назад. То, что я услышал тогда, так сказать, из первых уст, полностью подтверждало то, что я прочел в заметках своего дяди, и это еще больше взволновало меня, ибо теперь я был уверен, что напал на след очень реальной, очень секретной и очень древней религии, открытие которой принесло бы мне славу и признание в области антропологии. Я по-прежнему старался, насколько это было возможно, смотреть на вещи с точки зрения материализма и скептически относиться к тому, насколько точным было совпадение заметок о странных сновидениях и газетных вырезок, собранных профессором Энджеллом.

Я начал подозревать одну вещь и теперь боюсь, что знаю, что умер мой дядя вовсе не своей смертью. Он упал на узкой улице, ведущей вверх от старой набережной, кишащей отбросами общества с разных уголков мира, после того как его неосторожно толкнул темнокожий матрос. Я помнил, что среди членов луизианского культа было много матросов, а также мулатов и метисов, так что я бы не удивился, узнав, что они прибегают к ядовитым иглам и другим секретным методам, столь же безжалостным и столь же древним, как их загадочные ритуалы и верования. Леграсса и его людей, правда, оставили в покое, но в Норвегии одного моряка, который якобы слишком много видел, нашли мертвым. Возможно слухи о том, что после знакомства со скульптором мой дядя начал тщательное расследование, дошли до злых ушей? Я думаю, что профессор Энджелл умер, потому что знал слишком много или потому что, вероятно, слишком много узнал и сопоставил. Закончу ли я так же как он пока неизвестно, но узнал я уже довольно много.

Если кто-нибудь на небесах когда-нибудь захочет ниспослать мне благо, то в качестве такового я бы предпочел полное устранение последствий случайного стечения обстоятельств, когда по каким-то неведомым мне причинам мой взгляд упал на листок бумаги, пылящийся на полке в подсобке музея. В любой другой ситуации этот старый выпуск австралийского журнала “Сиднейский вестник” от 18 апреля 1925 года не привлек бы моего внимания. Он ускользнул даже от внимания дядиной армии вырезальщиков газетных заметок для его исследования.

Я уже порядком забросил свое расследование на тему того, что профессор Энджелл называл “культом Ктулху”, и просто навещал своего друга в Патерсоне, штат Нью-Джерси, который работал куратором местного музея и был известным в ученых кругах минералогом. Однажды, рассматривая резервные образцы минералов, хаотично лежащие на полках в музейной подсобке, я заметил странное изображение на одном из выцветших листков бумаги, на которые были выложены камни. Это и был тот “Сиднейский вестник”, о котором я упоминал (мой друг имел профессиональные связи во множестве стран мира). Так вот, на странице журнала был изображен идол почти идентичный тому, что Леграсс нашел на болоте.

 

 

С нетерпением вытащив журнал из-под драгоценного груза покоящихся на нем камней, я внимательно прочитал заметку, но к моему большому разочарованию, она была весьма короткой. Но то, что в ней было написано, однако, было чрезвычайно важным для моих уже практически лишенных надежды поисков, и поэтому я аккуратно вырезал эту заметку из журнала. А сообщалось в ней следующее:

Вот, собственно, и вся заметка. Еще к ней прилагалась фотография этой адской статуэтки. Все это породило в моей голове целый ряд вопросов и домыслов! Ведь это были ценнейшие новые сведения относительно культа Ктулху, которые свидетельствовали о том, что у него есть какие-то странные интересы и дела не только на суше, но и на море. Но почему загадочная команда яхты приказала “Эмме” срочно развернуться и плыть в обратном направлении, когда они следовали куда-то со своим жутким идолом на борту? Что это за неизвестный остров, на котором при непонятных обстоятельствах погибли шесть членов экипажа “Эммы” и о котором Йохансен так неохотно рассказывал? Что показало расследование адмиралтейства и что было известно об этом злополучном культе в Данидине? И что самое удивительное, какая глубокая и сверхъестественная связь существовала между датами землетрясения и теми зловещими событиями, столь тщательно отмеченными и зафиксированными моим дядей в своих заметках?

1 марта (28 февраля по международной демаркационной линии суточного времени) произошло землетрясение и шторм. Из Данидина яхта “Проворная” и ее загадочный экипаж резко отправляется в путь, как будто по какому-то призыву, и в это же время на другом конце земли поэты и художники начинают видеть странные сны о мрачном и пропитанном сыростью циклопическом городе, а молодой скульптор прямо во сне ваяет из глины изображение ужасного Ктулху. 23 марта команда “Эммы” высаживается на неизвестном острове и шестеро ее членов на нем погибает. Причем именно в этот день сны впечатлительных людей стали более яркими и наполнились страхом перед зловещим гигантским монстром, архитектор и вовсе сошел с ума, а скульптор внезапно слег и начал бредить! А что насчет шторма 2 апреля? Именно в этот день все сновидения о жутком городе прекратились и Уилкокс внезапно оправился от своей странной лихорадки. А еще вдобавок ко всему этому, как понимать россказни старого Кастро о затонувших Древних существах, которые прибыли со звезд и их грядущем воскрешении и правлении на земле? Он ведь говорил, что они общались со своими верными последователями с помощью снов! Неужто мы оказались на грани наступления каких-то ужасных событий космического масштаба, с которыми не под силу справиться человеку? Если так, то они, должно быть, были ужасами только разума, потому что второе апреля каким-то непонятным образом положило конец той чудовищной угрозе, которая нависла над родом человеческим.

 

 

В тот же вечер, поспешно отправив несколько телеграмм, я попрощался с другом, у которого останавливался, и сел на поезд до Сан-Франциско. Менее чем через месяц я был в Данидине, где, как выяснилось, было практически ничего неизвестно о членах загадочного культа, которые иногда ошивались в старых портовых тавернах. Сброд, снующий по набережной, тоже не поведал ничего интересного, хотя некоторые вскользь упоминали об одной вылазке той странной шайки, якобы они ушли куда-то в сторону дальних холмов и оттуда был замечен слабый барабанный бой и красное пламя. В Окленде я узнал, что после допроса в Сиднее, к слову, абсолютно безрезультатного, Йохансен в прямом смысле слова вернулся седым, после чего скоропостижно продал свой дом на Вест-стрит и вернулся с женой в Осло. О том, что с ним произошло в том злополучном путешествии он рассказал своим друзьям не больше, чем чиновникам адмиралтейства, поэтому все, чем они смогли мне помочь — это дать его адрес в Норвегии.

После этого я поехал в Сидней и поговорил с моряками и членами адмиралтейского суда, опять же безрезультатно. Я осмотрел “Проворную”, которая после происшествия была продана и сейчас использовалась в качестве коммерческого судна в порту Серкулар Куэй, но ничего, что хоть как-то бы дополнило уже имеющиеся сведения, я там не нашел. Статуэтка с головой каракатицы, телом дракона, чешуйчатыми крыльями и загадочными символами на пьедестале была передана на хранение в Музей в Гайд-парке в Сиднее, где я имел возможность изучить ее вдоль и поперек и обнаружить, что эта зловещая, но в каком-то роде изысканная вещица, была такой же загадочной, чрезвычайно древней и сделанной из того же странного и неизвестного материала, что и статуэтка Леграсса, правда его экземпляр был немного меньше. Куратор музея сказал мне, что материал изделия привел местных геологов в полнейшее замешательство, ибо все они как один твердили, что на земле нет такой горной породы. И тогда я с содроганием вспомнил, что старый Кастро сказал Леграссу о Древнейших: “Они пришли со звезд и принесли с собой Свои идолы”.

Эта деталь, на фоне слов старика Кастро, настолько меня потрясла, что я сразу же решил отправиться в Осло к Йохансену. По прибытию в Лондон я, не теряя ни минуты, сразу же сел на корабль, следующий к берегам норвежской столицы. И вот одним осенним днем я сошел на аккуратной пристани неподалеку Эгеберга. Как выяснилось, Йохансен жил в старой части города, так называемом “Старом городе короля Гарольда Сурового”, которая сохраняла название Осло на протяжении всех этих столетий, пока основной город назывался то Христиания, то Кристиания. После недолгой поездки на такси я с бьющимся сердцем постучал в дверь аккуратного старинного домика с лепным фасадом. Дверь мне открыла женщина с грустным лицом, одетая в черное платье. Меня охватило разочарование, когда она сказала мне на ломаном английском, что Густав Йохансен скончался.

По словам его жены, он прожил недолго после своего возвращения, так как печальные события на море, произошедшие с ним в 1925 году, сильно его подкосили. Ей он рассказывал не больше, чем остальным, но оставил после себя длинную рукопись с “техническими заметками”, как он говорил, причем написанную на английском языке, видимо, для того, чтобы уберечь жену от опасности случайного ее прочтения. Во время прогулки по узкой улочке возле доков его сбила с ног пачка газет, выпавшая из чердачного окна. На помощь к нему сразу же подоспели двое смуглых матросов, но когда на место приехала скорая помощь, он уже был мертв. Врачи не смогли назвать какую-то конкретную причину его смерти и списали все на сердечную недостаточность и общую физическую слабость.

С тех пор меня везде сопровождает мрачное чувство страха, которое покинет меня только в случае смерти, “естественной” или не очень. Убедив вдову в том, что “технические заметки” ее мужа были предназначены мне, я забрал эту рукопись и принялся читать ее на борту парохода по дороге обратно в Лондон. Это была довольно безграмотная и бессвязная писанина — попытка простого матроса максимально подробно восстановить в памяти каждый день того ужасного путешествия. Я не буду пытаться пересказать ее дословно в виду туманности ее изложения и постоянных повторов, но я расскажу ее суть, чтобы дать вам понять, почему шум бьющихся за бортом волн стал для меня настолько невыносимым, что я заткнул уши ватой.

Йохансен видел и город, и Существо, но ему повезло, что он знал не все. Я же уже, наверно, никогда больше не буду спать спокойно, зная об ужасах, которые подстерегают человечество, существуя вне времени и пространства, об этих древних чудовищах, спустившихся на землю со звезд, которые ныне дремлют в морской пучине, почитаемые членами кошмарного культа, готовыми и жаждущими освободить их из морских оков и выпустить в этот мир всякий раз, когда очередное землетрясение снова поднимет их чудовищный каменный город на поверхность, ближе к солнцу и воздуху.

Путешествие Йохансена началось именно так, как он и сообщил адмиралтейству. “Эмма” покинула Окленд 20 февраля и попала в ужасный шторм, вызванный землетрясением, которое, должно быть, подняло со дна моря те ужасы, которые охватили сновидения людей. Когда море успокоилось и судном снова можно было управлять, “Эмма” попыталась вернуться на свой изначальный курс, но 22 марта “Проворная” ей в этом помешала. Должен сказать, что во время чтения я действительно чувствовал то сожаление и горечь второго помощника капитана, когда он писал об обстреле и потоплении их шхуны. О смуглых извергах с “Проворной” он писал с особым ужасом. Было в них нечто настолько отвратительное и злое, что уничтожить их казалось своего рода долгом перед человечеством, и Йохансен искренне недоумевал, когда следственная комиссия обвиняла его самого и его команду в крайней жестокости и безжалостности. Затем, движимая любопытством команда “Эммы” под командованием Йохансена начала двигаться вперед на захваченной яхте “Проворная”, когда на горизонте появился огромный каменный столб, торчащий прямо из воды. На 47°9′ южной широты и 126°43′ западной долготы команда обнаружила береговую линию, представляющую собой смесь грязи, липкой слизи и заросшей водорослями циклопической каменной кладки, которая по всей видимости была ни чем иным, как реальным воплощением величайшего ужаса земли — кошмарного города-трупа Р'льеха, который был построен в незапамятные времена гигантскими отвратительными созданиями, которые спустились на землю с темных звезд. Там в покрытой зеленой слизью гробнице лежал великий Ктулху и его жуткие собратья. Снова, после долгих лет заточения и молчания, они могли отправлять мысленные послания своим верным слугам, призывая их отправиться в паломничество во имя воскрешения и освобождения их властелинов. Именно эти послания и проникали в сны чувствительных людей в виде ночных кошмаров, сея страх в их впечатлительных разумах. Обо всем этом Йохансен не подозревал, но видит Бог, он и так повидал достаточно ужаса!

Я думаю, что землетрясение вытолкнуло на поверхность только один столп, который и был той ужасной гробницей, увенчанной монолитом, в которой был похоронен великий Ктулху. Но как только я начинаю размышлять о том, это всего лишь малая часть того, что кроется там внизу на дне морском, мне сразу же хочется убить себя. Йохансен и его люди были охвачены ужасом от вида этого гигантских размеров доисторического города, населенного древними существами. Скорее всего, они догадались, что это было нечто, пришедшее не из этого мира. Страх перед громадными зеленоватыми каменными блоками, невероятной высоты резным монолитом и ошеломляющей идентичностью гигантской статуи и обнаруженного на “Проворной” идола, ощущается в каждой строчке, написанной Йохансеном.

Вряд ли Йохансен знал, что такое футуризм, однако описывая каменный город, он был к нему очень близок. Он не детализировал какое-либо определенное сооружение или здание, однако описывал свои яркие и глубокие впечатления от огромных странных широкоугольных каменных монолитов, слишком больших для любой формы жизни когда-либо существовавшей на земле, и исполинских зловещих барельефов с устрашающими письменами. Я не просто так употребил слово “широкоугольных”, потому что именно оно приходит на ум, когда я вспоминаю то, что Уилкокс рассказывал мне о своих ужасных сновидениях. Он говорил, что геометрия города, который он видел во сне, была какой-то неправильной, аномальной, так сказать неевклидовой, в ней преобладали, скорее, какие-то растянутые и расплющенные формы, которые были нетипичными для сооружений человеческой цивилизации. И даже неграмотный матрос почувствовал это, глядя на все это в реальности.

Йохансен и его люди сошли на раскатистый илистый берег этого чудовищного Акрополя и медленно взобрались наверх по исполинским, скользким от слизи и воды глыбам, которые не могли быть лестницей для смертных. Даже солнце на небе казалось каким-то искаженным, когда они смотрели на него сквозь поляризующие миазмы, исходящие из этого пропитанного морем извращения. И воздух был словно пропитан какой-то угрозой и тревогой, таящейся в тех странных формах высеченного камня, которые казались одновременно и вогнутыми, и выпуклыми.

Всю команду охватил страх еще прежде, чем они увидели что-то более определенное, чем просто камни и водоросли. Каждый готов был тотчас же сбежать подальше от этого проклятого места, но боялся презрения и насмешек других, поэтому они нехотя, с опаской, искали — но как оказалось, тщетно — что-то, что можно было бы забрать с этого острова в качестве сувенира и, соответственно, доказательства его существования.

Родригес, португалец, взобрался на подножие монолита и крикнул остальным, что что-то нашел. Остальные последовали за ним. Они с любопытством рассматривали огромную резную дверь с уже знакомым барельефом, изображающим эту жуткую помесь дракона и кальмара. По словам Йохансена, она была похожа на огромную дверь сарая. Они все согласились, что это была именно дверь из-за декоративной перемычки, порога и косяков вокруг нее, но они никак не могли прийти к согласию, лежала ли она полностью горизонтально, как люк, или все же стояла под наклоном наподобие двери, которая ведет в подвал с внешней стороны дома. Как выразился Уилкокс, геометрия места была “неправильной”, нельзя было точно сказать, что море и земля были горизонтальными, поэтому относительное положение всего остального казалось иллюзорным и изменчивым.

Брайден толкнул камень в нескольких местах, но безрезультатно. Затем Донован осторожно ощупал ее по краю, последовательно нажимая на каждый маленький участок. Он, казалось, бесконечно карабкался по гигантской причудливой каменной лепке, то есть, можно было бы назвать это карабканьем, но все же эта штука была скорее горизонтальной. Затем массивная панель наверху начала очень мягко и медленно двигаться внутрь. Донован сполз или точнее сказать соскользнул вниз вдоль косяка и присоединился к своим товарищам. Все завороженно наблюдали за странной метаморфозой чудовищного резного портала. В этой фантасмагории призматического искажения он каким-то немыслимым образом двигался по диагонали вопреки всем правилам материи и перспективы.

Отверстие было черным, и тьма эта была практически осязаемой. Но в каком-то смысле этот мрак был даже чем-то положительным, потому что он скрывал от глаз тот ужас, который жаждал вырваться наружу из своего долгого заточения, чтобы взлететь и затмить солнце своими жуткими перепончатыми крыльями. Из открывшейся расщелины поднимался невыносимый смрад, а отличавшийся острым слухом Хоукинс услышал доносящийся из ее глубин отвратительный хлюпающий звук. Все начали внимательно прислушиваться, пока то, что они еще мгновение назад лишь слышали, не предстало их взору. Нечто неуклюжее и покрытое зеленой слизью протиснулось наружу из темноты дверного проема, заполняя собой зловонное пространство этого отравляющего своим безумием города.

Описывая весь этот ужас, бедного Йохансена, видимо, охватила дрожь, потому что почерк его стало практически не разобрать. Было в прямом смысле видно, что эти воспоминания дались ему непросто. Из шести человек, которым не суждено было вернуться с этого острова, двое умерли от испуга в этот проклятый миг. То, что происходило в тот момент, невозможно описать словами, ибо нет слов, которые могут передать эти душераздирающие вопли и безумие, а также невыносимый ужас, противоречащий всем законам природы, материи и космического порядка. Эта ожившая глыба шла и спотыкалась. Бог ты мой! Неудивительно, что бедняга архитектор сошел с ума, а Уилкокс лихорадочно бредил в этот момент телепатической связи. Существо, которое было изображено на барельефе, это зеленое липкое порождение темных звезд, пробудилось, чтобы заявить миру о себе. Звезды снова заняли правильные позиции, и то, что не удалось совершить членам древнего культа с помощью специального ритуала, группа невинных моряков сделала абсолютно случайно. Спустя несколько миллиардов лет великий Ктулху снова был на свободе и жаждал получить то, чего так долго ждал.

 

 

Трое мужчин были в мгновение ока сметены гигантскими скрюченными когтями. Да упокоит Господь их души, если вообще во вселенной есть хоть какой-то покой. Эти тремя были Донован, Геррера и Ангстрем. Паркер поскользнулся, когда они в панике бежали по бесконечным покрытым зеленой слизью камням к лодке, и Йохансен клянется, что его поглотил угол каменной кладки, которого там не должно было быть, угол, который торчал вверх, но повел себя как воронка. Итак, только Брайдену и Йохансену удалось добраться до “Проворной”, и вот они отчаянно пытались завести двигатель и уплыть прочь от этого ада, когда чудище соскочило вниз по скользким камням и остановилось на краю берега, не решаясь ступить в воду.

Паровой двигатель чудом еще работал, несмотря на то, что вся команда сошла на берег и его работу никто не поддерживал. И вот спустя секунды, которые показались морякам вечностью, “Проворная” двинулась с места и медленно начала удаляться от этого неописуемого ужаса, рассекая смертоносные воды. Существо что-то тараторило и пускало слюни, стоя на неземного происхождения каменной кладке, словно Полифем, проклинающий бегущий по волнам корабль сбежавшего от него Одиссея. Но оказавшись смелее легендарного Циклопа, великий Ктулху соскользнул в воду и начал преследовать матросов, поднимая огромные волны ударами космической мощи. Брайден оглянулся и тотчас сошел с ума, пронзительно хохоча. Он так и продолжал время от времени смеяться, пока смерть не застала его однажды ночью в каюте, пока сам Йохансен находился в бредовом состоянии.

Но Йохансен не сдался тогда у берегов. Зная, что Существо наверняка сможет преследовать “Проворную”, пока пар из двигателя не выйдет полностью, он решил пойти на отчаянный шаг и, запустив двигатель на полную мощность, молниеносно крутанул штурвал и развернул яхту в противоположном направлении. Воды забурлили и вспенились, и по мере того как пар вздымался все выше и выше, храбрый норвежец гнал свой корабль прямиком на преследующий его зловонный отвратительный студень, который возвышался над грязной пеной, как корма демонического галеона. Ужасная голова кальмара с извивающимися щупальцами уже почти касалась бушприта проворной яхты, но Йохансен неумолимо продолжал свой путь. Раздался взрыв, как будто лопнул гигантский пузырь, как будто разорвалась склизкая и гадкая медуза, это был звук, который невозможно описать словами. В воздух поднялся смрад тысячи разверстых могил. Судно накрыло едкое зеленое облако, но мгновение спустя оно бурлило уже за кормой, где мелкие клочья этой космической слизи снова соединялись, приобретая свою жуткую первоначальную форму. Но “Проворная” уже на всех парах удалялась прочь, стремительно увеличивая дистанцию от зловонной гущи.

 

 

Вот и все. До самого момента спасения, Йохансен только размышлял об идоле в своей каюте, периодически добывая еду для себя и своего смеющегося в помешательстве друга. Он уже даже не пытался управлять яхтой после своего смелого маневра у берегов каменного острова, потому что эта жуткая схватка с чудовищем забрала все его силы. Затем 2 апреля они попали в шторм и его сознание помутилось. Его закружило в призрачных водоворотах бесконечности, и он пустился в головокружительное путешествие по другим мирам и вселенным на хвосте кометы, переносясь из эпохи в эпоху, выпрыгивая из глубоких ям прямо на Луну, а затем снова падая с Луны в бездонные ямы, и все это сопровождалось безумным истерическим хохотом древних богов и зеленых адских бесов с перепончатыми крыльями.

 

 

Посреди этого жуткого сна пришло спасение — “Зоркий”, адмиралтейский суд, улицы Данидина и долгое путешествие домой в старый дом недалеко Эгеберга. Он не мог никому рассказать обо всем этом, ведь его сочли бы сумасшедшим. Он записал все, что помнил об этом ужасном происшествии, пока смерть не настигла его. Но его жена не должна была ничего об этом узнать. В каком-то смысле, смерть стала для него спасением, ибо только она могла стереть все эти жуткие воспоминания.

Закончив читать записи Йохансена, я положил их в жестяную коробку рядом с барельефом и бумагами профессора Энджелла. К ним я приложу и свои собственные записи. Это будет отчет, который станет испытанием моего собственного здравомыслия, в нем я соберу воедино все знания и факты о вещах, с которыми, я надеюсь, никогда и никому больше не придется столкнуться. Я увидел тот ужас, который хранит в себе вселенная, и с тех пор даже весеннее ясное небо и летние благоухающие цветы навсегда будут отравлены для меня его ядом. Но не думаю, что мне осталось жить долго. Так же как погиб мой дядя, как погиб бедный Йохансен, так же погибну и я. Я знаю слишком много, а культ никуда не делся и готов дальше оберегать свои секреты от посторонних.

Ктулху тоже, я полагаю, все еще живет в той каменной пропасти, которая укрывала его еще с начала времен. Его проклятый город, видимо, снова затонул, потому что “Зоркий” проплывал над этим местом после апрельского шторма и не обнаружил никакого острова. Но его верные слуги на земле по-прежнему собираются в потаенных, скрытых от чужих глаз местах, где поют свои жуткие песни, приносят кровавые жертвы и скачут вокруг костров и монолитов, увенчанных зловещими идолами. Он, должно быть, снова погрузился под воду, заточенный в черную бездну, иначе мир сейчас вопил бы от страха и безумия. Но кто знает, что нас ждет? То, что восстало из глубин, затонуло, но оно может снова подняться на поверхность. Отвратительное чудовище дремлет в морской пучине и ждет своего часа, а в это время гниение и упадок распространяется по миру людей. Придет время… Но нет, я не должен и не хочу об этом даже думать! Я просто буду молиться, что если мне не суждено будет дожить до завершения этой рукописи, мои душеприказчики не будут безрассудными и позаботятся о том, чтобы мои записи никто никогда не прочел.

Весь тот день — серый, темный, тихий осенний день — под низко нависшими свинцовыми тучами — я ехал верхом по необычайно пустынной местности и, наконец, когда вечерние тени легли на землю, очутился перед унылой усадьбой Эшера. Не знаю, почему, но, при первом взгляде на нее, невыносимая тоска проникла мне в душу. Я говорю: невыносимая, потому что она не смягчалась тем грустным, но сладостным чувством поэзии, которое вызывают в душе человеческой даже самые безнадежные картины природы. Я смотрел на запустелую усадьбу, на одинокий дом, на мрачные стены, на зияющие впадины выбитых окон, на чахлую осоку, на седые стволы дряхлых деревьев, — с чувством гнетущим, которое могу сравнить только с пробуждением курильщика опиума, с горьким возвращением к обыденной жизни, когда завеса спадает с глаз, и презренная действительность обнажается во всем своем безобразии.

То была леденящая, ноющая, сосущая боль сердца, безотрадная пустота в мыслях, полное бессилие воображения настроить душу на более возвышенный лад. Что же именно, — подумал я, — что именно так удручает меня в «Доме Эшера»? Я не мог разрешить этой тайны; не мог разобраться в тумане смутных впечатлений. Пришлось удовольствоваться ничего не объясняющим заключением, что известные сочетания весьма естественных предметов могут влиять на нас таким образом, но исследовать это влияние — задача непосильная для нашего ума. Возможно, — думал я, — что простая перестановка, иное расположение мелочей, подробностей картины изменит или уничтожит это впечатление гнетущее. Под влиянием этой мысли я подъехал к самому краю обрыва над черным мрачным прудом, неподвижная гладь которого раскинулась под самой усадьбой, и содрогнулся еще сильнее, увидав в повторенном и обратном изображении чахлую осоку, седые стволы деревьев, пустые впадины окон.

Тем не менее, я намеревался провести несколько недель в этом угрюмом жилище. Владелец его, Родерик Эшер, был моим другом детства; но много воды утекло с тех пор, как мы виделись в последний раз. И вот, недавно, я получил от него письмо, очень странное; настойчивое, требовавшее личного свидания. Письмо свидетельствовало о сильном нервном возбуждении. Эшер говорил о жестоких физических страданиях, об угнетавшем его душевном расстройстве и хотел непременно видеть меня, своего лучшего, даже единственного друга, общество которого облегчит его мучения. Тон письма, его очевидная сердечность — заставили меня принять приглашение без всяких колебаний, хотя оно казалось мне все-таки странным.

Несмотря на нашу тесную дружбу в детские годы, я знал о моем друге очень мало. Он всегда был сдержан. Мне было известно, однако, что он принадлежал к очень древней фамилии, представители которой с незапамятных времен отличались особенной чувствительностью характера, выражавшейся в течение многих веков в различных произведениях искусства, всегда носивших отпечаток восторженности, а позднее — в щедрой, но отнюдь не навязчивой- благотворительности и страстной любви к музыке, скорее — к ее трудностям, чем к признанным и легко доступным красотам. Мне известен также замечательный факт, что эта фамилия, при всей своей древности, не породила ни одной боковой ветви, сколько-нибудь живучей; иными словами, что все члены рода, за весьма немногими и кратковременными уклонениями, были связаны родством по прямой линии. Когда я раздумывал о замечательном соответствии между характером поместья и характером его владельцев и о возможном влиянии первого на второй в течение многих столетий, мне часто приходило в голову, не это ли отсутствие боковой линии и неизменная передача от отца к сыну имени и поместья так соединила эти последние, что первоначальное название усадьбы заменилось странным и двусмысленным прозвищем «Эшерова дома», под которым местное население подразумевало, как самих владельцев, так и их родовую собственность.

Я сказал, что моя, довольно ребяческая, попытка изменить настроение, заглянув в пруд, — только усилила тяжесть первого впечатления. Не сомневаюсь, что сознание своего суеверия — почему мне не употребить этого слова? — усиливало его действие. Таков — я давно убедился в этом — противоречивый закон всех душевных движений, в основе которых лежит чувство ужаса.

Быть может, только этим и объясняется странная фантазия, явившаяся у меня, когда я перевел взгляд от отражения в пруде к самой усадьбе, — фантазия проста смешная, так что и упоминать бы о ней не стоило, если бы она не показывала силу осаждавших меня впечатлений. Мне показалось, будто дом и вся усадьба окутаны совершенно особенным им только присущим воздухом, совсем не похожим на окружающий вольный воздух — воздухом, исходящим от гнилых деревьев, ветхой стены, молчаливого пруда — тяжким, сонным, зараженным: и таинственным.

Стряхнув с души впечатление, которое должно было быть бредом, я стал рассматривать дом. Главная особенная черта его была глубокая древность. Века наложили yа него печать неизгладимую. Лишаи покрывали его почти сплошь, свешиваясь тонкими косматыми прядями по краям крыши. Но больше всего бросались в глаза признаки тления. Ни одна часть дома не обвалилась, но тем более поражало несоответствие общей, сохранившейся во всех частях, постройки с обветшалым видом отдельных камней. Такой вид имеет иногда старинная деревянная работа, изъеденная годами в каком-нибудь заброшенном, помещении, куда не проникает внешний воздух. Впрочем, кроме этих признаков ветхости, не было заметно ничего, грозящего разрушением. Разве, быть может, внимательный наблюдатель заметил бы легкую, чуть видную трещину, которая, начинаясь под крышей на переднем фасаде здания, шла по стене зигзагами, исчезая в мутных водах пруда.

Заметив все это, я подъехал к дому. Слуга принял мою лошадь, и я вошел через готический подъезд в приемную. Отсюда лакей неслышными шагами провел меня по темным и извилистым коридорам в кабинет своего господина. Многое из того, что встречалось мне по пути, усиливало смутное впечатление, о котором я говорил выше. Хотя окружающие предметы — резьба на потолках, темные обои на стенах, полы, окрашенные в черную краску, фантастические воинские доспехи, звеневшие, когда я проходил мимо — были мне знакомы с детства — хотя я сразу узнал все это, — но странно: эти знакомые предметы возбуждали во мне ощущения, совершенно незнакомые. На одной из лестниц я встретил домашнего доктора Эшеров. Лицо его, как мне показалось, выражало смесь смущения и низкой хитрости. Он торопливо поздоровался со мной и прошел мимо. Наконец, лакей распахнул дверь и доложил о моем приходе.

Я очутился в высокой и просторной комнате. Длинные, узкие стрельчатые окна помещались на такой высоте от черного дубового пола, что были совершенно недоступны изнутри. Тусклый красноватый свет проникал сквозь решетчатые окна, так что большие предметы обрисовывались довольно ясно; но глаз тщетно старался проникнуть в отдаленные углы комнаты и сводчатого расписного потолка. Темные завесы свешивались по стенам. Мебель была старинная, неудобная и ветхая. Разбросанные всюду книги и музыкальные инструменты не оживляли комнату. Воздух напоен был тоскою. Унылая, бесконечная, безнадежная, висела она над всеми, пронизывала все.

Когда я вошел, Эшер встал с дивана, на котором лежал, вытянувшись во всю длину, и приветствовал меня с радостью, которая показалась мне несколько преувеличенной. Но взглянув на него, я убедился в ее искренности. Мы сели; с минуту я глядел на него со смешанном чувством тревоги и жалости. Без сомнения, никогда еще человек не изменялся так страшно в такой короткий срок, как Родерик Эшер! Я едва мог признать в этом изможденном существе друга моих детских игр. А между тем наружность его была замечательна. Трупный цвет колеи, огромные светлые с невыразимым влажным блеском глаза; тонкие, бледные, но удивительно красиво очерченные губы; изящный еврейский нос, однако, с чересчур широкими ноздрями; красиво очерченный подбородок, очень мало выдающийся (признак душевной слабости); волосы мягкие, тонкие-тонкие, паутинные, лоб, необычайно широкий в висках — такую наружность трудно забыть. Особенные черты лица его и свойственное им выражение теперь выступили еще резче, — но именно это обстоятельство изменяло его до неузнаваемости, так что я сомневался, точно ли это мой старый друг. Больше всего поразили, даже испугали меня призрачная бледность лица его и волшебный блеск его глаз. Паутина волос, очевидно, давно уже не знавшая ножниц, обрамляя лицо, почти воздушными прядями, тоже придавала ему какой-то нездешний вид.

В движениях моего друга мне прежде всего бросилась в глаза какая-то неровность, невыдержанность, следствие, как я вскоре убедился, постоянной, но слабой и тщетной борьбы с крайним нервным возбуждением. Я ожидал чего-нибудь подобного не только по письму, но и по воспоминаниям о некоторых особенностях его характера, проявлявшихся в детстве, да и по всему, что я знал об его физическом состоянии и темпераменте. Он то и дело переходил от оживления к унынию. Голос его также мгновенно изменялся: дрожь нерешительности (когда жизненные силы, по-видимому, совершенно исчезали) сменялась звуком стремительной уверенности, отрывистым, резким, нетерпящим возражений, грубоватым звуком, тем веским, мерным, горловым говором, какой бывает у горького пьяницы или записного курильщика опиума в минуты сильнейшего возбуждения.

Так говорил он о цели моего посещения, о своем горячем желании видеть меня, об утешении, которое доставил ему мой приезд. Затем, как будто не совсем охотно, перешел к своей болезни. Это был, по его словам, наследственный семейный недуг, против которого, кажется, нет лекарства… чисто нервное расстройство, — прибавил он поспешно, — которое, вероятно, пройдет само собою. Оно выражалось в различных болезненных ощущениях. Некоторые из них заинтересовали и поразили меня, хотя, быть может, при этом действовали звуки голоса и слова рассказа. Он жестоко страдал от чрезмерной остроты чувств, принимал только самую безвкусную пищу, носил только известные ткани, не терпел запаха цветов. Самый слабый свет раздражал его глаза, и только немногие звуки, исключительно струнных инструментов, не внушали ему ужаса.

Оказалось также, что он подвержен беспричинному неестественному страху.

— Я погибну, — говорил он, — я должен погибнуть от этого жалкого безумия. Так, так, а не иначе, суждено мне погибнуть. Я страшусь будущих событий, не их самих, а их последствий. Дрожу при мысли о самых обыденных происшествиях, потому что они могут повлиять на это возбуждение невыносимое. Боюсь не столько самой опасности, сколько ее неизбежного следствия — ужаса. Чувствую, что это развинченное, это жалкое состояние, рано или поздно кончится потерей рассудка и жизни в борьбе со зловещим призраком — страхом!

Я подметил также в его неясных и двусмысленных намеках другую любопытную черту болезненного душевного состояния. Его преследовали суеверные представления о жилище, в котором он прожил безвыездно столько лет, мысль о каком-то влиянии, сущность которого трудно было понять из его неясных слов.

Судя по ним, некоторые особенности его родовой усадьбы, мало-помалу, в течение долгих лет, приобрели странную власть над его душою; вещи чисто физические — серые стены и башенки, темный пруд, в котором они отражались, влияли на духовную сторону его существования.

Впрочем, он соглашался, хотя и не без колебаний, что та особенная тоска, о которой он говорил, может быть следствием гораздо более естественной и осязаемой причины: тяжелой и долгой болезни и, несомненно, близкой кончины нежно любимой сестры, его друга и товарища в течение многих лет, единственного родного существа, которое у него оставалось в этом мире. После смерти ее, — заметил он с горечью, которая произвела на меня впечатление неизгладимое, — я, хилый и больной, без надежды на потомство, останусь последним в древнем роде Эшер. Когда он говорил это, леди Магдалина (так звали сестру его), медленно прошла в глубине комнаты и скрылась, не заметив моего присутствия. Я смотрел на нее с удивлением, к которому примешивалось чувство страха. Почему? Я сам не могу объяснить. Что-то давило меня, пока я следил за ней глазами. Когда она исчезла за дверью, я невольно, украдкой взглянул на моего друга, но он закрыл лицо руками, и я заметил только ужасающую худобу его пальцев, сквозь которые блестели слезы.

Болезнь леди Магдалины давно уже сбивала с толку врачей. Постоянная апатия, истощение, частые, хотя кратковременные явления каталептического характера, — таковы были главные признаки этого странного недуга. Впрочем, леди Магдалина упорно боролась с ним, ни за что не хотела лечь в постель; но вечером, после моего приезда, слегла (ее брат с невыразимым волнением сообщил мне об этом ночью), — так что я, по всей вероятности, видел ее в последний раз.

В течение нескольких дней имя ее не упоминалось ни Эшером, ни мною. Я всеми силами старался рассеять тоску моего друга. Мы вместе рисовали и читали, или я слушал, как во сне, его дикие импровизации на гитаре. Но чем теснее и ближе мы сходились, чем глубже я проникал в душу его, тем очевиднее становилась для меня безнадежность всяких попыток развеселить этот скорбный дух, бросавший мрачную тень на все явления духовного и вещественного мира.

Я вечно буду хранить в своей памяти многие торжественные часы, проведенные мною наедине с хозяином Эшерова дома. Но вряд ж мне удастся дать точное представление о наших занятиях. Необузданный идеализм Эшера озарял все каким-то фосфорическим светом. Его мрачные импровизации врезались мне в душу. Помню, между прочим, болезненную, странную вариацию на дикий мотив последнего вальса Вебера. Живопись, создаваемая его изысканным воображением, в которой с каждой чертой выступало что-то смутное, заставлявшее меня вздрагивать тем сильнее, что я не понимал причины подобного впечатления, — эти картины (хотя я точно вижу их перед собою) решительно не поддаются описанию. Они поражали и приковывали внимание своей совершенной простотой, обнаженностью рисунка. Если когда-нибудь человек живописал мысль, то этот человек был Родерик Эшер. На меня, по крайней мере, при обстоятельствах, в которых я находился, чистые отвлеченности, которые этот ипохондрик набрасывал на полотно, производили впечатление невыносимо зловещее, какого я никогда не испытывал, рассматривая яркие, но слишком определенные фантазии Фиезели.

Одно из сказочных созданий моего друга, не такое отвлеченное, как остальные, я попытаюсь описать, хотя слова дадут о нем лишь слабое представление. Небольшая картина изображала внутренность бесконечно длинного прямоугольного свода или подземного хода, с низкими стенами, гладкими, белыми, без всяких перерывов или выступов. Некоторые подробности рисунка ясно показывали, что ход был на огромной глубине под землею. Он не сообщался с поверхностью посредством какого- либо выхода; не было заметно ни факела, ни другого источника искусственного света, а между тем поток ярких лучей затоплял все зловещим неестественным светом.

Я уже упоминал о болезненном состоянии слухового нерва, благодаря которому мой друг не выносил никакой музыки, кроме некоторых струнных инструментов. Быть может, эта необходимость суживать себя тесными пределами гитары в значительной мере обусловливала фантастическое свойство его импровизаций. Но легкость его impromptus не объясняется этим обстоятельством. Музыка и слова его диких фантазий (он нередко сопровождал свою игру рифмованными импровизациями) были, по всей вероятности, следствием самоуглубления и сосредоточенности, которые, как я уже говорил, замечаются в известные минуты чрезвычайного искусственного возбуждения. Я запомнил слова одной из его песен. Быть может, она поразила меня сильнее, чем другие, вследствие истолкования, которое я дал ее таинственному смыслу. Мне казалось, будто Эшер вполне ясно сознает, что его возвышенный ум колеблется на своем престоле. Передаю эту песнь, если не вполне, то почти точно:

I.

В зеленой долине, жилище светлых ангелов, возвышался когда-то прекрасный, гордый, лучезарный замок. Там стоял он во владениях властелина Мысли! Никогда серафим не простирал своих крыльев над столь прекрасным зданием.

II.

Пышные златотканные знамена развевались на кровле его (все это было — все это было в старые, давно минувшие годы); ветерок, порхая по стенам дворца, уносился, напоенный благоуханием.

III.

Путник, проходя счастливой долиной видел в ярко освещенные окна, как духи плавно двигались под мерные звуки лютни вокруг престола, на котором восседал в блеске славы своей порфирородный властитель.

IV.

Жемчугами и рубинами горели пышные двери, из них вылетали, кружась и сверкая, толпы Эхо, воспевавшие голосами невыразимо-сладостными мудрость своего повелителя.

V.

Но злые призраки в черных одеждах осадили дворец великого царя (ах, пожалеем о нем: солнце уже никогда не взойдет для него, безнадежного!), и ныне царственная слава дома его — только сказание древности полузабытое.

VI.

И ныне путник, проходя по долине, видит сквозь озаренные багровым светом окна, как безобразные призраки теснятся под звуки нестройной мелодии, а из бледных дверей, подобно зловещему потоку, вылетают толпы отвратительных чудовищ и смеются, но никогда не улыбаются.

* * *

Я помню, что в разговоре по поводу этой баллады Эшер высказал мнение, которое я отмечаю не вследствие его новизны (многие высказывали то же самое [1]), а потому, что он защищал его с большим упорством. Сущность этого мнения в том, что растительные организмы обладают чувствительностью. Но его воображение придало этой идее еще более смелый характер, перенеся ее до некоторой степени в царство неорганическое.

Не знаю, какими словами выразить степень или размах его убеждения. Оно имело связь (как я уже намекал) с серыми камнями дома его предков. Условия этой чувствительности он усматривал в самом размещении камней — в порядке их сочетания, в изобильных мхах, разросшихся на их поверхности, в старых деревьях, стоявших вокруг, — а главное в том, что они так долго оставались в одном и том же положении, ничем не потревоженные, и удвоялись в спокойных водах пруда. Доказательством этой чувствительности, — прибавил он, — может служить особенный воздух (я невольно вздрогнул при этих словах), сгустившийся вокруг стен и пруда. О том же свидетельствует безмолвное, но неотразимое и страшное влияние усадьбы на характер его предков и на него самого, — так как именно это влияние сделало его таким, каков он теперь. Подобные мнения не нуждаются в истолкованиях, и потому я удержусь от них.

Книги, составлявшие в течение многих лет духовную пищу больного, были подобны видениям его. Мы вместе читали «Вер-Вер» и «Шартрезу» Грессе; «Бельфегора» Маккиавели; «Небо и Ад» Сведенборга; «Подземное путешествие Николая Климма» Гольберга; Хиромантии Роберта Флюда, Жана Д'Эндажинэ, Делантамбра; Путешествие в «Голубую даль» Тика; «Город Солнца» Кампанелы. Нашим любимым чтением было маленькое, в восьмушку, издание «Directorium Inquisitorium» доминиканца Эймерика де-Жиронн, и отрывки из Помпония Мелы об африканских сатирах и эгипанах, над которыми Эшер раздумывал по целым часам.

Но с наибольшим увлечением перечитывал он чрезвычайно редкий и любопытный готический in quarto служебник одной забытой церкви — Vigiliae Mortuorum secundum Chorum Ecclesiae Maguntinae.

Я вспомнил о диких обрядах, описанных в этой книге, и об ее вероятном влиянии на ипохондрика, когда, однажды вечером, он отрывисто сообщил мне, что леди Магдалины нет более в живых и что он намерен поместить ее тело на две недели (до окончательного погребения) в одном из многочисленных склепов здания. Я не счел возможным оспаривать это странное решение в виду его побудительной причины. По словам Эшера его побуждали к этому необычайный характер болезни, странные и назойливые заявления доктора и отдаленность фамильного кладбища. Признаюсь, когда я вспомнил зловещую фигуру, с которой повстречался на лестнице в день приезда, — мне и в голову не пришло оспаривать эту, во всяком случае, безвредную предосторожность.

По просьбе Эшера я помог ему устроить это временное погребение. Уложив тело в гроб, мы вдвоем перенесли его в место упокоения. Склеп, избранный для этой цели (он так долго не отворялся, что наши факелы чуть мерцали в сгущенном воздухе), был маленький сырой погреб, куда свет не проникал, так как он помещался на большой глубине в той части здания, где находилась моя спальня. Без сомнения, в средневековые времена он служил для каких-нибудь тайных целей, а позднее в нем был устроен склад пороха, или другого быстро воспламеняющегося вещества, так как часть его пола и длинный коридор были тщательно обшиты медью. Массивная железная дверь тяжело поворачивалась на петлях, издавая странный пронзительный визг.

Сложив печальную ношу в этом царстве ужаса, мы приподняли крышку гроба и взглянули в лицо покойницы. Поразительное сходство брата и сестры бросилось мне в глаза. Выть может, угадав мои мысли, Эшер пробормотал несколько слов, из которых я понял только, что они были близнецы и что между ними всегда существовала почти непонятная симпатия. Впрочем, мы скоро опустили крышку, так как не могли смотреть без ужаса в лицо покойницы. Болезнь, сгубившая ее во цвете лет, оставила следы, отличительные во всех вообще каталептических болезнях: слабый румянец на щеках и ту особенную томную улыбку, которая так пугает на лице покойника. Мы завинтили гроб, замкнули железную дверь и, с стесненным сердцем, вернулись в верхнюю часть дома, которая, впрочем, казалась немногим веселее.

Прошло несколько унылых дней, в течение которых телесное и душевное состояние моего друга сильно изменились. Его прежнее настроение исчезло. Обычные занятия были оставлены и забыты. Он бродил из комнаты в комнату бесцельными торопливыми нетвердыми шагами. Бледное лицо его приняло, если возможно, еще более зловещий оттенок, но блеск его глаз померк. Голос окончательно утратил решительные резкие звуки; в нем слышалась дрожь ужаса. По временам мне казалось, что его волнует какая-то гнетущая тайна, открыть которую не хватает смелости. А иногда я приписывал все эти странности необъяснимым причудам сумасшествия, замечая, что он по целым часам сидит недвижимо, уставившись в пространство и точно прислушиваясь к какому-то воображаемому звуку. Мудрено ли, что это настроение пугало, даже заражало меня. Я чувствовал, что влияние его суеверных грез сказывается и на мне медленно, но неотразимо.

На седьмой или восьмой день после погребения леди Магдалины, когда я ложился спать поздно вечером, эти ощущения нахлынули на меня с особенною силой.

Проходил час за часом, но сон бежал от глаз моих. Я старался стряхнуть с себя это болезненное настроение. Старался убедить себя, что оно всецело или, по крайней мере, в значительной степени зависит от мрачной обстановки: темных, ветхих занавесей, которые колебались и шелестели по стенам и вокруг кровати. Но все было тщетно. Неодолимый страх глубине и глубже проникал мне в душу и, наконец, демон беспричинной тревоги сжал мне сердце. Я с усилием стряхнул его, приподнялся на постели и, вглядываясь в ночную темноту, прислушивался, сам не знаю, зачем, побуждаемый каким-то внутренним голосом — к тихим неясным звукам, доносившимся неведомо откуда в редкие промежутки затишья, когда ослабевала буря, завывавшая вокруг усадьбы. Побежденный невыносимым, хотя и безотчетным ужасом, я кое-как надел платье (чувствуя, что в эту ночь не придется спать) и попытался отогнать это жалкое малодушие, расхаживая взад и вперед по комнатам.

Сделав два-три оборота, я остановился, услыхав легкие шаги на лестнице. Я тотчас узнал походку Эшера. Минуту спустя, он слегка постучал в дверь и вошел с лампой в руках. Его наружность, как всегда, напоминала труп, — но на этот раз безумное веселье светилось в глазах его- очевидно, он был в припадке истерии. Вид его поразил меня, но я предпочел бы какое угодно общество своему томительному одиночеству, так что далее обрадовался его приходу.

— А вы еще не видали этого? — сказал он отрывисто, после довольно продолжительного молчания, — не видали? так вот посмотрите. — С этими словами он поставил лампу к сторонке, и, подбежав к окну, разом распахнул его.

Буря, ворвавшаяся в комнату, едва не сбила нас с ног. Ночь была действительно великолепная в своем мрачном величии. По-видимому, средоточие урагана приходилось как раз в усадьбе: ветер то и дело менялся; густые тучи, нависшие над замком (так низко, что казалось, будто они касаются башенок), мчались туда и сюда с неимоверной быстротой, сталкиваясь друг с другом, но не удаляясь на значительное расстояние.

Несмотря на то, что тучи нависли сплошной черной громадой, мы видели их движение, хотя луны не было, и молния не озаряла их своим блеском. Но, с нижней поверхности туч и от всех окружающих предметов исходили светящиеся газообразные испарения, окутывавшие постройку.

— Вы не должны, вы не будете смотреть на это, — сказал я Эшеру, отведя его от окна с ласковым насилием. — Явления, которые так смущают вас, довольно обыкновенные электрические явления, пли, быть может, они порождены тяжелыми испарениями пруда. Закроем окно: холодный воздух вреден для вас. У меня один из ваших любимых романов. Я буду читать, а вы слушайте; и так мы скоротаем эту ужасную ночь.

Книга, о которой я говорил, была «Mad Trist» сэра Ланчелота Каннинга, но назвать ее любимым романом Эшера можно было разве в насмешку; ее неуклюжее и вялое многословие совсем не подходило к возвышенному идеализму моего друга. Как бы то ни было, никакой другой книги не. случилось под рукою, и я принялся за чтение со смутной надеждой, что возбуждение ипохондрика найдет облегчение в самом избытке безумия, о котором я буду читать (история умственных расстройств представляет много подобных странностей). И точно, судя по напряженному вниманию, с которым он прислушивался или делал вид, что прислушивается к рассказу, я мог поздравить себя с полным успехом.

Я дошел до того места, когда Этельред, видя, что его не пускают добром в жилище отшельника, решается войти силой. Если припомнит читатель, эта сцена описывается так.

«Этельред, который по природе был смел, да к тому же еще находился под влиянием вина, не стал терять времени на разговоры с отшельником, но, чувствуя капли дождя и опасаясь, что буря вот-вот разразится, поднял свою палицу и живо проломил в двери отверстие, а затем, схватившись рукой, одетой в Железную перчатку, за доска, так рванул их, что глухой треск ломающегося дерева отдался по всему лесу».

Окончив этот период, я вздрогнул и остановился. Мне почудилось (впрочем, я тотчас решил, что это только обман расстроенного воображения), будто из какой-то отдаленной части дома раздалось глухое, неясное эхо того самого треска, который так обстоятельно описан у сэра Ланчедота. Без сомнения, только это случайное совпадение остановило мое внимание, так как, сам по себе, этот звук был слишком слаб, чтобы заметить его среди рева и Свиста бури. Я продолжал:

«Но войдя в дверь, славный витязь Этельред был изумлен и взбешен, увидав, что лукавый отшельник исчез, а вместо него оказался огромный покрытый чешуею дракон с огненным языком, сидевший на страже перед золотым замком с серебряными дверями, на стене которого висел блестящий медный щит с надписью:

«Тогда Этельред замахнулся палицей и ударил дракона по голове, так что тот упал и мгновенно испустил свой нечистый дух с таким ужасным пронзительным визгом, что витязь поскорее заткнул уши, чтобы не слышать этого адского звука».

Тут я снова остановился — на этот раз с чувством ужаса и изумления, — так как услышал совершенно ясно (хотя и не мог разобрать, в каком именно направлении) слабый, отдаленный, не резкий, протяжный, визгливый звук, — совершенно подобный неестественному визгу, который чудился моему воображению, когда я читал сцену смерти дракона.

Подавленный при этом вторичном и необычайном совпадении наплывом самых разнородных ощущений, над которыми господствовали изумление и ужас, я тем не менее сохранил присутствие духа настолько, что удержался От всяких замечаний, которые могли бы усилил, нервное возбуждение моего друга. Я отнюдь не был; уверен, что он слышал эти звуки, хотя заметил в нем странную перемену. Сначала он сидел ко мне лицом, но мало-помалу повернулся к двери, так что я не мог разглядеть лица его, хотя и заметил, что губы его дрожат и как будто шепчут что-то беззвучно. Голова опустилась на грудь, однако, он не спал: я видел в профиль, что глаза его широко раскрыты. К тому же он не сидел неподвижно, а тихонько покачивался из стороны в сторону. Окинув его беглым взглядом, я продолжал рассказ сэра Ланчелота:

«Избежав свирепости дракона, витязь хотел овладеть щитом и разрушить чары, тяготевшие над ним, для чего отбросил труп чудовища в сторону и смело пошел по серебряной мостовой к стене, на которой висел щит; однако, последний не дождался его приближения, а упал и покатился к ногам Этельреда с громким и страшным звоном».

Не успел я выговорить эти слова, как раздался отдаленный, но тем не менее ясный, звонкий металлический звук, — точно и впрямь в эту самую минуту медный щит грохнулся на серебряную мостовую. Потеряв всякое самообладание, я вскочил, но Эшер сидел по-прежнему, мерно раскачиваясь на стуле. Я бросился к нему. Он как будто окоченел, неподвижно уставившись в пространство. Но, когда я дотронулся до его плеча, сильная дрожь пробежала по телу его, жалобная улыбка появилась на губах, и он забормотал тихим, торопливым, дрожащим голосом, по-видимому, не замечая моего присутствия. Я наклонился к нему, и понял, наконец, его безумную речь.

— Не слышу?.. да, я слышу… я слышал. Долго… долго… долго… много минут, много часов, много дней слышал я это — но не смел, — о, горе мне, несчастному!.. не смел…не смел сказать! Мы похоронили ее живою! Не говорил ли я, что мои чувства изощрены? Теперь говорю вам, что я слышал ее первые слабые движения в гробу. Я слышал их… много, много дней тому назад… но не смел… не смел сказать. А теперь… сейчас… Этельред… ха, ха!.. треск двери в приюте отшельника, предсмертный крик дракона, звон щита!. скажите лучше, — треск гроба, визг железной двери, и судорожная борьба ее в медной арке коридора. О, куда мне бежать? Разве она не явится сейчас? Разве она не спешит сюда укорять меня за мою поспешность? Разве я не слышу ее шагов на лестнице? Не различаю тяжелых и страшных биений сердца ее? Безумец! — Тут он вскочил в бешенстве и крикнул таким ужасным голосом, как будто бы душа его улетала вместе с этим криком: — Безумец! говорю вам, что она стоит теперь за дверями!

И, как будто нечеловеческая сила этих слов имела силу заклинания, — высокая старинная дверь медленно распахнула свои тяжкие черные челюсти. Это могло быть действием порыва ветра, — но в дверях стояла высокая, одетая саваном фигура леди Магдалины Эшер. Белая одежда ее была залита кровью, изможденное тело обнаруживало признаки отчаянной борьбы. С минуту она стояла, дрожа и шатаясь на пороге, — потом, с глухим жалобным криком шагнула в комнату, тяжко рухнула на грудь брата и в судорожной, на этот раз последней, агонии увлекла за собою на пол бездыханное тело жертвы ужаса, предугаданного им заранее.

Я бежал из этой комнаты, из этого дома. Буря свирепствовала по-прежнему, когда я спустился с ветхого крыльца. Внезапно передо мной мелькнул на тропинке какой-то странный свет; я обернулся посмотреть, откуда он, так как за мной находилось только темное здание усадьбы. Оказалось, что он исходил от полной кроваво- красной луны, светившей сквозь трещину, о которой я упоминал выше, простиравшуюся зигзагом от кровли до основания дома. На моих глазах трещина быстро расширилась; налетел сильный порыв урагана; полный лунный круг внезапно засверкал перед моими глазами; мощные стены распались и рухнули; раздался гул, точно от тысячи водопадов, и глубокий, черный пруд безмолвно и угрюмо сомкнулся над развалинами «Дома Эшер».