«...ХОЧЕТСЯ НАПИСАТЬ
ЧТО-НИБУДЬ ХОРОШЕЕ, НАСТОЯЩЕЕ»

О повести «Народ бессмертен» Василия Гроссмана

Ранним утром 22 июня 1941 года нацистская Германия вторглась в Советский Союз. Иосиф Сталин получил свыше восьмидесяти предупреждений разведки о готовящемся вторжении, но проигнорировал их, поэтому советские войска были застигнуты врасплох. В первый же день было уничтожено свыше двух тысяч советских самолетов, немцы быстро продвигались вглубь страны, окружая целые советские армии, и к концу года достигли окраин Москвы. За это время более трех миллионов советских солдат были убиты или захвачены в плен.

До войны Гроссман опубликовал несколько очерков, повесть «Глюкауф», три сборника рассказов и две части романа «Степан Кольчугин». Известие о начале войны с Германией застигло Гроссмана в Москве. Ему было 35 лет, он был «беспартийным» и не имел никакой военной подготовки. Несмотря на привилегии, которые ему давало членство в Союзе писателей и освобождение от воинской службы, он хотел воевать с оружием, а не с пером в руках.

Откликаясь на постановление Государственного комитета обороны № 10 «О добровольной мобилизации трудящихся Москвы и Московской области в дивизии народного ополчения» от 4 июля 1941 года, он попытался записаться добровольцем в качестве простого солдата. Если бы Гроссмана приняли в одну из «писательских рот», то он, вероятно, вскоре был бы убит, как и его близкие друзья — Василий Бобрышев и Александр Роскин, ушедшие в ополчение и погибшие в вяземском котле осенью 1941 года. В этот момент особую роль в судьбе писателя сыграл главный редактор газеты «Красная звезда» Давид Иосифович Ортенберг:

«Это было в конце июля сорок первого года. Зашел я в Главное политическое управление, и там мне сказали, что на фронт просится писатель Гроссман.

— Василий Гроссман? Сам я с ним не встречался, но хорошо знаю по роману «Степан Кольчугин» и другим книгам. Давайте его нам.

— Да, но он в армии никогда не служил. Армию не знает. Подойдет ли для «Красной звезды»?

— Ничего, — стал я убеждать пуровцев. — Зато он хорошо знает человеческие души...» (Ортенберг 1990: 42).

28 июля Давид Ортенберг подписал приказ по редакции о назначении Гроссмана специальным корреспондентом «Красной звезды» в звании интенданта 2-го ранга. В последующие две недели Гроссман обучался прицельной стрельбе в одном из тиров Московского гарнизона под руководством полковника Ивана Хитрова, а затем отправился на фронт вместе с корреспондентом Павлом Трояновским и фотографом Олегом Кноррингом.

Летом и осенью 1941 года Василий Гроссман находился на Центральном и Брянском фронтах, а зимой 1941/42 года — на Юго-Западном. За это время он не раз подвергался смертельной опасности: во время бомбардировок Гомеля; под Брянском, когда едва не попал в окружение; на полпути из Тулы в Орёл, когда машина сломалась на подъезде к деревне Старухино, уже занятой немцами. Гроссман много общался не только с генералами, командирами, комиссарами, но также и с простыми солдатами и гражданским населением. Многочисленные разговоры, впечатления и события войны он подробно и с обескураживающей откровенностью фиксировал в своих блокнотах, которые не были опубликованы при жизни писателя.

Некоторые материалы записных книжек Гроссман затем использовал в своих очерках, в которых освещал все ключевые сражения — от обороны Москвы до падения Берлина. Они выходили на страницах «Красной звезды» несколько раз в месяц начиная с августа 1941 года и до самого конца войны.

Идея создания и публикации большого произведения о войне обсуждалась в «Красной звезде» с конца 1941 года. В ноябре Гроссман составил и отправил на согласование редакции подробный план повести о советском воинском подразделении, которое выходит из окружения. В апреле 1942 года ему, единственному из всех военных корреспондентов «Красной звезды», предоставили творческий отпуск на два с половиной месяца. Уехав с фронта, Гроссман сначала посетил Москву, откуда 8 апреля писал отцу Семену Осиповичу: «В Чистополе буду работать над повестью, хочется написать что-нибудь хорошее, настоящее. Надеюсь, что удастся кое-что сделать. Чувствую я себя физически довольно посредственно. Утомлен, кашляю сильно, застудил себе нутро при полетах по фронту на открытых самолетах. С сердцем как будто не плохо, помогает мне, что сильно похудел (потерял 17 кило), теперь легко вхожу на четвертый и пятый этаж. Курю много»  [1].

В Чистополь вместе с другими писательскими семьями были эвакуированы жена Гроссмана, Ольга Михайловна Губер, и два его пасынка, Михаил и Федор. Сразу по приезде писатель приступил к работе, которая была почти завершена к концу июня. Первые отзывы о повести Гроссман получил еще до окончания работы, о чем сообщил отцу в письме от 17 июня: «Работу свою заканчиваю, осталось дописать две главы, к 20-му числу закончу и, очевидно, уеду после числа 21–22-го. Работу свою читал здесь, похвалы непомерно горячие. Весьма и весьма народ одобряет. Но, конечно, это не от того, что так уж хороша моя повесть, а от того, что слишком плохо то, что пишут теперь мои бедные собратья по перу. Читал ли ты в „Правде“ повесть Панферова?  [2] Естественно, что после такого сочинения всякое мало-мальски приличное слово кажется уж совсем хорошим»  [3].

Гроссман трезво оценивал уровень многих авторов, пишущих о войне. В сентябре 1941 года он сделал несколько записей в блокноте: «Просматривали комплект фронтовой газеты. В передовой статье вычитал такую фразу: „Сильно потрепанный враг продолжал трусливо наступать“» (Гроссман 1989: 247). Давая оценку работе одного из своих коллег, он пишет: «〈...〉 сплошная пустяковина, как говорят мои коллеги корреспонденты: „Иван Пупкин убил ложкой пять немцев“» (Там же). Отрицая ложный оптимизм, при создании повести писатель пытался найти равновесие между честным рассказом о реалиях войны и желанием поддержать и вдохновить своих читателей.

В конце июня, завершив работу, Гроссман вернулся из Чистополя в Москву и передал рукопись в набор машинисткам. 12 июля он сообщил в письме жене: «〈...〉 повесть моя принята к печати в „Красной звезде“. Ортенберг прочел ее, вызвал меня ночью и, представь себе, даже обнял меня и расцеловал, наговорил кучу самых лестных слов и сказал, что будет печатать повесть без сокращений всю, от первой до последней страницы»  [4].

Повесть была опубликована в 18 выпусках газеты в период с 19 июля по 12 августа. Все это время Гроссман оставался в Москве, принимая непосредственное участие в подготовке каждого выпуска. «Я последние дни совсем замучился, изнервничался — в связи с печатанием повести сижу целые ночи в редакции, т. к. правка и согласования длятся до четырех-пяти часов утра. Сплю всего несколько часов. Приезжаю домой в 10–11 утра, снова сажусь за правку, а затем иду обедать и снова уезжаю в редакцию», — писал он Ольге Губер 28 июля. Повесть стала первым крупным произведением о войне и принесла Гроссману всенародную славу.

Литература и реальность

Повесть «Народ бессмертен», романы «За правое дело» («Сталинград») и «Жизнь и судьба» — три произведения о войне, в которых почерк Гроссмана легко узнаваем. В них реальная жизнь тесно переплетается с литературным вымыслом, а у литературных героев часто обнаруживаются общие прототипы. Тем не менее цели, которые Гроссман ставил перед собой, создавая эти произведения, принципиально различны.

В самом известном и самом позднем романе «Жизнь и судьба» Гроссман политически и философски осмысливает не только войну, но и весь исторический опыт первой половины XX века и пытается ответить на вопрос о том, способен ли человек сохранить в себе человеческое, подвергаясь всепоглощающему насилию. Роман «За правое дело» («Сталинград»), написанный в течение нескольких лет после окончания войны, был данью памяти погибшим. Повесть «Народ бессмертен», действие которой происходит во время катастрофических поражений первых месяцев войны, стала вкладом Гроссмана в советские военные усилия. С одной стороны, она оптимистична, с другой — содержит убедительную критику командиров и выбранного стиля ведения войны.

В основе сюжета повести — реальный рассказ полкового комиссара Николая Алексеевича Шляпина (1902–1941). В июле-августе 1941 года он собрал попавших в окружение бойцов и командиров, а затем вывел их из окружения. С Гроссманом они познакомились в сентябре 1941 года на Брянском фронте: «Мы лежали с ним в сарае на сене, и кругом бухало. А потом в этом же сарае девушка Валя заводила патефон, и мы слушали „Синенький, скромный платочек падал с опущенных плеч...“. И худенькие осинки дрожали от разрывов, и трассирующие шли в небо» (Гроссман 1989: 268). Все рассказанное в тот день комиссаром Гроссман подробно записал в своем блокноте (Гроссман 1989: 263–268). Сравнение этих записей с повестью показывает, что многочисленные эпизоды, и даже те, что могут показаться фантастическими или пропагандистскими, имеют документальную основу. Вскоре после встречи с писателем Шляпин повторно попал в окружение и при попытке прорыва погиб. Гроссман сделал его прототипом главного героя повести и создал яркий, вдохновляющий читателей образ комиссара Богарева.

Своему герою Гроссман передал и много личного. Так, Богарев пытается понять, что движет противником: допрашивает немецких пленных, читает их письма и дневники, изучает приказы германского командования. Таким же образом Гроссман присутствовал при допросах военнопленных и на протяжении всей войны собирал и изучал различные документы официального и личного происхождения. В архиве писателя в РГАЛИ сохранился русско-немецкий разговорник, о котором Гроссман упоминает в повести; фотографии и открытки, найденные у немецких солдат; документы, касающиеся остарбайтеров и военнопленных; несколько писем к Гитлеру конца войны и другие материалы  [5].

В повести детали и описания переданы ярко и лаконично: бытовые подробности, шутки солдат, их наблюдения и мысли в ожидании боя, а также неожиданные повествовательные ракурсы. Так, в сцене ночного марша через описание природы Гроссман показывает нам, как видели войну крестьяне-новобранцы: «Лес кончился, и они вышли на широкую равнину. Они шли по несжатым полям и во мраке по шороху осыпавшегося зерна, по скрипу соломы под ногой, по шуршанию стеблей, цеплявшихся за их гимнастерки, узнавали пшеницу, жито, гречку, овес. И это движение в тяжелых солдатских сапогах по нежному телу несжатого урожая, это шуршащее, как грустный дождь, зерно, которое они ощупывали во мраке, говорило многим деревенским сердцам о войне, о кровавом нашествии ярче и громче, чем пылавшие на горизонте пожары, чем красные шнуровые трассы пуль, медленно ползущие к звездам, чем голубоватые столбы прожекторов, шарахающие по звездному небу, чем далекие глухие раскаты разрывающихся бомб».

Портреты гроссмановских персонажей в повести просты и узнаваемы. Среди самых запоминающихся: одиннадцатилетний мальчик Леня, который идет с игрушечным черным револьвером через захваченные немцами деревни в поисках своего отца-комиссара; непокорная бабушка Лени, застреленная немцами; Брухмюллер, опытный немецкий полковник артиллерии, размышляющий о русском характере; Семен Игнатьев, ловелас и талантливый рассказчик, который оказывается самым смелым и находчивым из рядовых солдат.

Читая повесть, мы видим войну объемно и с разных точек зрения: глазами мальчика Лени; с точки зрения двух десятиклассниц, которым кажется, что происходящее вокруг — безумный сон, который не может продолжаться долго; с точки зрения антисоветчика Котенко, приветствующего немцев; глазами Игнатьева, которого приводит в ярость вид немецких офицеров и солдат, развлекающихся в деревне, похожей на его собственную.

После публикации повести в редакцию газеты стали приходить десятки писем от фронтовиков: командиров, комиссаров и красноармейцев с восторженными отзывами и просьбами прислать недостающие номера газет или с выражением надежды на публикацию повести отдельным изданием: «Красная звезда» часто оседала в штабах армии и не доходила до простых солдат. Так, лейтенант А. Перевалов 1 августа 1941 года писал: «〈...〉 нас глубоко взволновала повесть Вас[илия] Гроссмана — „Народ бессмертен“, печатаемая в вашей газете, но мы, находящиеся на передовой одного из участков Зап[адного] фронта, не имели возможности прочитать ее целиком, мы ежедневно получаем центральную газету, но не обязательно нашу любимую „Звездочку“. И вот, чтобы узнать судьбу героев, которых мы успели полюбить — ведь такие есть и среди нас, мы обращаемся к вам с просьбой — или через посредство вас, или возможно через В[асилия] Гроссман[а], нельзя ли получить или комплект газет, где печаталась эта повесть, а возможно будет эта повесть в отдельном издании? Такие вещи вдохновляют нас к новым победам, учат нас и еще больше порождают ненависть к проклятому врагу»  [6]. В другом письме комиссар батальона Суховерченко пишет о Богареве как о реальном человеке: «Гроссману впервые после Фурманова удался образ настоящего волевого комиссара. Не случайно, когда бывает трудно, думаешь, как поступил бы в данном случае Богарев»  [7].

Данный пример хорошо иллюстрирует двустороннее движение: литература черпает свое вдохновение из жизни, а затем реальные люди вдохновляются литературными произведениями. В случае с другим героем повести — капитаном Бабаджаняном — возникают еще более сложные связи между литературой и реальностью.

В сентябре 1941 года Гроссман хотел написать о 395-м стрелковом полке, который удерживал небольшой клочок земли на западном берегу реки Клевень на Украине. Писатель хотел переправиться на западный берег, чтобы лично говорить с командиром полка — майором Амазаспом Бабаджаняном — и его солдатами. Это было слишком опасно, поэтому Политический отдел не дал своего разрешения на переправу. Позже Гроссману сообщили, что Бабаджанян был убит. Спустя полгода, работая над повестью, писатель решил подарить имя убитого майора своему герою.

Однако весной 1944 года, во время посещения танковой бригады на территории Украины и знакомства с ее командиром, Гроссман понял, что тот самый Бабаджанян, тремя годами ранее сражавшийся на реке Клевень, жив. О встрече Гроссмана и Бабаджаняна подробно рассказал в своих воспоминаниях Давид Ортенберг:

«— Да, я там был, — сказал Бабаджанян и, усмехнувшись, добавил: — Но вы меня убили...

Писатель, однако, не смутился — после небольшой паузы заявил:

— Я вас убил, но могу вас и воскресить... 〈...〉

Гроссман подружился с танкистом, иной раз делал стокилометровый крюк, чтобы побывать у него. Он написал документальную повесть „Советский офицер“, посвященную Бабаджаняну, позже ставшему главным маршалом бронетанковых войск, — яркое произведение о полюбившемся автору „убитом“ и „воскрешенном“ им же герое» (Ортенберг 1942: 294–295).

Не только комиссар Богарев, но и Амазасп Бабаджанян стал прототипом полковника Новикова в романах «За правое дело» и «Жизнь и судьба». Мысли Новикова о стремительных танковых маневрах и важности координации между танками, самолетами, пехотой и артиллерией были взяты из очерка «Советский офицер» (Гроссман 1946) о полковнике Бабаджаняне. И Бабаджанян, и Новиков проявляют необычную смелость, когда решаются действовать свободно и следовать собственным суждениям, пусть и вопреки приказам начальства. Победа Бабаджаняна под Ельней, описанная в очерке, становится прообразом успешного маневра танкового корпуса Новикова под Сталинградом: так же, как Бабаджанян нарушает прямые приказы командира дивизии, Новиков нарушает приказы самого Сталина. Похожим образом действует и майор Мерцалов в финале повести.

Советская пропаганда объясняла катастрофические неудачи первых месяцев войны внезапностью нападения и значительным превосходством немцев по числу танков и самолетов. Многие современные историки подвергают это утверждение критике, говоря о том, что основной причиной успеха вермахта стало прежде всего эффективное взаимодействие между разными родами войск. Вероятно, Гроссман верил официальной советской версии — в повести он несколько раз повторил ее, при этом очевидно, что он в полной мере осознавал, что у неудач была и другая важная причина: некомпетентность советского военного руководства. Во второй половине 1930-х и, с особенной интенсивностью, в 1937–1938 годах в отношении командного и начальствующего состава Красной армии и Военно-морского флота были проведены масштабные политические репрессии: со своих должностей были сняты выдающиеся командиры — трое из пяти маршалов, тринадцать из пятнадцати командующих армиями, жертвами фальсифицированных обвинений стали тысячи командиров и бойцов, преподавателей и профессоров военно-учебных заведений. Некоторые из них были казнены, другие понижены в должности. Двое самых блестящих и дальновидных сторонников высокомобильной войны — маршал Тухачевский и командующий армией Иона Якир — были обвинены в измене и казнены. Люди, которые заменили расстрелянных или разжалованных маршалов и старших офицеров, были в основном молоды и легко поддавались запугиванию.

16 августа 1941 года вышел приказ Ставки Верховного Главного Командования Красной армии № 270, который запрещал любое несанкционированное отступление и требовал от солдат и командиров сражаться насмерть, даже при окружении. Командирам было приказано руководить ходом боя прямо на поле сражения. Стремление исполнить этот приказ часто не позволяло свободно и творчески реагировать на стремительно менявшуюся военную ситуацию. С одной стороны, подразделения бросались в бой без малейшей подготовки, с другой стороны — должны были удерживать позиции, которые были плохо подготовлены, а иногда и вовсе непригодны для длительной обороны. Гроссман был свидетелем всего этого много раз. В своих блокнотах он писал: «К началу войны много старших командиров и генералов были на курортах в Сочи. Многие танковые части были заняты сменой моторов, многие артиллерийские не имели снарядов, авиационные не имели горючего для самолетов...» (Гроссман 1989: 249).

Образы Богарева и Бабаджаняна идеализированы и почти не развиваются. С течением сюжета радикально меняется только один персонаж — майор Мерцалов, который усваивает важный урок благодаря Богареву. В начальных главах перед нами веселый и бесстрашный Мерцалов, который при этом является носителем многих недостатков советских командиров в первый год войны. В финале этот же герой воплощает надежды Гроссмана на перемены, которые к концу войны были оправданы. Во время Советско-финской войны 1939–1940-х годов Мерцалов был удостоен звания Героя Советского Союза и, несомненно, привык к восхищению. Неудивительно, что он не способен сразу принять резкую критику Богарева.

Вместо того чтобы сражаться на передовой, Богарев предлагает Мерцалову оставаться на командном пункте и решать более сложную и ответственную задачу — координировать действия различных подразделений.

Мерцалов трижды вступает в бой с немцами. Его первое сражение из-за плохого планирования оканчивается только частичной победой. Второе приносит удручающее поражение, а последнее — блестящий успех. Гроссман показывает постепенные перемены, происходящие в мышлении Мерцалова, описывает путь его «взросления» в качестве командира и подробно описывает причины, обусловившие победу. Во-первых, Мерцалов «впервые, совершенно по-новому, с профессорской тщательностью разрабатывал детали готовящегося боя». Во-вторых, он руководил боем не на поле сражения, а с командного пункта, что позволило ему быстро реагировать на смену обстановки и эффективно взаимодействовать с подчиненными. В-третьих, он нашел в себе смелость действовать свободно и творчески, чтобы резко изменить стратегию ведения боя в тот момент, когда первоначальная тактика показала свою неэффективность. Мерцалов отводит пехоту без разрешения, не реагируя на предупреждения начальника штаба. При этом Гроссман описывает это событие как творческий акт, внезапное прозрение, стихийно рождающееся внутри человека. Много лет спустя схожим образом Гроссман опишет момент научного прозрения Виктора Штрума в романе «Жизнь и судьба». Независимость суждений, вдохновение и непредвзятость, свобода и творчество во всех областях мысли и деятельности человека — от научных исследований и художественного творчества до тактики ведения боя или рутинных действий повседневной жизни — центральная тема всего творчества Гроссмана.

25 февраля 1942 года, за несколько недель до начала работы над повестью, Гроссман писал отцу с фронта: «Сколько здесь чудесных людей, какая скромность, простота и какая доброта, удивительно сочетающаяся с воинской суровостью»  [8]. Воплощают эти черты Семен Игнатьев и его сослуживцы. Игнатьев — не меньше, чем Богарев, — становится рупором идей и чувств самого Гроссмана. Трогательная тревога за природу и размышления Игнатьева о вреде, который война наносит миру животных, птиц и насекомых, — это обеспокоенность самого Гроссмана, которую он ярко выражает в романе «За правое дело» («Сталинград»).

Честный и надежный Игнатьев обладает живой творческой фантазией. Он любит переделывать услышанные от других сюжеты и рассказывать товарищам «одновременно смешные и страшные, хитроумные истории про красноармейца, с которым Гитлер задумал воевать». И Игнатьев, и герой его историй схожи с героем поэмы Александра Твардовского. Игнатьев рассказывает истории и играет на гитаре, Тёркин поет и играет на гармони. Оба один на один сражаются с немецким солдатом. Антагонист Игнатьева — «бог неправедной войны», антагонист Тёркина — Смерть. Гроссман и Твардовский хорошо знали друг друга, неоднократно встречались во время поездок по фронту. Работая над своими произведениями почти в одно и то же время, они интуитивно создали схожие образы, полюбившиеся читателям.

Несмотря на оптимистичный финал, Гроссман ни на мгновение не отводит взгляда от человеческих жертв, от боли и страданий, пережитых на пути к победе.

Бабаджанян и Невтулов мертвы. Мать Чередниченко, Мария Тимофеевна, не успела эвакуироваться и была расстреляна немцами, как и мать самого Гроссмана. О том, что в описанных сражениях погибших было гораздо больше, чем выживших, мы узнаём благодаря гениальному в своей лаконичности эпизоду: после боя солдаты, разбирая доставленные полевой почтой письма, откладывают часть из них в отдельную стопку со словами: «Этот есть, убит... убит... убит... этот есть... убит...».

В одном из фрагментов повести, устраненных советскими редакторами, Гроссман пишет: «Напрасно поэты пишут песни о том, что имена и фамилии погибших будут жить в веках, напрасно пишут они стихи, заверяя мертвых героев, что они не умерли, а продолжают жить, что вечна их память и имена. Напрасно пишут об этом в книгах писатели, обещают сражающемуся народу то, чего он не просит.

Не может человеческая память удержать сотни, тысячи имен. Тот, кто мертв, тот мертв. Это знают хорошо идущие на смерть. Миллионный народ идет умирать за свою свободу, так же как шел на тяжкий труд»  [9].

Об этих безымянных погибших солдатах Гроссман напоминает читателю на протяжении всей повести, выражая надежду на то, что смерть их не будет напрасной, что земля, за которую они умерли, будет славиться «трудом, разумом, честью и свободой».

Юлия Волохова

I. Август  [10]

Летним вечером 1941 года по дороге к Гомелю шла тяжелая артиллерия. Пушки были так велики, что многоопытные, все видавшие обозные с интересом поглядывали на колоссальные стальные стволы. Пыль висела в вечернем воздухе, лица и одежда артиллеристов были серы, глаза воспалены. Лишь немногие шли пешком, большинство сидело на орудиях. Один из бойцов пил воду из своего стального шлема, капли стекали по его подбородку, увлажненные зубы блестели. Казалось, что номер артиллерийского расчета смеется, но он не смеялся — лицо его было задумчиво и утомленно. «Воздух!» — протяжно крикнул шедший впереди лейтенант.

Над дубовым леском в сторону дороги быстро шли два самолета. Люди тревожно следили за их полетом и переговаривались:

— Это наш  [11]!

— Нет, немец  [12].

И, как всегда в таких случаях, была произнесена фронтовая острота:

— Наш, наш, где моя каска!

Самолеты шли наперерез дороги, и это значило, что они наши: немецкие машины обычно, завидя колонну, разворачивались на курс, параллельный дороге  [13].

Мощные тягачи волокли орудия по деревенской улице. Среди белых мазаных хаток, маленьких деревенских палисадников, засаженных курчавым золотым шаром и красным, горящим в лучах захода пионом, среди сидящих на завалинках женщин и белобородых стариков, среди мычания коров и пестрого собачьего лая странно и необычно выглядели огромные пушки, плывущие по мирной вечерней деревне.

Возле небольшого мостика, стонавшего от страшной, непривычной тяжести, стояла легковая машина, пережидавшая, пока пройдут пушки. Шофер, привыкший, очевидно, к такого рода остановкам, с улыбкой оглядывал пьющего из каски бойца  [14]. Сидевший рядом с ним батальонный комиссар то и дело смотрел вперед — виден ли хвост колонны.

— Товарищ Богарев, — сказал шофер с украинским выговором, — может, поночуем здесь, а то стемнеет скоро.

Батальонный комиссар покачал головой.

— Надо спешить, — сказал он, — мне необходимо быть в штабе.

— Все равно ночью не проедем по этим дорогам, в лесу ночевать будем, — сказал шофер.

Батальонный комиссар рассмеялся.

— Что, молока захотелось?

— Ну и что же, ясное дело — выпить молока, картошки бы жареной поели.

— А то и гусятины, — сказал батальонный комиссар.

— А хиба ж нет? — с веселым энтузиазмом спросил шофер  [15].

Вскоре машина выехала на мост. За ней побежали белоголовые ребятишки  [16].

— Дядьки, дядьки, — кричали они, — возьмите огурцов, возьмите помидоров, возьмите грушек, — и они бросали в полуспущенное окно автомобиля огурцы и твердые, недозрелые груши.

Богарев помахал ребятам рукой и почувствовал, что холодок волнения проходит по его груди. Он не мог без горького и одновременно сладкого чувства видеть, как провожали крестьянские ребятишки отступающую Красную армию.

Сергей Александрович Богарев до войны был профессором по кафедре марксизма-ленинизма в одном из московских вузов  [17]. Исследовательская работа увлекала его, он старался поменьше уделять часов чтению лекций; главный интерес Богарева был в исследовании, начатом им года два тому назад  [18]. Приходя с работы домой и садясь ужинать, он вытаскивал из портфеля рукопись и читал ее. Жена расспрашивала его, по вкусу ли ему еда, достаточно ли посолена яичница, он отвечал невпопад; она сердилась и смеялась, а он говорил: «Знаешь, Лиза, я сегодня испытал подлинное наслаждение — читал письмо Маркса, его лишь недавно откопали в одном старом архиве»  [19].

И вот Сергей Александрович Богарев — заместитель начальника отдела Политуправления фронта по работе среди войск противника. Иногда ему вспоминаются прохладные залы институтского хранилища рукописей, стол, заваленный бумагами, лампа под абажуром, поскрипывание подвижной лестницы, которую передвигает заведующая библиотекой от одной книжной полки к другой. Иногда в мозгу его всплывают отдельные фразы из не дописанной им работы, и он задумывается над вопросами, так живо и горячо волновавшими его  [20].

Машина бежит по фронтовой дороге. Пыль темная, кирпичная, пыль желтая, мелкая серая пыль — от нее лица кажутся мертвыми, тучи пыли стоят над фронтовыми дорогами. Эту пыль поднимают сотни тысяч красноармейских сапог, колеса грузовиков  [21], гусеницы танков, тягачи, орудия, маленькие копытца овец, свиней, табуны колхозных лошадей, огромные стада коров, колхозные тракторы, скрипящие подводы беженцев, лапти колхозных бригадиров и туфельки девушек, уходящих из Бобруйска, Мозыря, Жлобина, Шепетовки, Бердичева  [22]. Пыль стоит над Украиной и Белоруссией, пыль клубится над советской землей. Ночью темное августовское небо багровеет злым румянцем деревенских пожаров. Тяжкий гул разрывов авиабомб прокатывается по темным дубовым и сосновым лесам, по трепетному осиннику; зеленые и красные трассирующие пули прошивают тяжелый бархат неба, как белые искры, вспыхивают разрывы зенитных снарядов, нудно гудят в высоком мраке «Хейнкели», груженные фугасными бомбами, кажется, звук их моторов говорит: «ве-з-зу, ве-з-зу». Старики, старухи, дети в деревнях, хуторах, провожая отступающих бойцов, говорят им: «Молочка выпейте, голубчики... Съешь творожку, пирожок возьми, сынок... Огурчиков на дорогу». Плачут, плачут старушечьи глаза, ищут среди тысяч пыльных, суровых, утомленных лиц лицо сына. И протягивают старухи белые узелки с гостинцами, просят: «Бери, бери, голубчик, все вы в моем сердце, как дети родные»  [23].

Немецкие полчища  [24] двигались с запада. На германских танках нарисованы черепа с перекрещенными костями, зеленые и красные драконы, волчьи пасти и лисьи хвосты, рогатые оленьи головы. Каждый немецкий солдат несет в кармане фотографии побежденного Парижа, разрушенной Варшавы, опозоренного Вердена, сожженного Белграда, захваченного Брюсселя и Амстердама, Осло и Нарвика, Афин и Гдыни. В каждом офицерском бумажнике — фотографии немецких девиц и женщин с челками и локонами, в полосатых пижамных штанах; на каждом офицере амулеты — золотые побрякушки, ниточки кораллов, набивные чучелки с желтыми бисерными глазками. У каждого в кармане русско-германский военный разговорник с простыми фразами  [25]: «Руки вверх», «Стой, ни с места», «Где оружие?», «Сдавайся». Каждый немецкий солдат заучил: «Млеко», «Клеб», «Яйки», «Коко», «дз-дз» и слово «Давай, давай». Они шли с запада  [26].

И десятки миллионов людей поднимались навстречу им со светлой Оки и широкой Волги, с суровой желтой Камы и пенящегося Иртыша, из степей Казахстана, из Донбасса и Керчи, из Астрахани и Воронежа. Народ поднимал оборону, десятки миллионов верных рабочих рук копали противотанковые рвы, окопы, блиндажи, ямы. Шумные рощи и леса ложились молча тысячами своих стволов поперек шоссейных дорог и тихих проселков, колючая проволока оплетала заводские и фабричные дворы, железо обращалось противотанковыми ежами на площадях и улицах наших милых зеленых городков  [27].

Богарев иногда удивлялся легкости, с какой сумел он внезапно, в течение нескольких часов, отрезать прежнюю свою жизнь; он радовался тому, что сохранял рассудительность в тяжелых положениях, умел действовать решительно и быстро. И самое главное, он видел, что и здесь, на войне, он сохранил себя и свой внутренний мир и люди верят ему, уважают его и чувствуют его внутреннюю силу  [28]. Однако он не был удовлетворен своей работой, ему казалось, что он недостаточно близко стоит к красноармейцам, к стержню войны, и ему хотелось из Политуправления перейти к непосредственной боевой работе.

Часто приходилось ему допрашивать немецких пленных — большей частью это были ефрейторы и унтер-офицеры. Он замечал, что чувство ненависти к фашизму, томившее его днем и ночью, при допросах сменялось презрением и брезгливостью. В большинстве пленные вели себя трусливо  [29]. Быстро и охотно называли они номера частей, вооружение, уверяли, что они — рабочие, сочувствовавшие коммунизму, сидевшие некогда в тюрьме за революционные идеи, и все в один голос говорили: «Гитлер капут, капут», хотя было совершенно очевидно, что внутренне они уверены в обратном  [30].

Лишь изредка попадались фашисты, находившие мужество заявлять в плену о своей преданности Гитлеру, о своей вере в главенство германской расы, призванной поработить народы мира  [31]. Богарев обычно подробно расспрашивал их — они ничего не читали, даже фашистских брошюр и романов, не слышали не только о Гете и Бетховене, но и о таких деятелях германской государственности, как Бисмарк  [32], и знаменитых среди военных именах Мольтке  [33], Фридриха Великого  [34], Шлиффена  [35]. Они знали лишь фамилию секретаря своей районной организации национал-социалистской партии  [36]. Богарев внимательно изучал приказы германского командования. Он отмечал в них широкую способность к организации: немцы организованно и методически грабили, выжигали, бомбили, немцы умели организовать сбор пустых консервных банок на военных биваках, умели разработать план сложного движения огромной колонны с учетом тысяч деталей и пунктуально, с математической точностью, выполнять эти детали. В их способности механически подчиняться, бездумно маршировать, в сложном и огромном движении скованных дисциплиной миллионных солдатских масс было нечто низменное, несвойственное свободному разуму человека. Это была не культура разума, а цивилизация инстинктов, нечто идущее от организованности муравьев и стадных животных.

За все время Богареву среди массы германских писем и документов попалось только два письма  [37]: одно — от молодой женщины к солдату, другое — не отправленное солдатом домой, где он увидел мысль, лишенную автоматизма, чувство, свободное от тупой мещанской низменности  [38]; письма, полные стыда и горечи за преступления  [39], творимые германским народом. Однажды ему пришлось допрашивать пожилого офицера, в прошлом преподавателя литературы, и этот человек тоже оказался мыслящим и искренно ненавидящим гитлеризм.

— Гитлер, — сказал он Богареву, — не создатель народных ценностей, он захватчик. Он захватил трудолюбие, промышленную культуру германского народа, как невежественный бандит, угнавший великолепный автомобиль, построенный доктором технических наук.

«Никогда, никогда, — думал Богарев, — им не победить нашей страны. Чем точней их расчеты в мелочах и деталях, чем арифметичней их движения, тем полней их беспомощность в понимании главного, тем злей ждущая их катастрофа. Они планируют мелочи и детали, но они мыслят в двух измерениях  [40]. Законы исторического движения в начатой ими войне не познаны и не могут быть познаны ими, людьми инстинктов и низшей целесообразности».

Машина его бежала среди прохлады темных лесов, по мостикам над извилистыми речушками, по туманным долинам, мимо тихих прудов, отражавших звездное пламя огромного августовского неба. Шофер негромко сказал:

— Товарищ батальонный комиссар, помните, там боец из каски пил, тот, что на орудии сидел? И вот чувство мне такое пришло — наверное, брат мой; теперь понял я, отчего он меня так заинтересовал!

II. Военный совет

Дивизионный комиссар Чередниченко  [41] перед заседанием военного совета гулял по парку. Он шел медленно, останавливаясь, чтобы набить табаком свою короткую трубку  [42]. Пройдя мимо старинного дворца с высокой мрачной башней и остановившимися часами, он спустился к пруду. Над прудом свешивались зеленые пышные космы ветвей. Утреннее солнце ярко освещало плававших в пруду лебедей. Казалось, что движения лебедей так медленны и шеи их так напружены оттого, что темно-зеленая вода густа, туга и ее невозможно преодолеть. Чередниченко остановился и, задумавшись, смотрел на белых птиц  [43]. Мимо, по аллее со стороны узла связи, шел немолодой майор с темной бородкой. Чередниченко знал его — он работал в оперативном отделе и раза два докладывал дивизионному комиссару обстановку. Поравнявшись с Чередниченко, майор громко сказал  [44]:

— Разрешите обратиться, товарищ член военного совета!

— Давайте, давайте, обращайтесь, — сказал Чередниченко, следя, как лебеди, потревоженные громким голосом майора, отплывали к противоположному берегу пруда.

— Только что получено донесение от командира семьдесят второй эс-де  [45].

— Это от Макарова, что ли?

— Так точно, от Макарова. Сведения весьма важные, товарищ член военного совета: вчера около двадцати трех противник начал движение крупными массами танков и мотопехоты. Пленные показали, что они принадлежат к трем различным дивизиям танковой армии Гудериана  [46] и что направление движения им было дано на Унечу — Новгород-Северск.

Майор поглядел на лебедей и сказал:

— Танковые дивизии, показывают пленные, не полного комплекта.

— Так, — сказал Чередниченко, — я об этом знал ночью.

Майор пытливо поглядел на его морщинистое лицо с большими узкими глазами. Цвет глаз у дивизионного комиссара был гораздо светлее, чем темная кожа лица, изведавшая ветры и морозы Русско-германской войны 1914 года и степные походы гражданской войны. Лицо дивизионного комиссара казалось спокойным и задумчивым.

— Разрешите идти, товарищ член военного совета? — спросил майор.

— Доложите последнюю оперсводку с центрального участка.

— Оперсводка с данными на четыре ноль ноль.

— Ну уж и ноль ноль, — сказал Чередниченко, — а может быть, на три часа пятьдесят семь минут.

— Возможно, товарищ член военного совета, — улыбнулся майор. — В ней ничего особенного нет. На остальных участках  [47] противник особой активности не проявлял. Лишь западнее переправы он занял деревню Марчихина Буда, понеся при этом потери до полутора батальонов.

— Какая деревня? — спросил Чередниченко и повернулся к майору.

— Марчихина Буда, товарищ член военного совета.

— Точно? — строго и громко спросил Чередниченко.

— Совершенно точно.

Майор на мгновенье задержался и, улыбнувшись, сказал виноватым голосом:

— Красивые лебеди, товарищ член военного совета. Их князь Паскевич-Эриванский  [48] водил, как мы гусей в деревне заводили. А вчера двух убило во время налета, птенцы остались  [49].

Чередниченко снова раскурил трубку, выпустил облако дыма.

— Разрешите?

Чередниченко кивнул. Майор пристукнул каблуками и пошел в сторону штаба мимо стоявшего у старого клена порученца дивизионного комиссара  [50]. Чередниченко долго стоял, глядя на лебедей, на яркие пятна света, лежавшие на зеленой поверхности пруда. Потом он сказал низким сиплым голосом:

— Что же, мамо, что ж, Леня, увидимся ли с вами? — и закашлял солдатским трудным кашлем  [51].

Когда он возвращался своей обычной медленной походкой к дворцу, поджидавший его порученец спросил:

— Товарищ дивизионный комиссар, прикажете отправить машину за вашей матерью и сыном?

— Нет, — коротко ответил Чередниченко и, поглядев на удивленное лицо порученца, добавил. — Сегодня ночью Марчихина Буда занята немцем.

Военный совет заседал в высоком сводчатом зале с портьерами на длинных и узких окнах. В полусумраке красная скатерть с кистями, лежавшая на столе, казалась черной. Минут за пятнадцать до начала дежурный секретарь бесшумно прошел по ковру и шепотом спросил порученца:

— Мурзихин, яблоки командующему принесли?

Порученец скороговоркой ответил:

— Я велел, как всегда, и нарзан, и «Северную Пальмиру», да вот уже несут.

В комнату вошел посыльный с тарелкой зеленых яблок и несколькими бутылками нарзана.

— Поставьте вот на тот маленький стол, — сказал секретарь.

— Та хиба ж я не знаю, товарищ батальонный комиссар, — ответил посыльный.

Через несколько минут в зал вошел начальник штаба, генерал с недовольным и усталым лицом. Следом за ним шел полковник, начальник оперативного отдела, держа сверток карт. Полковник был худ, высок и краснолиц, генерал, наоборот, — полный и бледный, но они чем-то очень походили один на другого. Генерал спросил у вытянувшегося порученца:

— Где командующий?

— На прямом проводе, товарищ генерал-майор.

— Связь есть?

— Минут двадцать, как восстановили.

— Вот видите, Петр Ефимович, — сказал начальник штаба, — а ваш хваленый Стемехель обещал лишь к полдню.

— Что же, тем лучше, Илья Иванович, — ответил полковник и с принятой в таких случаях строгостью подчиненного  [52] добавил: — Когда вы спать ляжете? Не спите ведь уже третью ночь.

— Ну, знаете, обстановка такая, что не о сне думать, — ответил начальник штаба и, подойдя к маленькому столу, взял яблоко. Полковник, расстилавший карты на большом столе, тоже протянул руку за яблоком. Порученец и стоявший у библиотечного шкафа секретарь, улыбаясь, переглянулись.

— Да вот оно, это самое, — сказал начальник штаба, наклоняясь над картой и разглядывая толстую синюю стрелу, обозначавшую направление движения германской танковой колонны  [53] в глубину красного полукружия нашей обороны. Он, прищурившись, всматривался в карту, потом подкусил яблоко и, сморщившись, сказал: — Черт, что за возмутительная кислятина!

Полковник тоже надкусил яблоко и поспешно проговорил:

— Да, доложу я вам, — чистый уксус. — Он сердито спросил у порученца: — Неужели для военного совета нельзя лучших яблок достать? Безобразие!

Начальник штаба рассмеялся:

— О вкусах не спорят, Петр Ефимович. Это специальный заказ командующего, он любитель кислых яблок.

Они наклонились над столом и негромко заговорили между собой. Полковник сказал:

— Угроза главной коммуникационной линии, явно расшифровывается цель движения, вы только посмотрите, ведь это обхват левого фланга.

— Ну уж и обхват, — сказал генерал, — скажем — потенциальная угроза обхвата. — Они положили надкушенные яблоки на стол и одновременно распрямились: в зал вошел командующий фронтом Еремин, высокий, сухощавый, с седеющей, коротко стриженной головой  [54]. Он вошел, громко стуча сапогами, шагая не по ковру, как все, а по начищенному паркету.

— Здравствуйте, товарищи, здравствуйте, — сказал он. Оглядев начальника штаба, он спросил: — Что это у вас такой вид утомленный  [55], Илья Иванович?

Начальник штаба, обычно называвший командующего по имени и отчеству — Виктором Андреевичем, сейчас, перед важным заседанием военного совета, громко ответил:

— Чувствую себя превосходно, товарищ генерал-лейтенант, — и спросил: — Разрешите доложить обстановку?

— Что ж, вот и дивизионный комиссар идет, — сказал командующий.

В зал вошел Чередниченко  [56], молча кивнул и сел на крайний стул в углу стола.

— Минуточку, — сказал командующий и распахнул окно. — Я ведь просил раскрывать окна, — и он строго посмотрел на секретаря  [57].

Обстановка, которую докладывал начальник штаба, была нелегкой  [58]. Пробивные клинья немецко-фашистской армии били во фланги наших частей  [59], угрожая им окружением. Части наши отходили к новым рубежам. На каждой речной переправе, на каждом холмистом рубеже шли кровавые бои