Убийства на сексуальной почве

Дело Энтони Харди

1

В какой-то степени преступника выдала карта лояльности супермаркета Sainsbury’s. Покупая черные мусорные пакеты, чтобы складывать в них части тел жертв, он не мог устоять перед списанием бонусных баллов. Полиция поймала его благодаря камерам наблюдения.

Речь идет об Энтони Харди, также известном как Кэмденский потрошитель. Чтобы понять, как связана его любовь к бонусным баллам и моя работа, нам нужно вернуться в 2002 год, когда полиция приехала в его лондонскую квартиру, ошибочно полагая, что это будет совершенно обычный вызов. После ссоры с соседкой из-за протекающей трубы 51-летний Харди написал на ее двери непристойное слово аккумуляторной кислотой. Когда полицейские проникли в его квартиру, их насторожило, что дверь в спальню заперта. «Что там?» – спросили они. Харди делал вид, что у него нет ключей, пока один из офицеров не нашел их в кармане его пальто. Полицейские открыли дверь.

В комнате была кровать, рядом с которой стояло ведро с теплой водой и видеокамера на штативе. На постели лежало тело 38-летней женщины по имени Салли Роуз Уайт.

Вам может показаться, что факты говорят сами за себя. Разумеется, Харди обвинили в убийстве, однако след от укуса на правом бедре Салли и небольшая ссадина на голове не были смертельными травмами. А судмедэксперт Фредди Пател, обнаружив признаки ишемической болезни сердца, пришел к выводу, что вероятной причиной смерти стал сердечный приступ.

После этого у полиции не было иного выбора, кроме как снять с Харди обвинение в убийстве. Двенадцатого марта 2002 года он признал себя виновным в порче соседской двери, и в соответствии с законом «О психическом здоровье» его перевели из тюрьмы Пентонвиль в психиатрическую больницу святого Луки в Максвелл-Хилле. Там он находился под наблюдением специалистов и прошел лечение от «аффективного расстройства». В психиатрии термин «аффективные расстройства» обозначает целую группу психических недугов, включая депрессию. Они могут различаться по степени тяжести от двухнедельной подавленности, потери интереса к жизни, усталости, чувства собственной бесполезности и так далее до тяжелого состояния, сопровождаемого мыслями о самоубийстве и психотическими эпизодами. К этой группе также относится биполярное расстройство, при котором наблюдаются отчетливые маниакальные эпизоды, характеризующиеся повышенной раздражительностью, приподнятым настроением, снижением потребности во сне, ускорением речи (речевой напор), ощущением собственной грандиозности[1] и так далее.

В случае Харди проблема заключалась в легком или умеренном снижении настроения, которое усугублялось употреблением алкоголя. В прошлом у него, вероятно, были сильные перепады настроения. Из-за необычных обстоятельств оценку риска должен был провести судебный психиатр.

С этого момента я и взялся за дело.

Судебные психиатры составляют немногочисленную группу врачей. Из 330 тысяч медиков, зарегистрированных в Генеральном медицинском совете Великобритании, судебных психиатров около 350 человек, и о нашей работе известно немного. В отличие от клинических психологов, у нас есть медицинское образование. Мы в первую очередь является психиатрами, а во вторую – судебными экспертами. Мой путь к этой профессии был извилистым и непродуманным. Я провел шесть лет в медицинской школе и три года работал младшим врачом в отделении неотложной помощи и зарубежных больницах. Затем я поступил на шестилетний курс психиатрической подготовки. Это была многогранная программа, за время которой мы набирались опыта в таких областях, как психозы, зависимости и детская психиатрия. В итоге я выбрал судебную медицину, но о причинах, побудивших меня принять это решение, задумался уже позднее.

Меня часто спрашивают: «Вы работаете с мертвыми?» Ну, мне часто приходилось это делать в прошлом, начиная с третьего дня обучения в Университетском колледже Лондона, когда мы познакомились с трупами, которые нам предстояло анатомировать месяцами. В то время как судмедэксперты используют свои знания для установления причины смерти жертвы, судебные бухгалтеры, одонтологи, токсикологи и антропологи применяют свой опыт в суде. Специалисты моей профессии интересуются мертвым телом исключительно с целью узнать, что оно может рассказать о психическом состоянии преступника. Эта специальность находится на пересечении психиатрии и юриспруденции, и это значит, что нам часто приходится оказывать помощь преступникам с психическими заболеваниями. Мы оцениваем состояние пациента, пишем отчет и как независимые эксперты даем показания в уголовных и гражданских судах о психиатрическом статусе подсудимого. Мы можем сыграть решающую роль в деле об убийстве: подсудимого могут признать невиновным по причине невменяемости или приговорить к более мягкому наказанию в связи с ограниченной вменяемостью, содействием совершению самоубийства или провокацией (потерей контроля). Исход дела в большей или меньшей степени зависит от мнения психиатра, которое может быть яростно оспорено.

Не нам решать, кто совершил преступление (хотя мы можем определять готовность задержанного к допросу в полиции, поскольку психически нездоровые люди могут признаться в том, чего они не делали). Нас больше интересуют причины совершения преступления, и мы в основном сосредоточены на человеке, находящемся под стражей. Каким он был до совершения преступления? Почему и при каких обстоятельствах произошло убийство? Можно ли содержать его в тюрьме? Способен ли он участвовать в судебном процессе? Какую ответственность он несет: полную или частичную? Объясняются ли его действия психическим расстройством?

Затем мы должны решить, что будет с убийцей после признания вины. Куда он попадет: в психиатрическую больницу или тюрьму? Каким его признают: сумасшедшим или виновным? Или и тем и другим? Если убийца направится в больницу, какой уровень безопасности необходимо обеспечить? Можно ли ему помочь? Есть ли шанс на выздоровление?

Осмыслил ли он – и мы – совершенное преступление? Можем ли мы разработать план профилактики рецидивов? Безопасно ли выпускать его на свободу?

Все эти вопросы возникают после задержания. Хотя мы обычно не участвуем в профилировании неизвестных подозреваемых, нас часто просят оценить риск, который представляют для общества люди, еще не совершившие серьезных преступлений. Одна из таких оценок была связана с Энтони Харди.

Я хорошо помню беседу с этим пациентом. Я разговаривал с ним 28 августа 2002 года. В его прошлом было много необычных деталей. Психиатрические опросы конфиденциальны, но биография преступника и отрывки из специальных отчетов уже находятся в открытом доступе, поэтому я могу говорить о них здесь. Харди родился в городе Бертон-апон-Трент, графство Стаффордшир. Говорили, что он прилежно учился в школе и стремился скрыть свое низкое происхождение. Во время учебы в Имперском колледже Лондона он познакомился со своей будущей женой Джудит. В 1972 году они поженились, впоследствии родили четырех детей и долгое время прожили в Австралии. Несмотря на случаи домашнего насилия и неоднократные измены супруга, его жена несколько раз соглашалась помириться с ним.

В Австралии у него были проблемы с полицией из-за серьезного нападения на Джудит, которое он совершил в 1982 году. Он ударил ее по голове бутылкой замороженной воды, а затем попытался утопить в ванне. Харди намеренно взял сосуд такой формы, чтобы по травмам головы можно было предположить, что Джудит поскользнулась и ударилась о бортик ванны. Идею заморозить воду он, вероятно, взял из рассказа Роальда Даля «Агнец на заклание», в котором женщина до смерти забивает мужа замороженной бараньей ногой, а затем угощает ей следователей. (В СМИ много говорят о пагубном влиянии видеоигр и рэпа, а о вреде рассказов Роальда Даля – ни слова.) Как бы то ни было, с Харди сняли обвинения, и брак распался, однако до официального развода прошло еще четыре года. Мужчина потерял работу (он был инженером), и его социальное положение ухудшилось. Сначала он был водителем пикапа, а затем стал просто безработным.

По возвращении в Великобританию у Харди диагностировали биполярное расстройство, аномальные свойства личности и алкоголизм. Он отсидел в тюрьме пару коротких сроков за порчу дома бывшей жены и угон автомобиля ее нового партнера. Мужчина несколько раз лежал в психиатрических больницах, проживал в различных лондонских ночлежках и был судим за воровство и пьяный дебош. В 1998 году Харди арестовали, после того как проститутка обвинила его в изнасиловании, но позднее обвинения были сняты из-за отсутствия доказательств. К 2002 году, получая пособие, пьянствуя и страдая от диабета, он вел в основном затворническую жизнь в убогом жилье в многоквартирном доме недалеко от Роял-Колледж-стрит в Камдене.

Внешне Харди выглядел внушительно: он был тяжелым и высоким, выше 180 сантиметров. Во время опроса его речь была размеренной и он, похоже, тщательно обдумывал свои ответы, прежде чем их озвучить. Мужчина отрицал какие-либо маниакальные или депрессивные симптомы и практически не проявлял эмоций, что в психиатрии называется уплощенным аффектом. Он практически ничего не рассказал о преследовании бывшей жены, хотя однажды проделал долгий путь до Бери-Сент-Эдмундса, чтобы бросить камень в окно ее дома. Помню, он заставил меня чувствовать себя неловко. Пациент неохотно говорил на опросе, и его внутренний мир остался для меня загадкой. Однако Харди сказал, что ему быстро становится скучно, он склонен к импульсивным поступкам и любит острые ощущения. Он признался, что испортил соседке дверь, написав на ней «отвали, шлюха», а затем влил аккумуляторную кислоту в прорезь для писем, используя в качестве воронки отрезанное горлышко бутылки из-под сидра. Мужчина сказал, что в то время много пил, а также утверждал, что не помнит, как Роуз Уайт оказалась в его квартире, хотя предполагал, что, возможно, сам пригласил ее туда. Он признался, что ранее снимал проституток в районе Кингс-Кросс. Одна из работавших в тот день медсестер сказала, что Харди очень огорчили мои расспросы об умершей женщине. По его словам, они заставили его задуматься о самоубийстве.

Все еще находясь в больнице, он согласился принять участие в программе реабилитации алкоголиков, и ему разрешили в течение дня проводить время дома. Никаких проблем с этим не возникло. Он выразил сожаление по поводу того, что некрасиво поступил с соседкой, и больше не проявлял к ней враждебности.

Мы составили отчет (что необычно, и я, и два моих стажера провели опрос, чтобы сравнить записи), в котором отметили историю враждебного отношения к бывшей жене и тот факт, что нам стало некомфортно, когда Харди говорил об умершей женщине по имени Роуз (особенно о видеокамере на штативе). Мы порекомендовали проинформировать местную комиссию Межведомственного соглашения о защите общественности [1], возглавляемую полицейским и сотрудником службы пробации, чтобы она могла составить план дальнейших действий до его выписки из больницы. Мы пришли к выводу, что он мог представлять серьезную опасность для женщин, не связанную с его психическим состоянием и употреблением алкоголя. Однако нам также пришлось учитывать тот факт, что, судя по результатам вскрытия, он не был виновен в смерти Роуз Уайт.

Я больше не встречался с Харди и в течение следующих месяцев был занят другими делами. Так было до кануна 2003 года.

У меня два мобильных: личный и рабочий. В ту ночь персональный телефон лежал у меня в кармане брюк, а второй – в куртке, висевшей в узком коридоре рядом с кухней и у подножия маленькой лестницы из трех кривых ступенек.

Нашему старшему ребенку тогда было три года, а младшему – год. Пойти на новогоднюю вечеринку мы не могли, поэтому пригласили гостей на ужин. На улице было сыро и ветрено, поэтому я был даже рад, что мы остались дома. Кроме того, я готовил, а значит, был в своей зоне комфорта.

Поскольку мы с женой оба были врачами, работавшими на полную ставку, домашняя жизнь требовала сложного разделения труда. Мы по очереди забирали мальчиков из детского сада в зависимости от того, кто раньше заканчивал. Как и у большинства молодых родителей, у нас был очень напряженный график, но я с радостью променял стирку и уход за детьми на роль шеф-повара. В будни я предпочитал делать что-то простое, например запекать куски рыбы в духовке, но по выходным тратил время на приготовление пасты с морепродуктами. Это помогало мне отвлечься от работы. Более того, разъезжая по тюрьмам и малоизвестным психиатрическим больницам, я не упускал возможности заглянуть к поставщикам интересных продуктов. По пути из тюрьмы Холлоуэй я заезжал в сицилийский гастроном, возвращаясь из Уормвуд-Скрабс – в магазин специй. Еще я всегда посещал один из немногих сохранившихся рынков морепродуктов.

В тот вечер к нам в гости должны были прийти два психиатра. Я успел выпить бутылку отличного красного вина и был занят приготовлением грандиозного ужина. Поскольку я был увлечен и слушал песню Майлза Дэвиса Maxis Making Wax, до меня не сразу донеслись звуки рабочего телефона, находившегося в коридоре. К тому моменту, как я не без усилий достал его из кармана куртки, звонивший успел положить трубку.

Посмотрев на экран, я встревожился. Мне звонил Дуг Кардинал, медбрат психиатрического отделения, ответственный за связи с полицией. Как это ясно из названия его должности, он выступал в качестве посредника между нами и правоохранительными органами. Сам факт звонка означал, что произошло что-то плохое, а то, что он пытался связаться со мной, когда я не на дежурстве, было поводом для очень серьезного беспокойства.

Я попытался ему перезвонить, но у него включился автоответчик. Мне в голову пришла мысль, что он, вероятно, под землей в камере предварительного заключения, поэтому я вернулся к Майлзу Дэвису. Однако былое умиротворение меня покинуло, и его сменило навязчивое беспокойство. Если все врачи боятся принять неправильное решение и навредить пациентам, у нас, судебных психиатров, есть два других страха. Во-первых, мы опасаемся, что пациент покончит с собой. Ежегодно в мире совершается около 800 тысяч самоубийств – в два раза больше, чем убийств. В 2018 году в Англии и Уэльсе было совершено 6507 самоубийств, что вполне типично. Эта цифра почти в 10 раз превысила число убийств и затмила количество жертв дорожно-транспортных происшествий (1770). Из 6507 самоубийц у 1700 человек были проблемы с психическим здоровьем. Таким образом, это трагическая, но характерная особенность работы психиатра. Во-вторых, мы боимся, что пациент убьет другого человека. Ежегодно в Великобритании приблизительно 75 убийств из 800 (около 10 %) совершается людьми с психическими заболеваниями. Из них примерно две трети совершают пациенты, проходящие лечение у психиатра.

Иными словами, больные убивают относительно редко, но, когда это происходит, последствия обычно катастрофические. Это самый страшный ночной кошмар любого судебного психиатра.

На этом этапе я, конечно, думал об убийцах из своего списка пациентов и размышлял, кто из них мог натворить дел. Я подумал о Гэвине Фолкнере, больном шизофренией уроженце Глазго, который зарезал ножом незнакомца и бросил его тело в Риджентс-канал, после того как жертва предположительно начала насвистывать песню David Watts (Гэвину долгое время мерещилось, будто Пол Уэллер[2] его преследует). Или, возможно, это был Пол Кеннеди, веселый ирландец, живший в муниципальной квартире рядом с пабом. Он обезглавил прихожанина саентологической церкви[3], думая, что у него роман с его девушкой. Мужчина действовал в состоянии патологической ревности (слово «патологический» в медицинских и психиатрических терминах означает любое отклонение, обусловленное заболеванием или находящееся за пределами того, что мы называем нормальными эмоциональными состояниями).

В течение получаса я еще дважды перезвонил Дугу, но оба раза попадал на автоответчик. К нам приехали гости, но даже еще один бокал вина не помог мне отвлечься от работы. Я ушел на кухню и снова набрал номер Дуга. На этот раз он наконец снял трубку и подтвердил мои худшие опасения: произошло нечто серьезное, а именно убийство. В мусорном баке нашли части человеческого тела. Расследование велось в разных направлениях, но одного из бывших пациентов разыскивали «для помощи полиции в расследовании».

Этим пациентом был Энтони Харди.

Это стало для меня неожиданностью. Насколько мне было известно, его направили на принудительное шестимесячное лечение на основании закона «О психическом здоровье», и он до сих пор должен был находиться в психиатрической больнице. Позднее выяснилось, что его без моего ведома выписали еще в ноябре, однако на тот момент я был сбит с толку новостью о том, что он не в больнице и что его разыскивает полиция в связи с делом об убийстве.

Надежда все же еще оставалась. Возможно, пациента добавили в стандартный список подозреваемых, поскольку годом ранее в его квартире обнаружили тело женщины, умершей от сердечного приступа. Тот факт, что полиция хотела побеседовать с Харди, мог ничего не значить. Надежда теплилась во мне примерно час, пока мне не перезвонил Дуг. В тот момент я нарезал недоготовленный кусок оленины.

– Не хочу тебя огорчать, Ричард, но Харди точно является главным подозреваемым, – сказал он.

– Ясно, – ответил я, чувствуя, как сердце уходит в пятки. – А почему ты так думаешь?

– В его квартире обнаружили обезглавленный торс, завернутый в мешки для мусора.

«Что ж, это весомое доказательство», – подумал я, ощущая, как волоски у меня на затылке встают дыбом.

– Он в камере предварительного заключения? – спросил я.

– Нет, он в бегах. Преступление тяжкое.

У меня появилось странное ощущение отстраненности, будто все это происходило не со мной. Убийство – нет, двойное убийство – совершил человек, чье психическое состояние мы оценивали всего несколько месяцев назад. Я лихорадочно думал о том, как это могло случиться. Мой разум переключился на случай Кристофера Клуниса, больного шизофренией мужчины, который убил Джонатана Зито на станции «Финсбери-парк» в 1992 году. Хотя изначально этой истории уделили мало внимания, долгая кампания, организованная женой Джонатана Джейн, вызвала интерес общественности. Оказалось, что Клунис проходил лечение в девяти психиатрических больницах за пять лет и нападал на других пациентов и медсестер с ножом. На момент роковой встречи с Джонатаном Зито его осмотрели несколько лондонских психиатрических бригад и выписали из больницы. Он жил один в ночлежке и не принимал лекарства.

Благодаря расследованию дела Клуниса, опубликованному вскоре после моего прихода в психиатрию, специалисты стали уделять больше внимания оценке риска и превентивным мерам. Доказательством этому служил тихий разговор между двумя старшими психиатрами в больничной столовой, который я случайно услышал. Они обсуждали своего коллегу, принявшего участие в расследовании. Согласно правилам, мы должны были тщательно планировать, обсуждать и документировать выписку пациента из больницы и последующее наблюдение за ним. Однако оценка риска вроде той, что мы провели в случае Энтони Харди, – это нечто совсем другое. Обычно мы опрашивали пациентов, которые не подвергались принудительному лечению, но имели признаки опасного психического состояния или поведения. Я всегда считал, что оценка риска не слишком надежна. Сегодня мы используем более структурированные и доказательные инструменты, сочетающие актуарный[4] и клинический подходы, однако они не были распространены в 2002 году. Наши навыки прогнозирования улучшились, но они все равно далеки от идеала. Это примерно то же самое, что пытаться в сентябре составить прогноз погоды на первое июля следующего года: можно говорить об определенных климатических закономерностях, но нельзя предсказать дождь в конкретный день, выходя за общие рамки низкого, среднего или высокого риска.

Если нельзя дать надежный прогноз, тогда мы должны хотя бы попытаться управлять риском. Если психиатры не рекомендуют незамедлительно задержать пациента и направить его в Бродмур (психиатрическую больницу со строгим надзором), то всегда есть вероятность неожиданного тропического шторма – летального исхода, который поставит под сомнение правильность принятого решения. Мои наставники говорили: «Прикрывай свою спину и держи все документы наготове» и «Начинай с расследования убийства и двигайся в обратном направлении».

В случае Харди мы, как всегда, изучили историю риска. Она была основана на выводе о том, что смерть Роуз Уайт наступила по естественным причинам. Таким образом, хотя в анамнезе была склонность к жестоким действиям, а также угрозы и агрессия в адрес проституток и сексуальных партнеров, в нем не было убийств. Видеокамера на штативе была пугающей деталью, и она пробуждала тревожные мысли о том, что могло происходить в спальне. Но, поскольку в ней не оказалось пленки, у нас не было никакой информации о садомазохистских практиках, и мы не обладали достаточной квалификацией, чтобы оспаривать выводы судмедэксперта. Нам пришлось оставить эти подозрения при себе.

Теперь, однако, я мысленно вернулся к телу Роуз. Вероятно, оно имело гораздо большее значение, чем мы предполагали. Что на самом деле произошло с той женщиной?

Когда 2003 год официально начался и гости ушли, эти мысли не давали мне покоя, пока я в одиночестве загружал посудомоечную машину. В ту ночь заснуть так и не удалось.

* * *

В первый день нового года я проснулся с ощущением ужаса глубоко внутри. Придав лицу смелое выражение, я помог мальчикам подняться с постелей и подготовиться к предстоящему дню. Старший жевал вареное яйцо и играл с солдатиками.

На улице было пасмурно, моросил дождь. Я наблюдал через двери, как стоящий в саду мелкий зеленый бассейн в форме черепахи наполняется водой. Я попытаться отвлечься от мрачных мыслей, занимаясь домашними делами, например оттиранием воска от свечи с обеденного стола. Празднование Нового года оказалось не таким расслабляющим, как ожидалось.

Я обожаю кофе, поэтому помыл турку, положил в нее немного молотых зерен из моей любимой алжирской кофейни в Сохо и зажег конфорку. Жена старалась меня приободрить, хотя успела привыкнуть к моим приступам тревожности, связанным с работой.

«Все никогда не бывает так плохо, как ты думаешь», – сказала она. Несомненно, она подразумевала убийство, произошедшее несколько лет назад за два дня до нашего свадебного путешествия, которое пришлось отложить. Я был благодарен ей за утешительные слова, хотя у меня было предчувствие, что все окажется еще хуже, чем предполагалось.

Я подумал о своем стажере Крейге. Добросовестный и внимательный, он являлся одним из лучших учеников, которые у меня когда-либо были, но сейчас юноша находился в блаженном неведении о событиях прошлой ночи. До 10:00 я бродил по кухне – три чашки эспрессо не помогли успокоиться – и потом позвонил ему, чтобы сообщить плохие новости.

«Мне бы очень хотелось перечитать наш отчет, – сказал я ему. – По-моему, Харди не был маниакальным, как считаешь? Судя по тому, что я слышал о преступлениях, он был слишком организованным для такого».

Под словом «маниакальный» я подразумеваю период времени, в течение которого пациент находился в экспансивном или раздражительном настроении, а также был постоянно активным или энергичным. Чтобы это была мания, он должен пребывать в таком состоянии бо́льшую часть дня в течение как минимум недели, и оно не должно быть напрямую связано с действием наркотиков или алкоголя.

Разумеется, никто из нас не мог знать наверняка. В то время подробности были, мягко говоря, расплывчатыми. Тем не менее я чувствовал беспокойство Крейга. «Не переживай, – сказал я ему. – Ответственность лежит на мне. Ты ведь работал под моим руководством».

Вопросов не последовало. Разговор на этом завершился.

Следующий звонок Дугу Кардиналу позволил прояснить некоторые подробности: бездомный, искавший еду, нашел человеческие останки в мусорном баке рядом с домом Харди на Роял-Колледж-стрит в Камдене. Это случилось 30 декабря. Бездомный открыл черный мешок для мусора и, ощутив омерзительный запах, увидел в нем пару человеческих ног. Он сообщил об этом в полицию, и место, где была сделана находка, оцепили. Впоследствии было установлено, что человеческие останки принадлежали двум женщинам: 34-летней Бриджит Макленнан и 29-летней Элизабет Валад, работавшим проститутками в районе Кингс-Кросс.

На следующий день полиция получила ордер на обыск квартиры Харди на основании событий, произошедших ранее в этом году. Оказалось, что беспокоиться не стоило. Прибыв на место, полицейские увидели, что входная дверь открыта.

Внутри горел свет, но квартира была пуста. Дверь спальни была заперта, и под ней лежала тряпка, которая никак не сдерживала отвратительный запах, исходящий из комнаты.

Отперев дверь, полицейские обнаружили верхнюю часть торса, частично завернутую в черные мусорные пакеты и замотанную изолентой. Торс принадлежал Макленнан. Позднее были обнаружены две части ноги Валад. В мусорном баке у дома полиция нашла руки и левую стопу Валад, а также нижнюю часть торса Макленнан. Другие части тел находились в разных местах Камдена и были впоследствии обнаружены. Головы и кисти рук обеих женщин так и не нашли.

Лично для меня произошедшее имело все признаки убийства на сексуальной почве (нельзя было забывать о видеокамере на штативе), причем серийного. Я был знаком с типологией мест сексуальных преступлений, разработанной сотрудниками ФБР Робертом Ресслером и Джоном Дугласом [2] в 1980-х годах. И знал, что такие убийства делятся на организованные и неорганизованные (однако британский криминалист Дэвид Кентер впоследствии подверг критике эту чрезмерно упрощенную дихотомию [3]). Как бы то ни было, место организованного преступления не помогало определить наличие или отсутствие у убийцы психического заболевания, поскольку даже в бреду люди могут быть способны к целенаправленному планированию. Однако обертывание торсов казалось слишком большим шагом для человека в маниакальном состоянии.

Я воспользовался модемом и, как только раздался знакомый звук соединения, ввел пароль и открыл электронное письмо Крейга, в котором был наш отчет. Прочитав его, я испытал облегчение оттого, что он был очень подробным. Это хотя бы немного меня утешило.

2

Следующий день был серым и унылым и прекрасно соответствовал моему настроению. Я ехал в психиатрическую больницу с усиленным наблюдением, мое основное место работы.

Психиатрические клиники с усиленным наблюдением находятся на окраинах Лондона, и если вы с ними не знакомы, то, вероятно, даже не знаете, что они там есть. В то время я работал на месте старой окружной больницы викторианской эпохи, как раз рядом с автомагистралью М25, где начинается зеленый пояс[5]. Нужно было проехать по дороге с односторонним движением мимо многоуровневой парковки, а затем, не доезжая до морга, свернуть налево, съехать с холма и миновать невысокое здание психиатрического отделения. В то время пациенты содержались в нем несколько недель, но сейчас они иногда проводят там всего пару дней. С тех пор многие психиатрические отделения были закрыты, и больные оказались предоставлены сами себе. (Закрытие отделений объясняли стремлением к отказу от принудительного лечения, однако в действительности оно было связано с сокращением финансирования.)

У подножия холма находилось несколько двухэтажных зданий из красного кирпича, построенных в начале 1990-х годов. Это и были корпуса психиатрической больницы с усиленным наблюдением. После закрытия приютов для душевнобольных в 1970–1980-х годах стало очевидно, что группа пациентов не может находиться в обществе. Местный приют передал более тысячи больных различным организациям общественного здравоохранения, но группа сложных и агрессивных пациентов была переведена в так называемые промежуточные отделения повышенной надежности. Они были «перевалочным» пунктом между Бродмуром, психиатрической больницей со строгим надзором, и местными учреждениями специализированной помощи и были необходимы, чтобы придерживаться политики содержания психически нездоровых людей не в тюрьмах.

Это было более либеральное время, оптимизм которого был навеян передовыми и хорошо финансируемыми голландскими судебно-медицинскими центрами, такими как Клиника Ван дер Ховена в Утрехте. В Нидерландах уголовная ответственность определяется по гибким критериям: преступник проводит равное количество времени в психиатрической больнице на лечении и в тюрьме. Пионеры в нашей области, вдохновившись примером голландцев, начали проявлять больше смелости в планировании психиатрических учреждений с усиленным наблюдением, которые стали образцом высоких стандартов и щедрого финансирования в небогатой Национальной службе здравоохранения.

К сожалению, сейчас, 20 лет спустя, несмотря на огромный прогресс в развитии доказательной базы судебной психиатрии, повышение качества судебно-медицинской экспертизы и улучшение отношений между врачом и пациентом, мы движемся в неправильном направлении. Мы избрали карательный, но вместе с тем осторожный подход. Судьи неохотно отправляют психически нездоровых убийц в психиатрические больницы, и это отражается на прецедентном праве[6]. В дополнение к этому сдвигу в правовых и судебных отношениях сегодня прилагаются согласованные усилия по сокращению расходов на стационарную и судебную психиатрическую помощь в Национальной службе здравоохранения.

Приехав на работу тем дождливым утром, я оставил автомобиль на полупустой парковке. Мой старый красный Alfa Romeo 164 наконец сломался после многочисленных ремонтов, и теперь я ездил на более надежном хетчбэке[7] с двумя детскими креслами сзади.

Попасть в психиатрическую больницу с усиленным наблюдением непросто: нужно пройти через две электронных двери, контролируемые администратором. Это был 2002 год, и биометрические технологии с использованием отпечатков пальцев были внедрены только через несколько лет.

Тогда, как и сегодня, клиническая зона состояла из одноместных палат и у каждого пациента был ключ от своей комнаты. Такая степень свободы требовала, чтобы в больнице было больше персонала, чем в тюрьме. Иногда за порядком в крыле с преступниками следил всего один дежурный надзиратель. В отличие от тюрьмы, в психиатрической больнице всем пациентам после стабилизации состояния предлагались индивидуальные методы лечения: препараты, борьба с зависимостями, консультации психолога и все виды трудотерапии.

Обычно обстановка в больнице была спокойной, но она могла накалиться очень быстро. Когда это происходило, кто-то из сотрудников нажимал на тревожную кнопку, и группа быстрого реагирования прибывала, чтобы урегулировать конфликт или – только в крайних случаях – изолировать пациентов, проявляющих сильное беспокойство и агрессию.

В отличие от старых приютов, новая психиатрическая больница была чистой и хорошо освещенной, а потолки, которые были в два раза выше обычных, создавали ощущение простора и свободы. Территория больницы производила совсем другое впечатление: по периметру стоял пятиметровый забор с колючей проволокой сверху. Вишенкой на торте были обыски для обеспечения безопасности и персонал, обученный техникам «контроля и сдерживания», как их называли в то время.

Я прикрепил к поясу ключи и личную тревожную кнопку, вошел внутрь и присоединился к приглушенной дискуссии в кабинете главы больницы. На встрече присутствовал заведующий, двое моих коллег судебных психиатров и Дуг Кардинал, который был на дежурстве, когда все произошло. Позднее у нас появился юрисконсульт, но тогда мы думали только об устранении дальнейшего риска для других людей. О материальном ущербе мы должны были поговорить позднее.

Записи о психическом здоровье Харди были опечатаны, чтобы предотвратить фальсификацию каких-либо данных, поэтому я сжато пересказал присутствующим историю болезни. Главная проблема заключалась в том, что преступник все еще был на свободе, поэтому мы обсудили, какую информацию следует сообщить полиции.

«Уверен, что полиции известно об инциденте с его женой, но я им напомню», – сказал я. Я боялся, что Харди, возможно, направляется к ней. Вдруг он хотел совершить последний акт возмездия?

Все журналисты будут направлены в отдел коммуникаций. Согласно стандартной процедуре, на данном этапе мы не собирались ни подтверждать, ни отрицать тот факт, что Харди был известен судебным психиатрам.

Разумеется, наш разговор перешел от него к другим известным психически нездоровым убийцам, и тут я не мог не вспомнить дело «Теплокровного Люка». Пациент Майкл Фолкс, сменивший имя в качестве причудливой дани уважения персонажу Пола Ньюмана из фильма «Хладнокровный Люк», находился под наблюдением психиатров, после того как совершил преступление небольшой тяжести.

Фолкс приехал в психиатрическую больницу Модсли в крайне возбужденном состоянии, но персонал отпустил его. На следующий день он нанес Сьюзен Кроуфорд 70 ударов ножом и избил ее огнетушителем. Это произошло всего через восемь часов после выхода распоряжения о его экстренной повторной госпитализации. В 1995 году преступника признали виновным в совершении непреднамеренного убийства и направили в Бродмур.

Расследование, которое длилось четыре года и стоило 750 тысяч фунтов стерлингов (более 78 миллионов рублей), показало необходимость выделять место пребывания людям с психическими заболеваниями. А также оно подтвердило необоснованность решения позволить Фолксу отказаться от принудительного лечения с длительным курсом инъекционных препаратов в пользу самостоятельного приема таблеток. Для главного судебного психиатра, принявшего это решение, последствия были очень серьезными.

Вскоре после этого случая было принято решение усилить наблюдение за преступниками с психическими заболеваниями. Команды специалистов должны были пристально следить за пациентами, покидающими лечебные учреждения, особенно за теми, кто ранее уже совершал убийства. Вполне естественно, что после расследования такого преступления судебные психиатры становятся более опасливыми и осторожными, когда дело касается выписки больных, однако важно не позволять этим инстинктам влиять на свободу пациентов. Сегодня «позитивный риск» и «поток пациентов» стали модными фразами, которые менеджеры используют, побуждая нас активно выписывать больных и экономить деньги. Это крайне легкомысленно: в конце концов, именно психиатру придется нести ответственность за это решение, если что-то пойдет не так.

Ничто из этого не улучшило мое хрупкое душевное состояние. Коллеги бормотали слова сочувствия, но все знали, что подобные случаи могут поставить на карьере крест. Плохо проведенная оценка психического состояния, даже если она была основана на неполной информации, может вызвать отстранение от работы, увольнение или публичное унижение. Она способна положить начало судебному разбирательству по делу о врачебной ошибке или расследованию Генерального медицинского совета. Вы имеете право на ошибку, но только в том случае, если бы ваши коллеги поступили приблизительно так же. Самые серьезные проблемы обычно связаны c тем, как судебный психиатр документирует свои выводы и предоставляет информацию другим агентствам.

Я знал, что пройдут месяцы до дачи показаний перед комиссией и более года до начала общественного расследования убийства.

После собрания мне нужно было решить множество важных вопросов. Поскольку риск серьезного вреда перевешивал мои опасения по поводу конфиденциальности пациента, я позвонил своему знакомому в полиции, который предложил напрямую поговорить со старшим следователем. Я набрал номер, который он мне дал, и ответил командир Энди Бейкер, глава Управления по расследованию убийств Службы столичной полиции. «Чем я могу вам помочь, доктор? – спросил он. – Сегодня утром я довольно занят: ищу человеческие головы на свалке».

У меня перехватило дыхание. Мог ли я предотвратить это? Следовало ли мне перевести Харди в нашу психиатрическую больницу с усиленным наблюдением и обратиться за экспертным мнением к специалистам из Бродмура? Я рассказал о том, как Харди преследовал свою бывшую жену, и командир Бейкер подтвердил, что его команде об этом известно и что полицейские в униформе дежурят у дома бывшей супруги убийцы.

Харди был в бегах почти неделю. Видеозаписи с камер наблюдения, на которых преступник покупает мусорные мешки в супермаркете и списывает бонусные баллы с карты лояльности, свидетельствуют о его спокойном и целенаправленном поведении в то время, когда он расчленял тела в своей квартире.

Также выяснилось, что ранее в декабре 2002 года Харди позвонил Фрэнсис Мэйхью, 25-летней жительнице Камдена, и сказал, что нашел ее сумку. Она потеряла ее в местном пабе, недалеко от квартиры Харди. Позднее Мэйхью рассказала, что, когда она подошла к его квартире, чтобы забрать сумку, он попытался заманить ее внутрь, но она отказалась. Женщина испугалась и сказала: «Послушайте, вы можете оставить сумку себе. Она мне больше не нужна». «Когда я попыталась убежать, – продолжила она, – он сказал: “Ладно, можешь ее забрать” – и бросил сумку мне». Через три дня она получила от Харди несколько писем и рождественскую открытку. Девушка уезжала из города на каникулы, но, вернувшись в Камден, узнала, что мужчина в розыске, и решила рассказать свою историю полиции. «Если бы он проявил агрессию и затащил меня в квартиру, вероятность того, что я сейчас была бы распилена на кусочки, очень велика», – сказала она. Во время обыска в жилище Харди нашли рисунок, на котором Фрэнсис Мэйхью была изображена с петлей на шее.

Поскольку преступник все еще был на свободе, все боялись, что он найдет еще одну жертву, прежде чем его поймают.

Через несколько напряженных дней полицейский, не находившийся на дежурстве, заметил Харди в кафетерии детской больницы на Грейт-Ормонд-стрит. Это учреждение располагалось примерно в двух с половиной километрах от квартиры убийцы, и при нем была аптека, где мужчина покупал инсулин по рецепту. При попытке ареста завязалась драка, во время которой один полицейский потерял сознание, а другой получил ножевое ранение в руку и удар в глаз. Затем Харди наконец задержали.

После ареста детектив, досматривавший убийцу, сменил одноразовые перчатки. Харди рассмеялся и сказал, что предпочитает перчатки «Мэриголд». Действительно, изделия этой фирмы были обнаружены при обысках его жилища вместе с дьявольскими масками, которые он надевал на лица жертв, прежде чем сфотографировать их. В квартире было обнаружено огромное количество кассет с порнографией. Полиция нашла написанные им письма, которые он хотел отправить в журналы. В них убийца рассказывал о многочисленных сексуальных контактах, которые у него якобы были. Он написал на стеклянной бутылке: «Покойся с миром, Роуз Уайт».

За семь недель обысков полиция обнаружила в его квартире многочисленные крестообразные граффити и причудливые сатанинские рисунки. Харди также отправлял своему другу негативы, которые были проявлены в фотоателье в Сохо. Там было 44 фотографии его жертв (уже мертвых, что подтвердил судебно-медицинский эксперт, отметивший трупные пятна, вызванное силой тяготения покраснение кожи, которое появляется из-за оседания крови в тканях тела после смерти). На их лицах были маски, и они позировали с секс-игрушками. Сотрудники, которые проявляли негативы, предположили, что женщины позировали добровольно (работники ничего не знали о посмертных кожных изменениях). На Валад Харди надел пару носков со смайликами, которые он купил 6 декабря.

Анализ поведения до, во время и после совершения преступления очень важен для определения психического состояния убийцы. Досудебную оценку состояния Харди должны были провести психиатры, ранее не имевшие отношения к этому делу, однако я забеспокоился, как это может отразиться на судебном процессе. Хотя у Харди была депрессия в рамках предполагаемого биполярного расстройства, у нас пока не было доказательств, что у него имелись активные симптомы. Однако это двойное (или тройное) убийство имело все признаки преступления на сексуальной почве, совершенного психопатом или садистом.

Очень часто судебные психиатры получают весьма ограниченную информацию из беседы с пациентом. В случае с Харди мы должны были попытаться составить общую картину того, что уже знали из доступных записей. Нам нужно было заполнить все пробелы на основании известного исхода. Он говорил, что в детстве всегда искал острых ощущений. И, судя по его поведению в браке, Харди был эгоцентричным, нарциссическим и черствым мужчиной, который отвратительно обращался с женой и удовлетворял свои сексуальные потребности на стороне. Имелись доказательства его увлечения порнографией и связей с проститутками. Еще у нас были тела двух женщин, убитых одна за другой в результате удушения. Расправившись с первой жертвой, он, вероятно, заманил к себе в квартиру вторую. Сначала это был контакт по обоюдному желанию, но, как только Харди взял ситуацию под контроль, он совершил убийство. Издевательства над трупами и придание им определенной позы предполагали садистский элемент. Убийца явно наслаждался ощущением контроля над жертвами. Высокая вероятность связанной с диабетом импотенции позволяла предположить, что это доминирование полностью заменяло половой акт.

Сексуальные убийства редки, и среди них выделяют компульсивный, или организованный, подтип. Как сказал судебный психолог из Нью-Йорка, в этом случае «смесь секса и агрессии приводит к мощному внутреннему возбуждению», благодаря которому убийство приносит сексуальное удовлетворение [4]. Подобные преступления также бывают неорганизованными и обычно являются результатом усиления основных сексуальных конфликтов. Оба подтипа могут быть умышленными и непреднамеренными. Например, сексуальное убийство может быть оппортунистическим[8], если преступник внезапно встретит подходящую жертву. Некоторые случаи являются паническими убийствами после изнасилования, которые преступники совершают в тщетной попытке избежать наказания. Каждое дело индивидуально, и описанное разделение является упрощенным. Было ли преступление Харди компульсивным и умышленным? Был ли он сексуальным садистом? А психопатом?

В судебной классике 1886 года «Половая психопатия» (она также пользуется популярностью в фетишистских книжных магазинах) Рихард фон Крафт-Эбинг[9] отметил, что похоть и жестокость часто идут рука об руку. Он писал: «Садизм… может объясняться врожденным желанием унижать, ранить или даже уничтожать других ради получения сексуального удовольствия… и может превратиться в безграничное желание порабощения».

Разумеется, многие парафилии, или «интенсивные и устойчивые» сексуальные предпочтения, не являются ненормальными или преступными. К ним относятся некоторые фетиши, например возбуждение от неодушевленных предметов, таких как одежда или обувь, сексуальные практики вроде связывания и садомазохизма, которые нравятся обоим партнерам. Но когда парафилии влекут за собой «психологический стресс, травмы или смерть» для других людей, они переходят черту дозволенного и становятся сексуальными девиациями. Сюда можно отнести педофилию или тайное приподнимание юбок женщин в общественных местах и съемку того, что находится под ними. Это парафилические расстройства, и они могут вылиться в преступление5. Это разделение является спорным, но важным.

На суде над Майклом Уэнамом, убийцей-фетишистом, это стало главной проблемой. Для меня то заседание в Редингском коронном суде был очень странным и неприятным опытом. Уэнам убил проститутку, находясь в депрессии из-за неудачной операции по увеличению пениса, за которую он заплатил 15 тысяч фунтов стерлингов (более 1,5 миллиона рублей), накопленные им с женой на покупку фургона. На судебном заседании разгорелся спор, пострадал ли кто-нибудь от сексуальных извращений в жесткой порнографии, найденной на его компьютере. Несмотря на мои слова о том, что психиатр не может оценить психическое состояние актеров в порнографических фильмах, судья решил попросить меня и еще двух экспертов решить эту проблему в находящемся рядом кабинете. Было ясно, чем он руководствовался, поскольку в противном случае зал суда превратился бы в порнографический кинотеатр. Пока присяжные отдыхали, мы с коллегой-психиатром и стажером оказались в конференц-зале, заполненном юристами в париках, где нам пришлось смотреть порновидео, найденные на ноутбуке убийцы. Получали ли актеры удовольствие или страдали? Иными словами, что это было: парафилия или парафилическое расстройство?

Я предположил, что подчинение и унижение были частью общей темы порнографии. Другой эксперт, уважаемый профессор, высказал противоположное мнение: у него сложилось впечатление, что все актеры получали удовольствие.

Как и следовало ожидать, Уэнама признали виновным в убийстве, независимо от судебного анализа его коллекции порно. Сев в поезд из Рединга в Лондон, я не в первый и не в последний раз задумался о том, как оказался в настолько своеобразной области медицины.

Парк Дитц, известный американский судебный психиатр и консультант телешоу «Закон и порядок», описал несколько стадий усугубления парафилии. Первая: сексуальные фантазии и мастурбация. Вторая: попытки убедить партнера удовлетворить парафилию. Третья: плата проституткам за удовлетворение парафилии. Четвертая: принуждение жертв удовлетворять парафилию [6]. Эскалация парафилии Уэнама явно соответствовала этой схеме, поскольку он уговаривал жену удовлетворять его сексуальные фантазии и часто нанимал секс-работниц, включая доминатрикс[10].

Малком Маккалох, проведя исследования 16 сексуальных преступников-психопатов из Бродмура, заметил развитие садистских фантазий, которые постоянно менялись, чтобы поддерживать возбуждение и удовольствие. Он отметил, что «поведенческие пробы» играли большую роль в компульсивных сексуальных преступлениях [7]. Таким образом, казалось правдоподобным, что у Харди были фантазии о доминировании и убийствах. Еще до Роуз он проводил «пробы», спрашивая проституток, согласны ли они быть связанными. Психиатр из Нью-Джерси Евгений Ревич писал, что, вопреки популярному мнению, эрекция, эякуляция и половой акт не всегда сопровождают сексуальное нападение или убийство, поскольку акт жестокости может заменять коитус [8]. Поскольку из-за диабета Харди стал импотентом, это вполне мог быть его способ получения психосексуального удовлетворения.

Доктор Рид Мелой, судебный психолог и профессор Калифорнийского университета, проводил опрос многих серийных сексуальных убийц и содействовал ФБР, оценивая психическое состояние террориста из Оклахомы Тимоти Маквея, Теодора Казински, известного как Унабомбер, и многих других опасных преступников. Мелой написал научно значимые работы о психопатии [9], хищническом насилии[11] и оценке угроз [10]. Я понял, что Харди вписывается в шаблоны сексуального садизма и психопатического насилия, охарактеризованные ученым [11]. Психопат – это человек, набравший высокий балл в тесте под названием «Оценочный лист психопатии». Этот опросник был тщательно разработан канадским психологом Робертом Хаэром и широко применяется в судебной медицине, однако его надежность остается спорной [12].

Тест оценивает такие личностные и поведенческие аспекты, как черствость, неспособность к эмпатии, патологическая ложь, импульсивность и паразитический образ жизни. Высокий балл связывают с агрессивным поведением, нарушением когнитивных функций [13] и проблемами с моральным самосознанием [14].

В США психопатом считается человек, набравший более 30 баллов из возможных 40, однако в Европе этот порог ниже (говорят, «поверхностное очарование»[12] более распространено в Америке).

Назвать кого-то психопатом проблематично. Судебный психиатр Джон Ганн утверждает, что это ставит на человека клеймо, поскольку слово «психопат» обычно ассоциируется с жестокостью и чудовищным поведением [15]. Существует также опасность овеществления: когда неопределенной гипотезе (в данном случае психопатии) дают причудливое название, создается впечатление, что психологи и психиатры обнаружили новое заболевание, хотя в действительности это всего лишь описание. Поскольку среди сексуальных убийц часто встречаются люди с высокой суммой баллов за тест, я буду использовать слово «психопат». Хотя это определение неточно и уничижительно, оно содержательно. В книге этот термин относится к лицам, черты характера и поведение которых соотносятся с суммой баллов выше 27 из возможных 40.

Мелой подчеркивает, что желание некоторых возбужденных и агрессивных мужчин убить объект вожделения, «как ни странно, понятно». Оно возникает в результате сочетания эротического желания и агрессивного обесценивания женщины как сексуального объекта (возможно, из-за предыдущих отказов со стороны женщин). Однако сам акт, а не просто желание убийства партнера – это крайняя форма сексуальной агрессии и относительно редкое явление, составляющее менее одного процента всех убийств в США. Переход от желания умертвить сексуальный объект к непосредственному убийству, казалось, характеризовал страшные преступления Харди.

Мелой также утверждает, что серийные сексуальные убийства являются примерами хищнического насилия: спланированного, целенаправленного и неэмоционального. Эволюционная основа хищничества – это охота [16]. Жертвами Харди стали уязвимые молодые проститутки, и его целью было сексуальное насилие, убийство и доминирование даже после смерти. Он придавал телам унизительные позы, а затем расчленял их. Гораздо чаще случаются импульсивные, реактивные и эмоциональные преступления такого типа, которые называют убийствами, совершенными в состоянии аффекта. К ним мы вернемся позднее.

Исследования показали, что психопаты гораздо чаще других преступников совершают хищническое насилие и, по-видимому, особенно склонны к этому.

Поведение кошек является хорошим примером этого разграничения. Столкнувшись с собакой, кошка вздыбливает шерсть, шипит, выгибает спину, округляет глаза, а также показывает зубы и выпускает когти. Она находится в состоянии аффекта, то есть действует под влиянием инстинкта выживания при непосредственной угрозе жизни. Однако однажды в саду я наблюдал, как кошка следит за черным дроздом с птенцами. Она прижалась к земле, обнажила зубы, выпустила когти и не издавала при этом ни звука. Во время охоты животному необходимо подавлять возбуждение, чтобы успешно убить жертву. Отсутствие эмоций было отмечено как у подростков, так и у взрослых, совершивших массовые убийства (такие преступления всегда являются примером хищнического насилия).

Мелой предполагает, что для психопатов более характерно хищническое насилие из-за низкого уровня возбуждения и реактивности, чувства собственного величия и важности, эмоциональной отстраненности и отсутствия сочувствия к страдающей жертве.

Относилось ли это к Харди, убившему и расчленившему женщин, или же он просто был сексуальным садистом? Между психопатами и сексуальными садистами есть различия, однако и те и другие склонны причинять боль или наносить травмы людям, оставаясь эмоционально отстраненными от их страданий.

Оба описываемых типа много фантазируют, прежде чем совершить акт хищнического насилия. Вполне вероятно, что пристрастие Харди к порнографии побудило его перейти от более мягких форм связывания и садомазохизма к экстремальному садизму, а именно получению удовольствия от власти над жизнью и смертью, сопровождаемому безжалостным пренебрежением к правам и чувствам жертвы и ее семьи.

Возникает вопрос: садистами и психопатами рождаются или становятся? У небольшой доли детей с поведенческими проблемами отмечается черствость и бесчувственность, и, когда эти юные психопаты вырастают, у них нередко проявляется склонность к насильственному поведению. Исследование, проведенное Эсси Вайдинг из Университетского колледжа Лондона, показало, что насильственное поведение может быть генетически обусловленным, то есть унаследованным [17]. Однако генетическая предрасположенность к психопатии и насилию может усугубиться, если ребенок подвергается жестокому обращению [18].

Харди вполне мог быть черствым и неэмоциональным, и его любовь к острым ощущениям, в которой он сам признался, могла стать способом самостимуляции при отсутствии возбуждения. Но если бы с ним плохо обращались в детстве, стал бы он еще более жестоким?

Имея доказательства сексуального садизма, о котором ранее не было известно, я понял, что периоды хорошего и плохого настроения Харди, которые раньше психиатры считали признаками биполярного расстройства, не имели к убийствам непосредственного отношения.

Психиатр, которого выбрал адвокат преступника, провел судебно-психиатрическую экспертизу. Ожидалось, что все новые подробности будут обсуждаться на заседании в Олд-Бейли[13], но Харди предотвратил это, неожиданно признав себя виновным в совершении трех убийств.

Таким образом, адвокатам и прокурорам пришлось готовиться к вынесению приговора, предоставляя смягчающие и отягчающие обстоятельства соответственно. Первых было не так много, и необходимость пожизненного лишения свободы сомнений не вызывала. Возник лишь один вопрос: каким должен был быть минимальный срок отбывания наказания до возможности условно-досрочного освобождения?

С моральной, философской и правовой точек зрения что делают сниженная способность к возбуждению и отсутствие эмпатии у таких психопатов и сексуальных садистов, как Харди: ограничивают или расширяют свободу воли? В юридическом контексте, особенно в США, сексуальный садизм и психопатия считаются скорее отягчающими, а не смягчающими факторами. Их определяют как дефекты характера, наказуемые законом, а не психические заболевания, заслуживающие смягчения наказания.

Услышав о жестоких серийных убийствах вроде тех, что совершил Харди, люди часто спрашивают меня, почему у нас до сих пор нет смертной казни. Разумеется, кто-то одобрил бы возвращение в Великобританию виселиц. Я видел протестующих с петлями в руках возле Олд-Бейли в 2013 году, когда выносили приговор убийцам Ли Ригби[14]. Будем надеяться, что у нас никогда не будет референдума по этому поводу. Люди приводят несколько аргументов в пользу смертной казни: они говорят о возмездии «око за око» и высшей мере как мощном сдерживающем факторе. Некоторые популистские политики, включая министра внутренних дел Прити Пател, время от времени поддерживают эти аргументы, пренебрегая обязанностью следовать закону и поддерживать порядок. Однако есть множество возражений против смертной казни, среди которых неконституционность «жестокого и необычного» наказания в виде длительного пребывания в камере смертников, нарушение прав человека и сложность в получении препаратов для смертельных инъекций. Но самый весомый аргумент против звучит так: можем ли мы всегда быть на 100 % уверены, что мы вешаем / расстреливаем / сажаем на электрический стул / отравляем нужного человека? Мы должны быть убеждены, что на месте преступления или в судебно-медицинской лаборатории не было перекрестного загрязнения ДНК, поскольку, если оно имело место, успешная апелляция не принесет большого облегчения.

Примерно в 58 странах смертная казнь все еще применяется. Обычно это либо расстрел (Китай), либо обезглавливание (Саудовская Аравия), либо повешение. Приблизительно 60 заключенных, ожидающих смертельной инъекции в США, вызывают у меня и у моих коллег множество вопросов. Я рад, что от меня не просят медицинского подтверждения вменяемости пациента, которое нужно для приведения смертной казни в исполнение. Может ли врач лечить больного, чтобы он соответствовал критериям для казни? Вы не поверите, но в США такое бывает.

Сегодня у британских судей нет никаких дискреционных полномочий[15] после признания подсудимого виновным в убийстве. После отмены смертной казни в 1965 году вместо петли палача было введено пожизненное лишение свободы, чтобы убедить общественность, что преступник легко не отделается. Убийца автоматически приговаривается к пожизненному заключению, и это значит, что после длительного пребывания в тюрьме он может быть освобожден только условно-досрочно. За ним будут следить и его могут вернуть в тюрьму, где он будет находиться до конца жизни. Как бы то ни было, судья всегда устанавливает минимальный срок. Это время убийца обязан провести в тюрьме в качестве наказания за совершенное преступление, прежде чем сможет подать ходатайство об условно-досрочном освобождении. Минимальный срок за убийство составляет 15 лет и может доходить до 30 или продолжительности всей оставшейся жизни, в зависимости от серьезности отягчающих обстоятельств. Срок увеличивается или сокращается в зависимости от отягчающих или смягчающих обстоятельств.

Харди признал себя виновным.

Убийство (тройное) – пожизненное заключение (тройное).

Позднее Харди приговорили к пожизненному лишению свободы без права на досрочное освобождение. В Великобритании таких заключенных было всего 70, но убийца был не последним преступником с таким приговором, которого я видел.

Эксперт, который опрашивал его перед судом (в отчете о расследовании он именуется «доктор К.»), тоже подтвердил, что для Харди усугубление диабета стало огромным ударом.

«Его горе, гнев и разочарование, вызванные импотенцией, нашли выражение в усилении садистской сексуальной активности… Я считаю, что преступление связано с садистскими наклонностями подсудимого, алкогольной интоксикацией и яростью по поводу половой дисфункции, вызванной диабетом», – сказал эксперт.

Я думаю, что это очень хороший вывод.

В это время встал вопрос о том, как и почему Харди выпустили из Психиатрической больницы святого Луки в ноябре. Оказалось, что наш подробный отчет об оценке риска лежал непрочитанным в почтовом отделе, однако заседание комиссии все равно состоялось. Нашей рекомендации о том, чтобы поставить полицию в известность через Межведомственное соглашение о защите общественности, разумеется, никто не последовал.

Оно тогда было в зачаточном состоянии, и его роль не была понятна. Психиатры всегда опасались делиться информацией с полицией. Позднее я принял участие в попытке изменить это, и наша судебно-медицинская служба первой начала работать совместно с правоохранительными органами. В 2002 году апелляционная комиссия позволила Харди вернуться домой. Ему предложили проживание под наблюдением, но он отказался, сказав, что это слишком строгая мера и что ему хочется большей свободы. Пациент мог сделать этот выбор, поскольку правовой механизм проживания под наблюдением не был утвержден до 2007 года. Харди приходил в психиатрическую больницу 27 декабря, чтобы забрать препараты, и персонал отметил, что он был стабилен. К тому времени, вероятно, обе его жертвы уже лежали мертвыми у него в квартире.

Прошло несколько месяцев, и местная комиссия начала заслушивать свидетельские показания. Три ее члена допросили свидетелей по делу Харди и затем составили отчет. Более чем через год, когда дело получило широкую огласку в СМИ, началось независимое расследование убийства. К счастью, мое имя никогда не упоминалось в прессе, хотя я выдаю себя прямо сейчас. Пять психиатров, включая меня, видели Харди в 2002 году, и еще несколько моих коллег встречались с ним до этого.

Как вы понимаете, расследование было дамокловым мечом у меня над головой: мне приходилось постоянно подавлять мысли о нем и продолжать работать. Я ставил под сомнение каждое решение, принятое мной в тот год, и в этом не было ничего удивительного. Это была та самая склонность избегать риска, которая всегда появляется после совершения пациентом убийства. Как судебным психиатрам нам приходится выполнять много грязной и сложной работы. И мы ежедневно стремимся избежать двух неприятных мест: коронерского суда, куда нас вызывают после повторного совершения больным серьезного преступления, и трибунала, где пересматриваются решения о лишении пациента свободы. Нас проклинают юристы, группы активистов и СМИ за то, что мы изолируем от общества и принудительно лечим людей. А профессиональные организации и независимые советы осуждают нас за то, что мы выпускаем больных на свободу, когда этого делать не стоило.

Полное общественное расследование должны были возглавить известный адвокат Роберт Робинсон, специалист по психическому здоровью, и два профессора психиатрии: Том Сенски и Тони Мейден, который в то время руководил новым отделением в Бродмуре, где проходили лечение пациенты с опасным и тяжелым расстройством личности. Я написал подробный отчет для Общества защиты медицинских работников, в котором был застрахован от врачебных ошибок. Мы провели целый день, готовясь к даче показаний вместе с адвокатами, которым поручили представлять судебно-медицинскую службу.

Солнечным днем летом 2004 года я сел в поезд метро и доехал до современного здания Национальной службы здравоохранения со стеклянным фасадом. Профессор Сенски и Роберт Робинсон задали мне вопросы обо всех аспектах дела, начиная с обследования пациента и постановки диагноза и заканчивая оценкой риска и разглашением информации. Не припоминаю точной формулировки заданных мне вопросов, но помню, как у меня возникло странное чувство дереализации[16], обычно сопровождающееся тревогой (или сильной усталостью после тяжелой ночной смены). В такие моменты кажется, будто пол наклоняется под ногами, вы на самом деле не находитесь в комнате и все это происходит с кем-то другим. Это состояние напоминает сон. Вероятно, я вернулся к реальности, когда профессор Сенски спросил: «Рассматривали ли вы возможность того, что он является сексуальным садистом и потенциальным серийным убийцей?»

«Нет, – ответил я. – Он явно был агрессивным извращенцем и женоненавистником, однако мы должны были основывать оценку на предположении о том, что смерть первой женщины произошла по естественным причинам. Его депрессия и биполярное расстройство были относительно слабыми, и он соглашался принимать лекарства и взаимодействовать с врачами. Короче говоря, его нельзя было изолировать от общества на основании закона “О психическом здоровье”».

К тому времени, конечно, стало известно об ошибочных результатах вскрытия Роуз Уайт. Когда выводы Фредди Патела были позднее пересмотрены Нэтом Кэри, более опытным и уважаемым судмедэкспертом, было отмечено, что первый специалист в отчете не принял во внимание место преступления. Кроме того, поскольку на затылке Роуз была кровь, мозг нужно было отправить на экспертизу к невропатологу. Впоследствии вероятной причиной смерти была признана асфиксия[17].

Патела исключили из регистра врачей после печально известного дела Томлинсона (продавца газет, умершего после того, как его неосторожно повалил на землю полицейский), когда выяснилось, что медик небрежно проводил вскрытия и в качестве причины смерти всегда указывал проблемы с сердцем. Трагические последствия его действий не ограничились делом Харди. Поэтому Генеральный медицинский совет пришел к выводу, что его работа «не соответствует стандартам, ожидаемым от компетентного судмедэксперта, и может навредить репутации других медицинских работников».

Точно не помню остальные вопросы, которые мне задавали, но наш разговор с комиссией проходил примерно так:

– Считаете ли вы, что полицию следовало поставить в известность о выходе Харди из больницы?

Этот вопрос относился к выписке пациента из лечебницы в ноябре 2002 года.

– Безусловно, – ответил я. – Мы рекомендовали направить его к комиссии Межведомственного соглашения о защите общественности.

– Но этого не произошло, доктор Тейлор. Вы можете это объяснить?

– Межведомственное соглашение о защите общественности является новым. Психиатры еще не знают, как оно должно работать. Врачи и полицейские не привыкли разговаривать друг с другом.

Это должно было измениться, и дело Харди помогло добиться прогресса в этом отношении.

– Есть ли у вас еще какие-либо комментарии?

– Только один: честно говоря, я понимаю, что Харди позволили выйти из больницы, поскольку оснований для принудительного содержания там не было. Однако уведомление полиции через комиссию Межведомственного соглашения о защите общественности положило бы начало взаимодействию двух агентств. Наша оценка с самого начала основывалась на некорректной информации. Мы никак не могли понять, что он сексуальный садист.

Реальность такова, что, даже если бы правоохранительные органы знали о выходе Харди на свободу, единственным способом предотвратить убийства было бы круглосуточное наблюдение. Какой бы обеспокоенной полиция ни была, крайне маловероятно, что наблюдение было бы установлено.

После того как мои показания записали и все обязанности были выполнены, я вышел на освещенную солнцем улицу. Офисные работники наслаждались сэндвичами, но у меня не было аппетита и чувства облегчения. Не обращая внимания на солнечную погоду, я поплелся к станции метро «Сент-Джеймс-парк» не в силах выносить толпу на станции «Виктория». По пути у меня в памяти всплывали лица жертв Харди.

Прошел еще год, прежде чем результаты расследования были опубликованы. Еще целых 12 месяцев дамоклов меч висел у меня над головой. Между тем повседневная работа продолжалась: собрания по поводу выписки пациентов, тщательное обдумывание и документирование решений о предоставлении возможности находиться по месту жительства, сильнейшее волнение по поводу каждой рекомендации и оценки риска. Для меня мысли о возможном расследовании еще одного убийства были невыносимыми. Работа кипела: обходы пациентов, трибуналы, дела о причинении тяжкого вреда здоровью и поджогах. Однако затем последовало новое дело об убийстве на сексуальной почве, которое отвлекло меня от мыслей о Харди.

Дело Ли Уотсона

3

Говорят, что это не ты выбираешь судебную психиатрию, а она выбирает тебя. Для работы в этой сфере необходима выносливость (чтобы выдерживать долгие поездки в отдаленные тюрьмы), крепкий желудок и железные нервы, способные выдержать агрессивных пациентов. Добавьте сюда понимание медицинского и юридического языка, поскольку свобода или тюремное заключение обвиняемого зависит от точной формулировки одной-двух фраз. Вам также понадобится толстая кожа, чтобы выдерживать жесткие перекрестные допросы[18]. И это только начало. Судебная психиатрия отличается от обычной медицины. Врач сидит в карете скорой помощи, готовый помочь всякому, кто его ждет. Судебный психиатр едет в Белмарш[19] в автозаке, чтобы работать с преступниками, слишком опасными даже для тюрьмы строгого режима.

Мы, судебные психиатры, делимся на три подтипа. Первый – это так называемые хирурги психиатрии: дерзкие и уверенные в себе, они носят костюмы, гордятся своей решительностью и не прислушиваются к мнению коллег. Эти люди, как правило, склонны к обвинению и отказываются признавать, что в их доспехах может быть трещина. На другом конце спектра находится «бригада с нимбами». Они не желают выступать в суде в качестве свидетелей-экспертов, носят молочные шерстяные джемперы с заплатками на локтях и считают, что работают с самыми несчастными и обездоленными членами общества, какими бы опасными они ни были. В центре их работы стоит реабилитация пациентов и забота о них.

Где-то посередине, где мне и большинству моих коллег нравится видеть себя, находятся те, кто представляет собой соединение этих двух типов. Это психиатры, заинтересованные в четком мышлении и детальном анализе, но также способные к сопереживанию. Они умеют общаться с проблемными преступниками и их жертвами.

К какому бы типу мы ни принадлежали, мы все должны быть способны интерпретировать сложное взаимодействие мозга, разума, социальных отношений и поведения. Мы берем на себя инициативу, зная, что несем ответственность за лишение свободы и назначение психотропных препаратов, изменяющих сознание. Нам приходится переводить все это на юридический язык для суда, а затем на понятный – для присяжных.

Итак, эта работа не для слабонервных. Все стажеры делятся на две равные группы: те, кто не справляется с трудностями работы, и те, кто находит связанные с ней трудности привлекательными.

На мой взгляд, для психиатра очень важно составить собственный психологический портрет и понять свои культурные предубеждения, чтобы контролировать реакцию на разношерстную группу пациентов и сложные сценарии, а также думать, прежде чем действовать. Только став врачом-консультантом, я, как и коллеги, начал размышлять о трагическом влиянии психических заболеваний на мою семью. Позднее я расскажу об этом подробнее. Как мне кажется, способность к анализу и осознание собственной уязвимости делают нас толерантными к безумию и саморазрушению, а также отличают от других врачей.

Все это мне понадобилось для дела Ли Уотсона.

В марте 2003 года в пятницу вечером, пока я искал дело Харди в системе, секретарь принес конверт толщиной около 10 сантиметров. Мне хотелось уйти с работы пораньше, но любопытство взяло верх, поэтому я вскрыл конверт и стал пролистывать содержимое.

На первых страницах был знакомый знак в виде весов Фемиды и логотип Королевской прокурорской службы. Канцелярские скрепки в верхнем левом углу объединяли различные документы: обвинительное заключение, свидетельские показания, протокол задержания, расшифровку допроса, неиспользованные материалы и краткое содержание дела. Убрав с письменного стола две грязные кофейные чашки и несколько журналов, я разложил документы по стопкам и приготовил стикеры и маркеры.

Первые свидетельские показания были получены от полицейских, которые описали обнаружение тела девушки в лесу рядом с Дартфордом. Опрошенные местные жители сказали, что видели молодого мужчину с короткими темными волосами, одетого в зеленую или коричневую короткую куртку.

Я сразу переключился на фотографии с места преступления. Можно многое сказать, взглянув на свидетельства поведения преступника и жертвы на месте преступления. Раздраженный адвокатом, не обратившим внимания на место преступления, и черным юмором, характерным для полицейских, детектив из убойного отдела однажды сказал мне: «Как можно комментировать картину Пикассо, не восхищаясь его техникой?»

Снимки были представлены последовательно, начиная с безобидных фотографий редколесья, покрытого осенними листьями. Место преступления было по другую сторону низкого ограждения в отдалении от дорожки. Единственными признаками того, что что-то не так, были лента оцепления на заднем плане и пластиковые пластинки, которые используются для передвижения, чтобы не испортить возможные улики.

Тело было обнаружено собакой, которая привела хозяина к кончикам пальцев, торчащих из подлеска. На фотографиях было видно, что труп высвобождали постепенно: сначала полицейские смели листья, а затем убрали старые ветки. После этого все увидели обнаженное тело молодой темноволосой женщины. Это была 23-летняя Кьяра Леонетти, официантка из Милана.

Пока я просматривал фотографии, у меня начало формироваться свое мнение. Вероятно, имело место хаотичное импульсивное поведение. Преступление было совершено днем. Скорее всего, это была трагическая случайность, а не расчетливое хищническое поведение вроде того, что прослеживалось у Харди, заманивавшего жертв в свою квартиру, прежде чем убить их.

На фотографиях были запечатлены транспортировка трупа в морг и процесс вскрытия. На первом снимке из секционного зала тело жертвы лежало на спине. У женщины была страшная травма левой ноги: одна стопа отсутствовала. Хотя позднее выяснилось, что это была работа лисы, другие телесные повреждения были очевидны, особенно тяжелые травмы левой половины черепа и лица (оказалось, они появились в результате ударов, нанесенных большим камнем).

На последующих фотографиях судмедэксперт Дэвид Грин вскрывал грудную клетку, извлекал органы, а затем взвешивал их и разрезал, чтобы исключить естественную смерть. Затем он срезал скальп и ткани лица, чтобы внимательнее изучить повреждения под кожей. Еще одна серия снимков показывает дальнейшее изучение тела жертвы в попытке установить точную причину смерти.

В итоге доктор Грин пришел к выводу, что она наступила из-за тяжелых черепно-мозговых травм, полученных в результате множественных ударов по голове. Несколько ударов были нанесены твердым предметом. Было отмечено, что рядом с телом был найден окровавленный кирпич. На левом ухе, левой груди и лобке трупа было обнаружено несколько укусов, а также ссадины, которые свидетельствовали о том, что тело перетаскивали с одного места на другое.

Самыми страшными, однако, были свидетельства действий сексуального характера. На жертве не было нижнего белья, и доктор Грин обнаружил увечья в нижней части живота и на гениталиях. К счастью, эти травмы были нанесены уже после смерти. Как ни странно, генетического материала, свидетельствующего об изнасиловании, обнаружено не было.

Когда дело позднее было передано в суд, доктор Грин сообщил присяжным, что из 20 тысяч проведенных им вскрытий было только два, на которых он обнаружил серьезные травмы гениталий, нанесенные уже после смерти. Вернулся ли убийца на место преступления, чтобы изуродовать тело жертвы? Мне предстояло спросить его об этом.

Я снова засиделся на работе, поэтому пришлось ехать домой по пробкам. По пути я гадал, пожалею ли о том, что ознакомился с документами в пятницу вечером, прежде чем уйти с работы. На следующий день я отвел детей в местный парк и, увидев под деревьями сухие листья, не мог не вспомнить место преступления. Когда ночью я лежал в постели, темные волосы моей жены напомнили о локонах убитой. Казалось, увиденные фотографии портили то, что должно было стать счастливыми моментами с семьей.

В воскресенье вечером я уже не пытался выбросить это дело из головы и начал читать показания свидетелей.

Молодым человеком, замеченным в том районе, оказался Ли Уотсон.

Сестра подозреваемого Кэндис рассказала, что его поведение изменилось, когда ему было слегка за 20. По ее словам, юноша лгал о работе и однажды сказал, что его арестовали за нападение, которое он, скорее всего, выдумал. Она также сообщила, что их мать нашла в его комнате фотографии женщин в непристойных позах, которые, вероятно, были проститутками.

Многочисленные свидетели, включая родственников, бывшую девушку и знакомых, говорили о его привычке лгать, чтобы выставить себя в более выгодном свете. Позднее выяснилось, что коллеги называли его Врунишкой Билли из-за оправданий за постоянные опоздания и склонность придумывать истории о девушках и автомобилях. Его терапевт, к которому он обращался в связи с депрессией, подтвердил, что Уотсон начал осознавать последствия лжи и жалел, что она разрушала его личные отношения. (Я сочувствовал его терапевту: вероятно, этот случай выходил за рамки того, чему он обучался.)

Между тем многочисленные свидетели, которые видели Уотсона примерно во время нападения, описывали его как «сумасшедшего», «чокнутого» и «странного». Одному из них юноша сказал, что у него есть пистолет и что кто-то недавно избил его девушку. Свидетель сказал, что подозреваемый «вел себя как расист», а также «скакал и дурачился, словно находился под действием алкоголя или наркотиков».

Полиция приписала ему другие нападения на женщин в районе Северного Кента, произошедшие в один день. Сначала он подошел к 44-летней Ширин Нур сзади, схватил ее сумку и руку, а затем потянул за волосы так сильно, что вырвал целый клок. Юноша протащил ее метров 15 в направлении лесистой местности, а затем убежал.

Через 20 минут Уотсон напал на следующую жертву, 78-летнюю Дениз Уоллес. Когда он подошел к женщине сзади и зажал ей рот рукой, она сильно укусила его за пальцы, что заставило преступника отпустить жертву и убежать. Позднее, в 17:25, он набросился на 51-летнюю Тину Харрис, но получил удар в лицо. Подозреваемый схватил ее сумку и побежал в направлении дороги с круговым движением.

Через некоторое время в тот же день произошло убийство. Кьяра Леонетти ехала домой на 492-м автобусе от Бекслихита до Футс-Крея, но вышла раньше. К несчастью, она решила воспользоваться не тем маршрутом, что обычно, потому что погода была теплой. В 17:51 ей позвонила подруга из Милана. Кьяра сняла трубку, но ее приятельница услышала крики, плач и звук нажатия кнопок на телефоне.

Тело девушки было найдено на следующий день.

Все, что я узнал, только укрепило мнение о том, что убийца действовал хаотично и импульсивно, а не расчетливо и продуманно. Мужчина не планировал все заранее, а воспользовался случайной встречей. Я уже продумывал вопросы для экспертизы.

На следующей неделе я поехал на психиатрический опрос Ли Уотсона, находившегося в Белмарше, одной из восьми британских тюрем максимально строгого режима. Она была возведена на месте болота рядом с Темсмидом и насосной станцией в Кросснесс. Мрачное и внушительное, но современное кирпичное здание тюрьмы было построено по американской модели, чтобы сэкономить на услугах архитектора.

Некоторые из самых закаленных тюремных надзирателей (в Белмарше таких немало) относятся к приходящим психиатрам пренебрежительно и подозрительно. Мы помогаем как обвинению, так и защите лучше разобраться в деле, но надзиратели часто видят в нас людей, которые могут «переманить» заключенных в уютную больницу, хотя они должны оставаться за решеткой. Это означает, что нас встречают безо всякой радости и нередко мы приезжаем зря. «Простите, док, – говорят нам. – Он не хочет вас видеть и отказывается выходить из камеры». Позднее мы можем узнать от обеспокоенного адвоката, что его клиент с нетерпением ждал нашего визита, но никто так и не постучал в дверь камеры.

Теперь я стал более настойчивым в таких ситуациях: прошу проводить меня к камере и, если мне в этом отказывают, требую встречи с начальником тюрьмы. Конечно, обстоятельства постоянно меняются, и мне приходится подстраиваться (способность адаптироваться – еще одно важное качество для моей профессии). Мне не раз приходилось проводить опрос параноидальных и агрессивных заключенных, стоя за дверью камеры или за спиной надзирателя в полном защитном обмундировании. Бывает, дать оценку просто невозможно – например, если заключенный отказывается сотрудничать или у него острый психотический эпизод (в таком случае он может лежать на полу камеры, измазанный собственными фекалиями, и ни на что не реагировать). В таких ситуациях мне приходится основываться только на собственных наблюдениях и рассказах других людей о поведении пациента.

Показав документ о назначенной встрече и пройдя через главные ворота Белмарша, я оставил в шкафчике часы, ключи и кошелек, с собой взял только бумагу и две ручки (канцелярские скрепки и зажимы запрещены). Досмотр, немного более тщательный, чем в аэропорту, включал проход через арочный металлодетектор, проверку ручным металлоискателем и прощупывание. Мне пришлось снять запонки, ремень и обувь. После этого я терпеливо ждал проводника в лице тюремной медсестры. Мы пересекли двор, патрулируемый кинологами в черной униформе и с рациями. Немецкие овчарки натягивали поводки.

Это место вселяло страх и паранойю. Когда я оказался там впервые, мне в голову пришла мысль о том, выйду ли когда-нибудь оттуда. Я боялся, что на меня сфабрикуют дело или задержат за какой-нибудь незначительный проступок. Как обычно, автозаки ждали заключенных, словно такси строгого режима. Хотя со стороны может показаться, что в тюрьме с 1500 преступниками практически ничего не происходит, в лондонском следственном изоляторе совершается около 100 передвижений ежедневно: заключенные едут в суд и возвращаются оттуда, их перевозят в другие тюрьмы, из суда поступают «свежие» осужденные.

Заключенному присваивают номер, и все его личные вещи убирают в мешки и переписывают. Затем ему выдают тюремную одежду: обычно это мешковатый серый или красный комбинезон (цвет зависит от тюрьмы). После этого преступник проходит быстрый медицинский осмотр, который проводит медсестра. Когда все необходимые формы будут заполнены, терапевт примет всех осужденных с серьезными проблемами со здоровьем. Примерно треть заключенных зависима от алкоголя или наркотиков и нуждается в режиме детоксикации, который позволит избежать припадков и других проблем.

Обычно пациентов с серьезными психическими расстройствами и тех, кто представляет большую опасность для окружающих, сразу ведут в одиночные камеры, расположенные в медицинском центре, где за ними будет установлено пристальное наблюдение. На каждого заключенного заводят медицинскую карту в оранжевой обложке. В 2003 году к ней мог прилагаться файл «2052СП» («СП» означает «самоповреждение»). Медицинский центр состоит из пары палат на 10 коек, где под наблюдением находятся пациенты с неопасными психическими заболеваниями, а также больные с серьезными физическими проблемами, например сломанными ногами. Пациенты, представляющие опасность для окружающих, содержатся в одиночных камерах с видеонаблюдением. Персонал медицинских центров представляет собой медсестер в униформе и тюремных надзирателей. После нажатия на тревожную кнопку в центр уже через несколько секунд прибегает группа быстрого реагирования из физически крепких надзирателей.

Мы прошли через множество тяжелых стальных дверей. Чтобы открыть каждую из них, нужен был либо лазерный ключ, либо видео- и аудиопроверка через центр безопасности. Это необходимо, чтобы ни один заключенный не смог сбежать.

Я с нетерпением ждал встречи с монстром, убившим ту красивую молодую женщину, и, будучи не в силах ждать, пока освободится комната для допросов, настоял на встрече с преступником в его камере. Я вошел и увидел его – Ли Уотсона.

Меня часто спрашивают, могу ли я сделать выводы о личности человека с первого взгляда. Разумеется, нет. Однако уже через час или два разговоров с идущим на контакт индивидом можно получить полное представление о нем. Стандартная оценка включает в себя выяснение биографических сведений и психиатрическую экспертизу. Последняя проводится по установленному, но гибкому шаблону, который используют все психиатры для изучения внутреннего мира пациента.

Однако значение имеет не только то, что рассказывает пациент, но и то, как он это делает: как ведет себя и взаимодействует со мной. Я обращаю внимание на то, как он смотрит и говорит: настороженно и односложно или воодушевленно и многословно. Нас интересуют конкретные аспекты, такие как настроение, суицидальные мысли, тревожность, навязчивые идеи и компульсии. Без тестирования на различные формы психоза не обойтись.

Я ищу отклонения в поведении и психическом состоянии, что помогает понять психопатологию и внутренний мир пациента, а затем рассказать о них коллегам или суду. Описываю его мысли и чувства, что необходимо для постановки диагноза и составляет основу психопатологии, разработанной немецко-швейцарским психиатром Карлом Ясперсом более века назад. Мы традиционно завершаем оценку вопросами о том, как пациент воспринимает себя: думает ли он, что что-то не так, и если да, то что? Вопрос о самосознании очень важен, особенно если позднее придется думать о лечении.

Таким образом, психиатрический опрос немного похож на манекен портного. Я начинаю со стандартных вопросов и по ответам пациента составляю общую картину, корректируя впечатление по мере поступления дополнительной информации. Принято задавать открытые вопросы, например: «Не могли бы вы рассказать о своей семейной жизни?» или «У вас в последнее время не появилось новых интересов?» На последний вопрос мне доводилось слышать ответы, от которых волосы вставали дыбом. Если пациент говорит охотно, я ему не мешаю, но могу задавать уточняющие вопросы. Если его ответы односложные или он отклоняется от темы, то стараюсь прояснить аспекты, которые меня интересуют. Очень важно не реагировать слишком эмоционально, чтобы эмоциональный отклик не повлиял на ответы пациента. Если я покажу, что шокирован, он не расскажет мне все.

Уотсон был тихим и стройным мужчиной ростом около 170 сантиметров. У него были коротко подстриженные волосы и недоуменное выражение лица. Физически он напоминал испуганного школьника, застенчиво сидящего в углу детской площадки. Он не был похож на невменяемого психотика или опасного психопата. Как это часто бывает в судебной психиатрии, мне пришлось пересмотреть свои предубеждения о том, каким окажется убийца.

С самого начала он охотно шел на контакт и был веселым. Долгие скучные дни за тяжелыми стальными дверями делают общительными даже самых закрытых собеседников. Уотсон сказал, что собирается признать себя виновным не в умышленном, а в непреднамеренном убийстве, заявив: «Действительно не помню, что произошло. Я не знал, кто я и где нахожусь».

Конечно, амнезия не считается смягчающим обстоятельством, поэтому он явно неправильно понял слова адвоката. В то время мы опирались на старый закон «Об убийствах» 1957 года, в котором использовалось понятие «обстоятельства, смягчающие наказание», чтобы защитить людей с когнитивными нарушениями от смертной казни за убийство. Хотя в 2009 году он был ужесточен и в него внесли пункт об обязательной постановке медицинского диагноза, в 2003 году Уотсону было достаточно продемонстрировать «ментальные отклонения», которые «значительно ослабляли» его ответственность.

(Конечно, после визитов в американские тюрьмы и больницы я хорошо знал, что в США только признание невменяемости спасло бы убийцу от жесткого приговора. В некоторых штатах Уотсону грозила бы смертная казнь.)

Действительно ли у мужчины были «ментальные отклонения»? Если да, то какие?

Преступник сказал, что пробыл в Белмарше два с половиной месяца. Он находился в тюремной больнице, что было стандартной мерой предосторожности, поскольку попытки самоубийства очень распространены среди убийц, содержащихся в учреждениях строго режима. Уотсон сказал, что большую часть времени спит, ест и читает, и признался, что чувствует себя хорошо. Мужчина был настроен оптимистично. «Я вижу свет в конце тоннеля», – сказал он мне.

Когда мы говорили о его семье, он сказал, что отец управлял ювелирным магазином в Сидкапе и что мать страдала депрессией. Уотсон родился в Дартфорде. «В детстве я не был нормальным, – сказал он. – Внутри меня кипела ненависть… Мне никогда не нравились рождественские подарки… Мне казалось, что внутри меня взрывается бомба».

«Интересно, это ошибка хайндсайта[20]?» – подумал я, зная, к чему в итоге это все привело.

Когда я спросил его о хобби, ответ меня насторожил. «Мне нравилось стрелять в животных на заднем дворе из пневматической винтовки, – сказал он. – У меня была большая коллекция оружия: ружей, пушечных ядер, снарядов и мачете».

Я подозревал, что во время взросления у него наблюдались проблемы, но это было уже слишком. Мне было тяжело сохранять спокойствие, убеждая его продолжать рассказ.

Он описал свою коллекцию: деактивированная винтовка «Ли-Энфилд», реплики пистолета-пулемета «Узи» и пневматического пистолета «Беретта» 92FS. У него также было национальное холодное оружие гуркхов под названием кукри, боевой нож Ка-Бар, штык времен Первой мировой войны, а еще множество изделий от фирмы «Бак Найвз» и канцелярских ножей. Уотсон сказал, что изменил устройство винтовки и сделал так, чтобы она стреляла холостыми патронами. Он приходил в восторг от своей коллекции использованных боеприпасов, включавшей как малокалиберные патроны, так и танковые снаряды. Еще он снабдил пневматические пистолеты специальными пружинами, чтобы повысить их мощность.

«Раньше я охотился на голубей, фазанов, скворцов, кроликов и крыс с помощью ловушек», – сказал он мне. Затем он добавил, что, обнаружив в западне еще живое животное, мог наблюдать за его страданиями или сразу пристрелить его. Один случай преступник считал особенно забавным: однажды он привязал живого кролика к скейтборду с закрепленной на нем петардой. Когда он поджег фитиль, кролик с огромной скоростью помчался по дороге, а затем взрыв «разнес его на куски». Уотсон также смеялся, рассказывая, как засунул живого голубя в сливную трубу, чтобы наблюдать, как птица умирает и разлагается. Другого он пнул, а затем «подбросил в воздух».

Уотсон сказал мне, что над ним издевались в младших классах школы Грейвзенда. Он был маленьким для своего возраста, а лицо было покрыто веснушками, что делало его легкой мишенью для жестоких одноклассников. По словам преступника, он был слишком наивным и дружелюбным и всегда давал друзьям игрушки, которые ему потом не возвращали. Его регулярно избивали перед началом занятий, и в восемь лет он начал прогуливать уроки.

В среднюю школу мальчик пошел в Сванскомбе, где травля продолжилась. Теперь, однако, он научился давать отпор, и его ответные избиения других детей зашли слишком далеко. Уотсон сказал, что ему нравилось причинять им боль и чувствовать себя лучше других.

После школы он получил специальность в области отделочных работ и устроился уборщиком трейлеров. Мужчина чистил и обрабатывал паром трейлеры и грузовики, но был несчастен, поскольку над ним издевался бригадир, который называл его маленьким куском дерьма. По словам преступника, глумления продолжались всю его профессиональную жизнь. В результате он часто пропускал работу и целый день катался на пароме из Грейвзенда в Тилбери и обратно.

После того как его уволили с работы за прогулы, он в возрасте 22 лет пошел в армию механиком. Во время обучения его однажды вытолкнули из грузовика. Другие новобранцы постоянно издевались над ним и саботировали его работу, однажды разобрав двигатель, который он только что починил. Из армии его уволили.

Уотсон безрассудно относился к своим обязанностям и, по его словам, часто не закручивал колесные гайки и занимался посторонними делами в рабочее время. Когда он работал грузчиком и случайно уронил стальной прут, бригадир стал смеяться над ним. Уотсон «повалил его с ног одним ударом», думая: «Будь я проклят, если позволю ему издеваться надо мной». За это его и уволили. Преступник сказал: «Все, чего мне хотелось, – это иметь работу, на которой никто не обращал бы на меня внимания. Я постоял за себя всего один раз».

После отделочных работ, литья под давлением и разгрузки машин он был безработным около года. Уотсон «потерял форму», много пил и расстался со своей девушкой. «Все пошло не так», – сказал он мне, но это было преуменьшением. Мужчина «баловался крэком, травкой, экстази, кокаином и амфетамином» и часто находился под кайфом.

Я спросил его о сексуальных предпочтениях. Он отрицал наличие интереса к садомазохизму, а также других фетишей и парафилий. Преступник говорил, что никогда не ходил в стриптиз-клубы, а когда я спросил, пользовался ли он когда-либо услугами проституток, он ответил: «Не помню».

Уотсон сказал, что в последнее время сидел в секс-чатах, но лгал женщинам, с которыми переписывался. «Я просто хотел встретить человека, который бы относился ко мне с уважением, вот и все, – сказал он. – Они думали, что я птица высокого полета, и говорили: “Ты очень милый”».

Его попытки восстановить свою самооценку были действительно отчаянными, если он чувствовал, что должен лгать девушкам из секс-чатов (это было до того, как в интернете появился контент для удовлетворения любых сексуальных предпочтений).

«Насколько правдивы его слова?» – спросил я себя. Казалось, он обезоруживающе честен о некоторых весьма негативных вещах. Однако было подозрение, что в его жизни были еще более темные уголки, о которых он мне не рассказывал. Я копнул глубже и спросил его о совершенных преступлениях. Он упомянул, что ранее ему предъявили обвинение в попытке кражи со взломом. Уотсон был у окна «какой-то птички».

«Я мочился, а когда она открыла окно, побежал», – сказал он. По его словам, против него не было никаких улик. «При мне не было ножей, я не следил за ней, – продолжил он. – Доказательств не было».

Это было похоже на эксгибиционизм. Возможно, это было неудавшееся фетиш-ограбление или кража с изнасилованием. Прежде чем я успел спросить его об этом, он вдруг начал это отрицать.

«Я не раздевался перед ней и не пытался проникнуть в ее квартиру», – сказал он.

Он протестовал слишком громко. Могло ли это быть доказательством эскалации его парафилии? Фетиш-ограбления могут включать кражу нижнего белья и мастурбацию, и их совершали многие сексуальные маньяки. Эксгибиционизм, фантазии о принудительном сексе, попытка фетиш-ограбления, сексуальное нападение… изнасилование и последующее убийство?

Ложь преступника была разоблачена недавно, когда его девушка пошла к родственникам Уотсона. Он признался, что лгал, чтобы «выглядеть внушительнее». Мужчина говорил людям, что у него есть дорогой автомобиль, например Volkswagen Golf Cabriolet, который стоит в гараже, потому что нужно заменить прокладку головки блока цилиндра. «Раньше я лгал обо всем, потому что чувствовал себя незначительным», – сказал он. Уотсон признался, что делал это, чтобы почувствовать себя «королем вечеринки».

У него была депрессия и суицидальные мысли, поэтому родители убедили его обратиться к терапевту, а затем и к психотерапевту. «После встречи с ней мне стало намного хуже», – сказал он. По его словам, психотерапевт открыла ему вещи, о которых он даже не думал. Преступник узнал, что ложь причиняла боль его семье и друзьям, и по этой причине перестал ходить на консультации.

Было очевидно, что ложь помогала ему чувствовать себя лучше. Я начал думать, что доброжелательный психотерапевт неосознанно мог подтолкнуть юношу к краю пропасти, лишив его единственного способа поднять самооценку. Свою лепту внесли наркотики и расставание с девушкой. Случай с эксгибиционизмом у окна был намеком на сексуальную фрустрацию и женоненавистническую враждебность.

У меня начала складываться картина того, как Уотсон вышел из-под контроля.

4

Прежде чем приступить к написанию психиатрического отчета об убийстве, следует восстановить хронологию событий. Очень важно проработать биографию пациента, начиная с рождения, и постепенно приближаться к совершению преступления, все больше вдаваясь в детали. Для этого необходимо подробно расспросить больного о дне и вечере накануне преступления, утре инцидента и самом убийстве.

Некоторым преступникам слишком тяжело описывать сам момент убийства, поэтому мне приходится подталкивать их к обсуждению этого поступка. Вопрос о преступлении всегда очень деликатный. Я должен действовать предусмотрительно, поскольку не один раз оказывался свидетелем обвинения. Если человек отрицает или объясняет причастность к убийству, но позднее излагает психиатру версию событий, отличающуюся от того, что рассказал полиции, то старший прокурор может легко использовать это, чтобы уличить во лжи подсудимого (или психиатра). По этой причине я должен очень тщательно и внимательно записывать все, что говорит мне пациент, поскольку сделанные на опросе записи могут понадобиться в суде. Стороны как обвинения, так и защиты могут начать искать в них несоответствия.

Однажды я провел два неприятных дня, сидя в зале суда Олд-Бейли за спиной адвоката Билла Клегга. Я нервно сжимал в руках записи опроса и психиатрический отчет, ожидая, когда меня пригласят в качестве свидетеля обвинения по делу об убийстве самурайским мечом. Подсудимый ранее сделал мне чистосердечное признание, но во время разговора с полицией отрицал причастность к убийству.

Харди, разумеется, никогда никому не рассказывал о том, что происходило в его голове во время совершения убийств, однако с Уотсоном такой проблемы не было. Преступник говорил о том, что в дни перед убийством он «много пил и употреблял наркотики: травку, амфетамин, семь-восемь коктейлей, четыре-пять кружек пива, вино, водку». «Я нормально не спал недели две», – сказал он.

Уотсон признался, что в день убийства бродил по округе и выпивал в пабе, названия которого не помнил. Он пил пиво, курил марихуану и употреблял амфетамин вплоть до момента ареста.

По поводу нападения на Ширин Нур он сказал: «Не знаю. Помню лишь то, как меня ударили по голове поводком-рулеткой для собаки. У меня была большая ссадина на голове, и из носа шла кровь. По-моему, я прыгнул на птицу. У меня разрозненные воспоминания… Помню, что ботинки были в грязи».

Вот что он сказал о других нападениях: «Не помню, но я позвал каких-то ребят и отдал им свое серебряное кольцо с черепом и скрещенными костями».

О Кьяре Леонетти он сказал: «Думаю, она выходила из автобуса, когда я столкнулся с ней. Мы разговаривали и все такое, но я был не в себе. Я решил, что мы займемся любовью. Она стала перелезать через забор, но либо сама упала, либо я ее стащил. Не помню. Мы бежали между деревьями, а затем она ударила меня камнем по голове».

Он засмеялся и продолжил: «Помню, что у меня руки и джинсы были в крови. Я ударил ее камнем, и она, кажется, что-то начала лепетать. Она сказала что-то о ВИЧ. Да, она сказала: “У меня ВИЧ”. Не знаю, я был пьян, но холоден и расслаблен». Он снова засмеялся и сказал: «Помню, как я пришел домой, разделся и лег спать».

Его рассказ, явно сильно искаженный, дал мне представление о том, что, вероятно, произошло. Похоже, он «отрепетировал» свое нападение ранее тем же днем, прежде чем встретить Кьяру. Она столкнулась с этой человеческой бомбой замедленного действия, ни о чем не подозревая и имея слишком мало времени на то, чтобы среагировать. На той пустынной лесной тропе она, без сомнения, сопротивлялась его домогательствам. Девушка отчаянно пыталась отбиться от него, но он неосознанно готовился к этому нападению несколько дней. Уотсон чувствовал себя отверженным и униженным, и его совсем не сдерживала совесть, судя по полному отсутствию эмпатии.

Мне пришлось спросить об изнасиловании, и он, вопреки здравому смыслу, попытался все выставить как половой акт по обоюдному согласию. «Не знаю, насколько это было хорошо, потому что я был не в себе, – сказал он. – Помню, что я целовал ее, и мы, вероятно, упали».

С ужасающим преуменьшением Уотсон сказал, что, «вероятно», засунул пальцы ей во влагалище.

Несмотря на искажение некоторых фактов, все сказанное им в целом совпадало с тем, что на самом деле произошло, однако преуменьшение зверского поведения многое говорило о нем.

Но что насчет неуклюжей попытки спрятать тело?

«Когда это случилось, я пошел в паб в Бексли, – сказал он. – Помню, я достал немного крэка».

Затем он вернулся на то место, где «произошло то, что произошло».

«Я хотел посмотреть, была ли она все еще там, поэтому вернулся, – сказал Уотсон. – Я уверен, что пытался вдуть воздух ей в легкие. Помню, как закидал ее листьями и ветками. Не знаю, была ли у нее стопа. Не помню, что я сказал об этом полиции».

По словам преступника, когда его арестовали в Суонли через два дня, он многое сказал полиции, в том числе признался, что «был не в себе».

В ответ на свидетельские показания против него он сказал: «Я видел ее фотографии. Мне жаль бедняжку. Я многого не помню.

То, что произошло, ужасно, но я не чувствую ни боли, ни сожаления. Я не думаю об этом и не испытываю никаких эмоций.

К сожалению, мне не хочется плакать.

В целом мне плевать.

У меня все нормально. Я ничего не чувствую к той девушке. Мое сердце не обливается кровью. Мой сокамерник тоже отбывает срок за убийство. У него бывают бэкфлеши[21], но я сплю нормально».

Сидя там, я думал о нацистском военном преступнике Адольфе Эйхмане и о том, как писательница Ханна Арендт использовала фразу «банальность зла», чтобы описать его поведение на суде. Имела ли она в виду именно это?

«У меня обрывочные воспоминания, – сказал Уотсон во время опроса. – Я испытываю смешанные чувства.

Как смотреть родителям в глаза?

Что я делаю здесь с этими животными?»

Однако затем он сказал, что испытывает уважение к заключенным: «Другие парни такие же, как я… Больше не приходится врать… Мне не нужно пытаться казаться лучше».

Психиатрическая экспертиза не показала ничего особенного, за исключением того, что Уотсон якобы слышал голос, который называл его слабаком и тупицей. Он был еле различимым, и, вероятно, это были псевдогаллюцинации, но доказательств истинного психоза мы не получили.

При психозе происходит потеря связи с реальностью, часто в форме бреда, например преследования (ощущение, что тело контролируется внешней силой и мысли транслируются за пределы головы). Это расстройство может сопровождаться истинными галлюцинациями, которые иногда представляют собой команды.

Психоз может возникнуть у молодых людей, не имевших в детстве проблем с развитием, однако в случае Уотсона было ясно, что в младшем возрасте у него наблюдались признаки расстройства поведения: постоянная ложь, импульсивность, неспособность учиться на собственном опыте. Такое поведение соответствовало тому, что мы называем «антисоциальное расстройство личности».

Как человек становится антисоциальным? Это предмет масштабных исследований. Антисоциальное расстройство личности (АРЛ) не является врожденным и объясняется воспитанием или опытом, полученным в детстве. Для постановки диагноза необходимо доказать проявление расстройства поведения до 15 лет, а также привести примеры незаконных поступков, импульсивности, безрассудства и безответственности во взрослом возрасте. Согласно исследованию Джереми Койда, АРЛ встречается у двух третей заключенных мужского пола [19]. Среди людей с этим заболеванием есть те, кто имеет более серьезные нарушения и соответствует критериям психопатии (или набирает много баллов в тесте на психопатию). Именно в этой группе появляется множество свидетельств наследования определенных биологических признаков.

Джеймс Блэр, американский исследователь из Национального института психического здоровья, предположил, что нейробиология объясняет недостаточное «моральное развитие» психопатов [20]. Исследования показывают, что миндалевидное тело, часть мозга в глубине височной доли, отвечает за обработку воспоминаний, принятие решений и проявление таких эмоций, как отвращение, страх, тревожность и агрессия. У психопатов миндалевидное тело не может посылать правильные сигналы структурам мозга в вентромедиальной префронтальной коре, ответственным за принятие решений. Однако это не объясняет все, и нам нужно понять, как жизненный опыт может связывать мозг и поведение.

Если человек вроде Уотсона, который с рождения был жестким и неэмоциональным, подвергается травле, не может влиться в коллектив и имеет низкую самооценку, он вполне может стать психопатом. Я помню мальчика из нашей школы, которому очень нравилось пугать младших детей, отрывая лапки комарам-долгоножкам. Неудивительно, что он любил ввязываться в драки и позднее был исключен из школы за то, что угрожал пожилому учителю математики теннисной ракеткой. Не знаю, что произошло с ним потом, но его более поздний опыт, несомненно, сыграл решающую роль. Надеюсь, он не попал в колонию для несовершеннолетних. Проделки Уотсона с голубями и крысами указывали на то, что взрослый преступник не был продуктом одной лишь травли.

Одной из проблем, объединявших Харди и Уотсона, была импотенция. Во втором случае о ней свидетельствовал рассказ преступника и результаты судебно-медицинской экспертизы. Половое бессилие Харди точно было вызвано диабетом, а причиной импотенции Уотсона, вероятно, было злоупотребление алкоголем и наркотиками. Убийства, совершенные обоими преступниками, имели сексуальный подтекст, но не включали в себя изнасилование в том виде, в котором оно определено законом.

Много лет спустя я проводил психиатрическую экспертизу семьянина из среднего класса, чьи сексуальные девиации постепенно усугублялись. Все началось с безвредных фетишей, таких как сигаретная объектофилия (порнография или сексуальная активность, неотъемлемой частью которых являются сигареты), которые затем переросли в экстремальный садомазохизм, триолизм (секс втроем) и кандаулезизм (мазохистское удовольствие от измены со стороны партнера). Позднее его много месяцев мучили навязчивые фантазии об убийстве, отчасти навеянные фильмом ужасов «Хостел». Однажды утром он проснулся и, вместо того чтобы ехать в офис, заплатил проститутке и практически обезглавил ее ножом без какой-либо сексуальной активности. В данном случае убийство само по себе стало парафилией под названием «гомицидофилия». Это крайняя форма сексуальных девиаций.

Вердикт: виновен в убийстве, пожизненное заключение. Минимальный срок отбывания наказания – 26 лет.

Когда я ушел осмысливать нашу беседу и писать отчет, то решил обратиться за помощью к коллегам. Во-первых, я предложил стороне защиты проинструктировать клинического психолога. Эксперты этого профиля не имеют медицинского образования, но проходят тщательную шестилетнюю подготовку, часто включающую обучение в докторантуре. Мы тесно сотрудничаем с ними, поскольку они помогают нам взглянуть на ситуацию под другим углом. Эти специалисты применяют размеренную модель расстройств личности относительно психологических и поведенческих нарушений, а не категорический, или медицинский, диагностический подход, типичный для психиатров. Клинические психологи активнее используют структурные опросники, стандартизованные тесты и шкалы оценки и проходят специальную подготовку по разговорной психотерапии, необходимой при проведении расследования.

Коллега Йен Хантер, который состоял в моей команде по наблюдению за пациентами из Камдена, был проинструктирован юристами и провел серию тестов в течение двух опросов. Хотя первый пришлось прервать, потому что Уотсон стал агрессивным, ко второму он успокоился и смог пройти базовое когнитивное тестирование, которое позволило определить его IQ и оценить память. Коэффициент интеллекта Уотсона был чуть меньше 80. Если учесть, что средний результат – это 100, он не отличался большим умом, но формально не считался умственно отсталым.

Йен также дал Уотсону многоосевой клинический опросник Миллона, подробную анкету из 195 пунктов, предназначенную для определения черт характера и клинических синдромов. Пациент также прошел тест на психопатию, чтобы мы могли провести количественную оценку черт, выявленных мной во время опроса.

Оценочный лист психопатии представляет различные факторы, которые группируются как «элементы оценки». Первый фактор включает эгоистичное, бессердечное и безжалостное использование других и такие качества, как поверхностное обаяние, манипулятивность, отсутствие эмпатии. Второй охватывает нестабильный, антисоциальный и социально девиантный образ жизни и определяется такими показателями, как криминальная универсальность[22], импульсивность, безответственность, плохой контроль поведения и подростковая преступность.

Специалисты, проводящие тесты, проходят двухдневный курс обучения, чтобы повысить так называемую межэкспертную надежность.

Йен подсчитал результаты, и я не удивился, узнав, что опросник Миллона подтвердил антисоциальное расстройство личности. Результат теста на психопатию тоже был высоким: 25 баллов из возможных 40.

Эти исследования подтвердили наши догадки и позволили лучше разобраться в крайностях человеческого поведения.

Также пришлось обратиться за помощью к коллегам. Я всегда считал неформальную экспертную оценку неотъемлемой частью своей практики, а сейчас она является обязательной составляющей профессиональной аттестации каждого врача. В нерабочее время, когда суматоха в коридоре утихла, я просмотрел документы и фотографии с места преступления и показал их надежному коллеге из соседнего кабинета. На мой взгляд, очень важно обсуждать свои идеи с другими профессионалами этой области. Судебные психиатры, которые пытаются работать изолированно, лишают себя возможности не только проверить свои гипотезы о диагнозе, но и ослабить эмоциональное напряжение, связанное со сложными делами. Мы с Биллом Хикоком бок о бок развивали навыки в судебной психиатрии и, по мере того как оба стали браться за более сложные дела, обменивались идеями, прежде чем изложить что-то на бумаге. Я написал отчет об Уотсоне за пару выходных, и мы с Йеном представили это дело на пятничной встрече, на которой обычно обсуждали с коллегами интересные и сложные дела, а также свои исследовательские статьи. Это давало нам возможность окончательно проверить правильность выводов, прежде чем провести финальную правку очень важного раздела «Заключение».

Тщательная подготовка необходима, чтобы устранить все слабые места. Из своего негативного опыта я усвоил, что каждое написанное слово будет тщательно проверяться дотошными адвокатами и через несколько месяцев меня, возможно, вызовут на перекрестный допрос в Олд-Бейли по делу об убийстве.

В моем отчете, занявшем 20 страниц, говорилось об опросе и всех проведенных тестах. Я привел слова преступника – подтвержденные другими – о том, как он прибегал к постоянной лжи, чтобы повысить самооценку, увеличить свои достижения и создать ложную личность. Он вполне открыто сказал, что лгал о вещах, которые ему хотелось бы иметь в реальности. Эта форма поведения называется псевдологией, патологической ложью или синдромом Уолтера Митти (в честь героя классического рассказа Джеймса Тёрбера).

Патологическая ложь предполагает сочинение фантастических историй, которое сначала выполняет инструментальную функцию в виде получения преимуществ или повышения престижа. В более тяжелой форме псевдология может превратиться в бунт фантазии: человек начинает обманывать сам себя, а не только других людей.

Уотсон был одиночкой. В детстве он испытывал постоянную злость, подвергался травле и унижениям в школе, как, в принципе, и во взрослом возрасте. У него была хронически низкая самооценка и паранойя, и он создал ложное «я», чтобы выживать в социуме. Вероятно, он был черствым и неэмоциональным, что подтверждают хобби в виде коллекционирования черепов и оружия, а также истязания животных. Потеря работы, расставание с девушкой, злоупотребление наркотиками и попытки семьи и психотерапевта бороться с его ложью, казалось, подтолкнули Уотсона к краю пропасти.

Инцидент с эксгибиционизмом и сообщения его сестры о фотографиях проституток в непристойных позах, найденных в комнате преступника, свидетельствуют об усилении эротических фантазий и девиантного сексуального поведения. Однако доказательства этому появились только много лет спустя.

Поскольку Уотсон был безразличен к чувствам других людей, постоянно проявлял безответственность, не мог поддерживать длительные отношения и был нетерпим к разочарованиям, его случай явно соответствовал критериям расстройства личности с преимущественно антисоциальными особенностями.

Неуместный и глупый смех при описании преступления вкупе с отсутствием раскаяния и бессердечными комментариями о жертве свидетельствовали о психопатии, что подтвердил оценочный лист.

Если в случае Уотсона место преступления говорило о спонтанном и неорганизованном убийстве, то злодеяния Харди были спланированными и организованными. Два этих дела хорошо иллюстрируют два типа «убийств на почве сексуального садизма», описанных Роном Хейзелвудом и Джоном Дугласом из ФБР. Они провели серию детальных опросов 36 осужденных убийц, совершивших преступления на сексуальной почве, включая Теда Банди и Эдмунда Кемпера. Первого позднее казнили, после того как признали виновным в совершении нескольких преступлений, хотя на самом деле он был связан более чем с 30 убийствами. Кемпер, серийный убийца и некрофил, провел несколько лет в заключении, а затем был освобожден по решению психиатров. После выхода из тюрьмы он продолжил убивать.

Места спланированных и неорганизованных преступлений отличаются. Организованный убийца, например Харди, все планирует и контролирует, и это позднее находит отражение в том, что обнаружит полиция. Он часто применяет вербальный подход к жертвам и имеет интеллект выше среднего. Инженер Харди явно заманивал жертв в свою квартиру. Неорганизованные убийцы, такие как Уотсон, напротив, совершают преступление сгоряча, ничего не планируя и не обдумывая. Для умерщвления жертвы они используют подручные предметы, например кирпич. Неорганизованные убийцы обычно менее умны и социально некомпетентны.

Как бы то ни было, классификация преступлений, принятая в ФБР, не интересовала Олд-Бейли. По нашему с Йеном мнению, у нас было достаточно доказательств, чтобы предположить, что психическое состояние Уотсона в момент убийства соответствовало критериям отклонения от нормы, а именно антисоциальному расстройству личности с психопатическими чертами. Судье и присяжным предстояло решить, означало ли это отклонение ограниченную вменяемость. Позднее закон изменился и на эксперта была возложена большая ответственность в плане вынесения приговора. Специалисты могут выражать свое мнение, но окончательное решение должны принимать присяжные.

Я представил свой отчет адвокатам. Поскольку это было уголовное, а не хорошо оплачиваемое гражданское дело, никаких досудебных встреч с юристами не было и мы не пили чай с печеньем в их шикарных кабинетах. Обсуждение ограничилось часом приглушенных разговоров за круглым столом в зале с высоким куполообразным потолком с изображениями «Блица»[23]. Этот зал находился в старой части здания Олд-Бейли, построенной в 1907 году.

Олд-Бейли, или Центральный уголовный суд, основан на истории и авторитете в равной мере. Он построен на месте печально известной Ньюгейтской тюрьмы. Даже более новая пристройка 1973 года возведена из твердого каррарского мрамора, а ее перила сделаны в виде перевернутых медных мечей правосудия. В 18 залах судебных заседаний слушается более 150 дел об убийствах и других громких уголовных преступлений в год.

Мы с Йеном прекрасно понимали, что психиатрическая защита, скорее всего, обречена на провал. Присяжные в Олд-Бейли, находясь под впечатлением от своего окружения, будут упирать на развращенность преступления. Но, на мой взгляд, когда психическое расстройство очевидно, защитники и их клиент должны сами решать, нужно ли сообщать об этом суду. Я не раз выступал за ограниченную вменяемость. И это частично объясняется тем, что, если психиатр пытается действовать как судья и присяжные и ставит на подсудимом крест, последний может обвинить защитников в том, что они не предоставили ему возможности доказать свою невменяемость, даже если шансы на успех были малы. Если подсудимый, прислушавшись к совету, признал себя виновным, он может позднее пожалеть об этом решении, потому что за решеткой будет много времени, чтобы все обдумать. Позднее он может обратиться в апелляционный суд и заявить, что показания эксперта-психиатра лишили его справедливого судебного разбирательства. Это происходило со многими моими коллегами.

Короче говоря, задача заключалась в том, чтобы достоверно сообщить об обнаруженных психических отклонениях. Когда Уотсон решил сделать ставку на то, чтобы получить срок за непреднамеренное, а не пожизненное лишение свободы за умышленное убийство, его предупредили, что минимальное время отбывания наказания увеличится на годы, если в судебном разбирательстве примет участие семья жертвы. Как бы то ни было, он с нетерпением ждал суда. Мой наставник и один из пионеров судебной психиатрии Пол Боуден после многих лет работы в Олд-Бейли сказал, что подсудимые часто получали меньший срок, если начинали плакать и признавали себя виновными. Демонстрация психопатии в суде – это верный способ убедить судью, что вы представляете угрозу для общества, и это впечатление влияет на суровость наказания.

На мой взгляд, судебные процессы по делам об убийствах являются формой катарсического[24] социального театра. Преступник на скамье подсудимых, семья жертвы на своих местах в зале. Версия обвинения изложена, после того как все допустимые доказательства были озвучены. Является ли театр суда с его мантиями и париками способом как-то упорядочить дела, связанные с хаосом и жестокостью? Помогает ли это близким жертвы или только усиливает их горе? Я часто задаюсь этими вопросами.

В том деле со стороны защиты свидетельствовали только мы с Йеном, поскольку доказательства виновности подсудимого в убийстве были неоспоримыми. Присяжным предстояло ответить не на вопрос «кто», а на вопрос «почему». Королевская прокурорская служба наняла одного из своих любимых психиатров, чтобы опровергать наши аргументы. Этот специалист вел себя очень уверенно в суде, но у него была раздражающая привычка обращаться к присяжным так, словно он прокурор, а не беспристрастный эксперт.

Мы с Йеном давали показания последними, после того как сторона обвинения представила все доказательства. Прямо перед обеденным перерывом я занял место, предназначенное для дачи свидетельских показаний, и принес присягу.

Сначала был основной допрос в виде простых вопросов со стороны адвоката. Затем мне пришлось настроиться на перекрестный допрос со стороны обвинения. Противостоящий мне эксперт подбрасывал прокурору сложные вопросы на стикерах. С годами я научился предугадывать вероятные проблемы, когда писал отчеты, однако дача показаний – это всегда напряженная и сложная задача. Это чем-то похоже на устный экзамен в медицинской школе, когда на кону стоит отдых в каникулы (если студент не сдает устный экзамен, ему приходится зубрить все лето, чтобы подготовиться к пересдаче в сентябре).

– Доктор, вы говорите, что на момент совершения преступления у подсудимого наблюдались ментальные отклонения?

– Да, все верно.

– Доктор, могу ли я попросить вас помочь нам? Что такое разум и что конкретно вы имеете в виду, говоря «ментальные отклонения»? Можете ли вы объяснить это присяжным?

Однажды я съежился, наблюдая за экспертом, который не мог ответить, что этот термин появился в 1960 году во время судебного разбирательства по делу Р. против Бирна. Как и Уотсон, Бирн убил молодую женщину и изуродовал ее труп, и у него на протяжении долгого времени проявлялись «жестокие желания». Апелляционный суд постановил, что разум следует понимать как все аспекты умственной деятельности. Это не только восприятие физических действий, но и способность формировать рациональные суждения о том, что правильно, а что нет. Разум также включает в себя способность проявлять силу воли, чтобы действовать в соответствии со здравым смыслом. Судьи апелляционного суда запутанно сказали, что разум с ментальными отклонениями должен отличаться от обычного в такой степени, чтобы вменяемый человек расценил это как несоответствие норме.

С другой стороны, разум, согласно психиатрическому определению, располагается внутри физической и химической структуры мозга. Функции разума включают восприятие (зрение, слух и обоняние, например), обработку чувств и эмоций, сознание, язык, память и рассуждение. Он позволяет нам воображать, узнавать и понимать, а также хранит убеждения, взгляды и надежды. Благодаря ему мы способны к рациональному мышлению. Это сложные вопросы, но психиатр, высказывающий мнение о разуме убийцы, который не может на них ответить, вызовет у судьи или присяжных сомнения в своей компетентности. Это может показаться странным, но это так.

На юридической арене судебная психиатрия предполагает сопоставление современных психиатрических концепций с размытыми и зачастую устаревшими юридическими определениями. Это сложное интеллектуальное упражнение для любого эксперта, особенно в такой неточной науке, как психиатрия. Как однажды сказал Найджел Истман, профессор судебной психиатрии в Больнице святого Георгия, это похоже на игру в крикет регбийным мячом [21].

Мою дачу показаний пришлось прервать из-за начала обеденного перерыва. К судьям в Олд-Бейли обращаются «милорд», поскольку, хотя они являются окружными судьями, эти представители власти носят почетное звание судей Высокого суда и имеют титул лорда. Судья весьма сурово напомнил мне, что я не должен обсуждать свои показания с кем-либо во время перерыва, поскольку нахожусь под присягой. Не могло быть и речи о том, чтобы адвокаты подсказали что-либо эксперту. Таким образом, хотя меня манили суши-бары и бистро рядом со зданием суда, я предпочел перекусить крошечным бутербродом с сыром в столовой на третьем этаже. У меня была возможность перечитать свой отчет и подготовиться к вероятным вопросам, многие из которых должны были поставить под сомнение мою компетентность и анализ доказательств.

Как только я закончил давать показания, эксперт Королевской прокурорской службы произнес последнее слово в качестве «опровержения» психиатрической защиты. В США прокуроры могут привести специалиста, который будет оспаривать любые попытки психиатра оградить подсудимого от смертной казни. Это порождает этические проблемы, с которыми, к счастью, мне не приходится сталкиваться.

Эксперт Королевской прокурорской службы избрал хитроумную тактику. Он не оспаривал большинство пунктов нашего отчета. Однако, согласившись с диагнозом, специалист заявил, что если сексуальное удовлетворение считать частью преступления, то присяжные должны считать поведение подсудимого целенаправленным и ни в коем случае не смягчать наказание, несмотря на его психическое состояние. Эта хитрая уловка позволила эксперту Королевской прокурорской службы не оспаривать наш тщательно взвешенный диагноз. Она также дала ему возможность избежать главного вопроса, а именно: объясняло ли психическое состояние подсудимого совершенное им убийство?

Вторая часть судебного заседания, на которой решалось, имелись ли основания для смягчения наказания, поднимала не медицинские, а этические вопросы. Я всегда избегал выражать мнение об ответственности и высказывался на этот счет только тогда, когда меня жестко подталкивал к этому судья. Даже в этом случае я говорил, что присяжные должны принять решение самостоятельно: «Милорд, я бы сказал, что психические отклонения могут влиять на вменяемость, но на вопрос о том, повлияли ли они на вменяемость подсудимого в момент совершения преступления, отвечать не мне, а суду, то есть вам и присяжным заседателям».

Уотсона признали виновным в убийстве. Решение было единогласным. Нам включили видеозапись с опроса, где он разрыдался. Учитывая то, что сказал преступник, мы все согласились, что он плакал из-за жалости к себе, а не к жертве. Приговор: пожизненное лишение свободы с минимальным сроком отбывания наказания 25 лет.

Во время повторного рассмотрения нескольких нераскрытых дел много лет спустя Уотсона признали виновным в двух сексуальных нападениях и одном особенно агрессивном изнасиловании. Это случилось до того, как он совершил последнее изнасилование и убийство. Мне это казалось вполне логичным, поскольку такая внезапная эскалация девиаций вплоть до убийства на сексуальной почве казалась чрезмерной.

Задав Уотсону последний вопрос во время первичной экспертизы, я задумался о его содержании в Белмарше. Режим был максимально строгим, и это значило, что преступника 20 часов в сутки держали в одиночной камере ради его собственной безопасности, еду доставляли на подносе, дневного света не было. Прогулки во дворе он совершал в полном одиночестве, полости тела досматривали до и после каждого свидания, телефонные звонки были ограничены, алкоголь и наркотики запрещены, и еда к тому же была омерзительной. Я спросил, как он переносит все это. Он улыбнулся и сказал: «Нормально, док. Здесь тепло, и я чувствую себя в безопасности. Мне наконец кажется, что я в правильном месте».

Суд над Уотсоном завершился в 2004 году, но мне пришлось ждать до 2005 года, чтобы прочитать опубликованные материалы расследования дела Харди. Эта неизбежная задержка лишала меня возможности наслаждаться солнечными днями до вердикта.

Когда данные наконец были обнародованы, я не пришел на пресс-конференцию – это было бы уже слишком. Одним ясным утром, проезжая по Масуэлл-Хилл, по радио прозвучала новость: «Психиатры реабилитированы в ходе расследования дела Кэмденского потрошителя».

Во время расследования выяснилось, что Харди не могли дольше держать в психиатрической больнице в соответствии с законом «О психическом здоровье» и тем, что врачам было известно о нем на момент выписки. Первоначальное обвинение в убийстве в январе 2002 года было снято, поэтому два психиатра, которые встречались с ним в тюрьме Пентонвиль, поступили правильно, направив его в психиатрическую больницу из здания суда. Это решение было принято на основании того, что он совершил порчу имущества в состоянии тяжелого алкогольного опьянения, и, поскольку у него было биполярное расстройство, лечение в психиатрической больнице казалось лучшим вариантом, чем выход на свободу прямо из тюрьмы.

Поступив в клинику, он не оказывал сопротивления врачам: принимал литий от биполярного расстройства и согласился обратиться в общество помощи алкоголикам и наркоманам, чтобы начать бороться с пьянством. Он пробыл в больнице несколько месяцев, и его поведение не вызывало беспокойства. Основания для дальнейшего пребывания в больнице были тщательно проанализированы независимой комиссией. Ей пришлось решать, «необходимо ли его дальнейшее нахождение в больнице для сохранения здоровья и безопасности пациента» и (или) «защиты других людей», поскольку лечение «не могло быть проведено, если он не содержался в больнице в соответствии с этими критериями».

Поскольку бремя тестов легло на больницу и Харди дал согласие на амбулаторное лечение и последующее наблюдение, оснований удерживать его в учреждении не было. Межведомственное соглашение по защите общественности на тот момент было принято совсем недавно, а совершенное преступление было недостаточно серьезным, чтобы пациенту грозила комиссия (перед ней предстают лица, совершившие тяжкие преступления).

Значительное беспокойство больничного персонала, работавшего с Харди, объяснялось тем, что смерть Роуз Уайт произошла при невыясненных обстоятельствах, и тем, что мужчина был ненадежным, склонным к манипуляции и неэмоциональным. Иными словами, людям было неприятно находиться рядом с ним, но, разумеется, этого недостаточно, чтобы принудительно держать человека в больнице.

В ходе расследования не было найдено доказательств врачебной ошибки и свидетельств того, что биполярное расстройство объясняло убийства. Эксперты пришли к выводу, что дальнейшее пребывание Харди в больнице в соответствии с законом «О психическом здоровье» не снизило бы риск совершения им убийств. Председатель комиссии по расследованию Роберт Робинсон признал, что это не утешало людей, желавших удостовериться в том, что подобные события не повторятся в будущем.

Разумеется, теперь нам известно, что Харди на самом деле был хладнокровным сексуальным садистом и, вероятно, попал в Психиатрическую больницу святого Луки в промежутке между первым и вторым убийствами. У него не было поверхностного очарования психопатического убийцы вроде Эндрю Кьюненена или Теда Банди. Однако его ненадежный и манипулятивный характер означал, что стандартный психиатрический опрос не мог раскрыть все карты. Единственный способ поставить правильный диагноз заключался в том, чтобы система правосудия корректно идентифицировала его поведение. Иными словами, серийные убийцы не признаются в преступлениях, пока их не поймают.

В то время велись споры о том, поддаются ли психопаты лечению даже при условии постановки правильного диагноза. Закон «О психическом здоровье» был изменен в 2007 году, чтобы стимулировать стационарную терапию менее опасных расстройств личности. Однако больничные отделения для лечения людей с опасными и тяжелыми расстройствами личности впоследствии были закрыты, поскольку как минимум половина психопатов отказывалась от лечения и не хотела никакого прогресса. Разумеется, такие люди умеют притворяться и проявлять псевдокооперацию. В последние годы пациентов из этой группы снова перевели в тюрьмы строгого режима, такие как Уайтмур.

Во многом была виновата неточная и небрежная судебно-медицинская экспертиза. Если бы ее провели правильно, Харди приговорили бы к пожизненному лишению свободы с минимальным сроком отбывания наказания 15 лет. В таком случае он не совершил бы еще два убийства позднее в том же году. Я же испытал облегчение после практически трех лет жизни в напряжении. Теперь можно было двигаться дальше, однако Харди оставил неизгладимый след в моей карьере. С тех пор в случае каждого пациента я стал думать о худшем сценарии. И необходимость предвидеть все возможные исходы означала, что вопрос «Что обо мне скажут в случае расследования убийства?» стал возникать у меня в голове, когда я обдумывал определенный план действий.

Скорее всего, Харди направил свое негодование, женоненавистничество и диабетическую импотенцию в сексуальный садизм, унижение и насильственные преступления. Убийство и избавление от тела были частью извращенной садистской потребности контролировать жизнь и смерть. Депрессия и биполярное расстройство не являлись основной проблемой, и, как бы то ни было, предположение об обострении психического заболевания было упреждено его признанием в трех убийствах.

Однако психиатрические диагнозы и типология мест преступления – это лишь описания внутреннего мира и жестоких поступков пациентов. Несмотря на прогресс в нейробиологии, судебной психиатрии и криминологии, нам всегда будет трудно разбираться в страшных преступлениях вроде тех, что совершил Харди. В последнее время все больше мужчин стараются избежать наказания за убийство, утверждая, что смерть наступила, когда во время жесткого секса что-то пошло не так. Однако человек не может дать согласия на собственную смерть. Харди выдвинул неправдоподобную версию о том, что его жертвы задохнулись под весом его тела, когда он заснул. Нам оставалось только размышлять о его мотивации и поведении. Скорее всего, он унесет все детали произошедшего с собой в могилу.

Психотические убийства

Дело Дэниела Джозефа

5

По предплечью женщины тела струйка темно-красной венозной крови и впитывалась в стерильный белый бинт. Рукой в хирургической перчатке я промокнул еще немного крови и продолжил накладывать на кожу непрерывный шов иглой с шелковой нитью. Пациентка по имени Шерил нанесла себе бритвой два длинных пореза вдоль левого предплечья. Раны с четкими краями были глубокими: бритва рассекла даже желтый слой подкожного жира.

Был 1998 год, и мы находились в отделении посткризисного восстановления в Бетлемской королевской больнице. Там содержали пациентов, которые неоднократно прибегали к самоповреждению и нередко имели диагноз «пограничное расстройство личности». С большинством больных жестоко обращались в детстве. В отделении, созданном доктором Майклом Кроу и медсестрой Джейн Банкларк, применялся новый подход: вместо того чтобы физически предотвращать повторяющиеся несуицидальные эпизоды самоповреждения, персонал больницы стремился повышать самоконтроль пациентов [22]. Это означало, что, в отличие от традиционных психиатрических больниц, в том отделении от больных не прятали острые предметы и они не рассматривались как контрабанда. У пациентов был доступ к стерильным бритвенным лезвиям (а в одном случае даже к едкой кислоте), поэтому младшим психиатрам часто приходилось зашивать раны. Любой врач на ночном дежурстве должен был решать все медицинские или психиатрические проблемы. В этом отношении мой опыт работы в отделении неотложной помощи оказался более полезным, чем зачаточные навыки в психиатрии.

Нас просили не поощрять самоповреждения, но и не наказывать за это. Иными словами, мы не могли утешать пациентов и привлекать к их поведению положительное внимание, но в то же время нам нельзя было быть жесткими или снисходительными. Это связано с тем, что мотивы для самоповреждения сложны: пролитие крови, ощущение боли, желание наказать себя и вызвать реакцию окружающих могут оказывать стимулирующее действие. Нам требовалось применять к пациентам правильный подход: вести себя спокойно и нейтрально, но при этом устранять причиненный вред.

Я набрал еще пять миллилитров лидокаина и предупредил Шерил, что она ощутит укол, когда введу местный анестетик в область второй раны. Я подождал, когда обезболивающее подействует, а затем в спокойной атмосфере наложил восемь швов на вторую рану и промокнул кровь. Медсестра помогла мне, распылив на порез антисептик и использовав стерильную повязку. Шерил улыбнулась и поблагодарила меня за то, что я наложил ей швы. Я изо всех сил старался сохранять нейтральное выражение лица. Никаких признаков раздражения. Никаких попыток утешить ее.

Завершив процедуру, я вышел из палаты (дверь в ней не запиралась) и вернулся в автомобиль дежурного врача: полуразвалившийся Nissan с неисправным рычагом переключения передач и полным реанимационным набором, включая дефибриллятор в багажнике.

Ночь была сырая и холодная, поэтому я протер запотевшее лобовое стекло и завел двигатель. Прежде чем выехать, я сделал еще пару звонков, а затем направился по внутренней больничной дороге, не превышая скоростного ограничения 20 км/ч. Лиса пробежала перед машиной, когда я сворачивал на парковку психиатрического отделения с усиленным наблюдением. Там меня ждал последний вызов за ночь. Вокруг была тишина.

Бетлемская психиатрическая больница больше известна как Бедлам. Вы, несомненно, слышали это название. Этот архетип бесчеловечности психиатрических лечебниц послужил основой для «Сумасшедшего дома» Уильяма Хогарта, последней картины из цикла «Похождения повесы». Она, в свою очередь, вдохновила Бориса Карлоффа на создание одноименного фильма 1946 года. В 1998 году больница только что отметила 750-летие. Бетлем был основан в 1247 году и изначально располагался в Бишопсгейте за стенами лондонского Сити, а в XVII веке переехал на Олд-стрит, Мурфилдс. В начале XIX века он был перенесен в Саутуарк, где сейчас располагается Имперский военный музей. Крыло здания в Саутуарке, ставшее первым приютом для душевнобольных преступников, позднее стало отдельным учреждением и было перенесено в Бродмур. Последний переезд Бетлема на более просторную территорию (с открытыми лужайками, фруктовым садом и даже крикетным полем) рядом с Бекенхэмом в Кенте произошел в 1930 году. Позднее он объединился с больницей Модсли и превратился в современную психиатрическую больницу с лучшими кадрами. Отделение судебной медицины стало недавним дополнением. К сожалению, не все изменения были к лучшему. Во время расширения больницы в 1999 году споры и соперничество привели к тому, что от названия «Бетлем», которому было 752 года, отказались в пользу безликого «Южный Лондон». Представьте, что Университет Джонса Хопкинса переименовали в Университет Восточного Балтимора.

Тем не менее печально известное прошлое больницы увековечено в статуях Каиса Гиббера, изображающих «буйство» и «меланхолию». Когда-то они украшали вход в лечебницу, а теперь находятся в больничном музее. Дежурного врача могли вызвать в любую точку на территории учреждения, например в отделение посткризисного восстановления, чтобы оказать помощь пациентам вроде Шерил, или в Национальное отделение лечения психоза, где находились пациенты с плохо поддающейся лечению шизофренией, приехавшие из других уголков страны. Меня также могли вызвать в другие специализированные отделения – например, для осмотра пациентов с проблемами с обучаемостью, фобиями, алкоголизмом (такие реабилитационные отделения давно закрыты, поскольку бюджет на лечение зависимостей сократили), подростковыми трудностями и нарушениями пищевого поведения (в больнице есть интенсивная программа для лечения таких смертельно опасных заболеваний, как анорексия и булимия). Большинство больных могли свободно приходить в больницу и уходить из нее, поскольку представляли бо́льшую опасность для себя, чем для окружающих.

На последний за ночь вызов я приехал отделение Дениз Хилл, построенное в конце 1980-х годов. Там мне нужно было повторно выписать несколько рецептов. Я позвонил, и медсестра открыла двери из тяжелого стекла. В двух коридорах отделения с 24 палатами было удивительно тихо. Всего пара пациентов смотрела ночные телепередачи в общей гостиной. Больные, приговоренные к принудительному лечению с фокусом на реабилитации, обычно ведут себя спокойно и делают все возможное, чтобы продолжить нормальную жизнь (разумеется, если они этого не делают, начинается настоящий бедлам). Той ночью все было спокойно. Деэскалационная зона (часть отделения, где буйных пациентов лечат отдельно) и изолятор были пусты.

Я потратил пару минут, заполняя две карты и сверяя медицинские записи, чтобы перепроверить план лечения. Карты пациентов представляли собой заполненные от руки листы бумаги, хранящиеся в скоросшивателе с арочным зажимом. На страницах с красными уголками содержалась информация о пребывании в стационаре, а с синими – об амбулаторном лечении. У преступников карты обычно были толстыми, но хорошо организованными. В них детально описывались медицинская история пациента и анализ самого серьезного преступления, из-за которого произошла госпитализация. Именно строгий подход к оценке психического состояния и привел меня в судебную психиатрию. Меня также привлекали невозмутимые старшие медсестры, которые не теряли самообладания даже с самыми буйными пациентами. Это контрастировало с хаотичной атмосферой психиатрических отделений, где люди проводили короткое время. Там случайная агрессия больного вызывала ненужную панику.

Закончив дела, я вернулся в помещение для дежурных врачей, которое представляло собой комнату с кроватью, кухонным уголком и диваном. По сравнению с ночами в больницах общего профиля в Бетлеме после полуночи обычно было довольно тихо. Если у нас не было буйных пациентов, которым требовалась срочная транквилизация, или больных, нуждавшихся в неотложной медицинской помощи, то дежурный врач даже мог поспать несколько часов.

Я убрал остатки карри. Не успев сходить в столовую, я заказал экстраострый куриный джалфрези из ресторана в соседнем Западном Уикхеме и пожалел об этом. Было очевидно, что на следующий день мне придется расплачиваться за него расстройством желудка.

Долго не получалось заснуть из-за нескольких чашек кофе, которые помогли мне выдержать 15-часовую смену, но в итоге все же удалось задремать.

Я проснулся, вздрогнув. На пейджер пришло сообщение о том, что я должен как можно скорее подойти в отделение с усиленным наблюдением, где содержали преступников. Я решил не пользоваться машиной, а просто накинуть верхнюю одежду и добежать до места.

Почти наступило время, когда я должен был передать смену следующему врачу, заступавшему на дежурство, но тот вызов предназначался мне. Вбежав в дверь, я увидел, что все выглядели очень напряженными, и услышал крики из деэскалационной зоны. Там была низкая скамья, прикрученная к полу медными шурупами, мягкая мебель и телевизор за толстым пуленепробиваемым стеклом. Дежурная медсестра по имени Сильвия сказала, что несколько часов назад к ним поступил пациент из психиатрического отделения интенсивной терапии больницы Модсли в Камбервелле.

На этом этапе подробности преступления были почти неизвестны, но я резюмирую страшные события, позднее описанные в отчете о независимом расследовании. Во вторник, 22 января, примерно в 07:45 18-летний Дэниел Джозеф выбил дверь квартиры своей подруги Карлы Томпсон, ворвался в спальню и вытащил девушку из постели за волосы. Он начал жестоко избивать ее и одновременно громить квартиру. Он бил подругу головой о батарею и дверной косяк, пинал ее голову и наступал на нее. Вовремя этого зверства мужчина пытался поджечь волосы жертвы, но у него ничего не вышло, поэтому он обвязал ее шею веревкой и выволок Карлу из окровавленной квартиры на парковку у дома.

Там он взял палку и разбил окна нескольких автомобилей, а затем бросил кирпич в кухонное окно квартиры, где жила 53-летняя Агнес Эрум. Он проник в квартиру женщины, выволок ее наружу и потащил по ступенькам. Преступник положил ее рядом с Карлой и связал двух женщин за шею, а затем продолжил пинать их и наступать на них, даже когда обе потеряли сознание.

К этому времени на место прибыло несколько полицейских, и Дэниел начал принимать позы кунг-фу перед жертвами. Патрульные распылили слезоточивый газ, но он, похоже, не оказал на Джозефа никакого воздействия. Вызвав подкрепление, полицейские стали приближаться к мужчине, который взобрался на капот автомобиля и бил себя в грудь, как Тарзан, а потом спрыгнул и стал швырять предметы. Офицерам понадобилось более 20 минут, чтобы усмирить его и посадить в полицейский фургон.

Через 21 час Карла Томпсон умерла от более чем 50 различных травм. Агнес Эрум выжила, хотя никто этого не ожидал. К счастью, она ничего не помнила о нападении.

Обычно после убийства арестованный человек проводит ночь в полицейском участке, а утром предстает перед магистратским судом и попадает в тюрьму категории В, где позднее проводится судебно-психиатрическая экспертиза. Однако случай Джозефа был необычным. Сильвия сказала, что мне нужно пойти к нему с группой быстрого реагирования, чтобы ввести быстродействующие транквилизаторы, поскольку пациент был возбужден и действовал вопреки здравому смыслу.

Быстрая транквилизация применяется только в крайних случаях, когда безопасность и здоровье пациента находятся под угрозой. Это как раз был такой момент. Я попросил стандартный набор для быстрой транквилизации, в который входили игла-бабочка, спиртовой тампон, два шприца по 10 миллилитров, несколько ампул диаземульса (похожей на молоко инъекционной формы диазепама, которая больше не применяется в психиатрии) и галоперидола (антипсихотического препарата, который можно вводить либо внутримышечно, либо внутривенно).

Как только набор оказался наготове, мы рассказали о плане действий группе быстрого реагирования, куда входили сотрудники других отделений. Физическое сдерживание имеет дурную славу, и в случае его применения за пациентом необходимо пристально наблюдать, предпочтительно по видеокамерам. Техники предотвращения насилия и агрессии направлены на то, чтобы физически сдержать пациента безопасным, контролируемым и гуманным образом всего на несколько минут, чтобы ввести транквилизатор или переместить в изолятор.

Мы собирались войти, когда две медсестры, наблюдавшие за Джозефом, торопливо вышли и захлопнули за собой дверь. Я заглянул в смотровое окошко и впервые увидел его. Это был очень крепкий мускулистый молодой человек ростом чуть выше 180 сантиметров. Он был очень занят тем, что пытался оторвать одну из деревянных реек от скамейки. Джозеф легко выкрутил тяжелые медные шурупы и начал пытаться разбить небьющееся стекло, защищавшее телевизор. Мы беспокоились, что он может не только причинить вред себе, но также разгромить отделение и напасть на нас.

В этот момент я услышал сирены, и нам сказали, что территориальная группа поддержки, или полиция по охране общественного порядка, прибыла. Выйдя на автостоянку, я увидел три фургона. Пока полицейские надевали экипировку, я поговорил с сержантом, который сказал, что их уже вызывали дважды: сначала в момент ареста, а затем после того, как Джозеф устроил погром в отделении.

За машинами полиции по охране общественного порядка стоял патрульный автомобиль и фургон. Там находились кинолог с собакой и два вооруженных офицера, у каждого из которых был пистолет «Глок» и пистолет-пулемет «Хеклер и Кох» пятой модели. «Он может пройти мимо нас, но не мимо этих двоих», – объяснил сержант, заметив мой настороженный взгляд.

Инцидент явно был серьезным, и я увидел, что на парковку заехал мой начальник. Доктор Дэвид Моттершоу был опытным, решительным и серьезным. Он был родом из Ланкашира и говорил с соответствующим акцентом. По дороге на работу его проинформировали о происходящем, и он присоединился к нам. Врач сказал, что инцидент уже обсудили на более высоком уровне. Поскольку пациент был буйным, его требовалось поместить в психиатрическую больницу со строгим наблюдением, и клиника Бродмур в Беркшире согласилась принять его без обычной длительной процедуры оформления.

Пока я обсуждал ситуацию с доктором Моттершоу, приехала скорая помощь. Сержант территориальной группы поддержки, вооруженный офицер и капитан стали разрабатывать план. Поскольку Джозеф оторвал рейку от скамьи и мог использовать ее в качестве оружия, применять техники предотвращения насилия и агрессии было слишком рискованно. Поэтому было принято решение, что территориальная группа поддержки поможет нам физически сдержать пациента щитами. Мы попытаемся ввести ему седативный препарат и, если получится, подумаем о том, как перевезти его в психиатрическую больницу со строгим наблюдением.

Тем временем Джозеф продолжал громить зону интенсивной терапии, и после некоторого промедления доктор Моттершоу стал проявлять нетерпение. Он сказал сержанту, что полиции нужно действовать как можно скорее, поскольку пациент может совершить самоубийство. Сержант попросил доктора проинформировать его команду о том, чего ожидать, и примерно 30 членов территориальной группы поддержки собрались в ожидании инструктажа. При них были шлемы, забрала, защита для ног и щиты.

Дэвид Моттершоу посмотрел на них и с характерной для него прямолинейностью сказал: «Это рестлер и бодибилдер ростом выше метра восьмидесяти, и он не в себе. Он может подумать, что вы собираетесь убить его. Кроме того, он глухой, поэтому убеждать его вести себя разумно нет смысла. Просто уложите его на землю щитами. Мы введем ему успокоительное и будем думать, как поступить дальше».

Я видел, как глаза офицеров расширились под забралами. Это было не похоже на привычные им беспорядки. Полицейские явно находились не в своей тарелке.

Умение психиатра быстро вводить иглы-бабочки, канюли и внутривенные препараты в нужное место стремительно ухудшается с каждым годом вдали от «настоящей» медицины. Я вдруг понял, что, когда доктор Моттершоу сказал офицерам: «Мы введем ему успокоительное», он имел в виду меня.

После того как всех остальных пациентов увели в палаты, территориальная группа поддержки вошла в распахнутую дверь. До самой двери, за которой находился Джозеф, они шагали, словно строй римлян-легионеров. Медсестра держала ключ наготове и после короткого обратного отсчета отперла замок.

Офицеры ворвались внутрь с высоко поднятыми щитами и крикнули Джозефу, чтобы он лег на пол. Очевидно, они забыли, что сказал им доктор Моттершоу. Как бы то ни было, они, вероятно, напугали его, поэтому он быстро подчинился. После нескольких приглушенных криков офицеры закричали: «Доктор!»

Они имели в виду меня. Я вошел и увидел, что Джозеф лежит на полу и что его мускулистые предплечья закованы за спиной в две пары наручников. Я опустился на колени, чтобы сделать инъекцию. Чтобы ввести седативный препарат внутривенно, кожу нужно продезинфицировать спиртовым тампоном. После этого необходимо найти на предплечье подходящую вену и ввести иглу-бабочку. Затем следует поднять поршень шприца и получить обратный ток крови, чтобы убедиться в правильном расположении иглы. После этого необходимо медленно вводить диаземульс, внимательно наблюдая за частотой дыхания и пульсом.

Диаземульс – это седативный инъекционный препарат, который известен как валиум в привычной форме для перорального приема. Он относится к группе психоактивных веществ под названием «бензодиазепины». При внутривенном введении он вызывает седативный эффект и полубессознательное состояние. Для достижения такого действия пожилым людям необходимо ввести 5–10 миллиграммов, а молодым – чуть больше. Работая в Австралии, я однажды дал более 100 миллиграммов огромному регбисту, у которого случился рецидив биполярного расстройства, спровоцированный употреблением кокаина. Чтобы задержать его на пляже Мэнли и перевезти в больницу, понадобилась конная полиция. Сегодня из соображений безопасности мы используем этот препарат внутримышечно, но в 1990-х годах стандартной практикой было внутривенное применение. После этого я ввел 10 миллиграммов галоперидола (снова внутривенно), чтобы добиться более длительного седативного эффекта и ослабления психотических симптомов, таких как паранойя.

Вскоре Джозеф спокойно заснул, и, пока медсестры следили за его пульсом и частотой дыхания, я вышел на улицу, чтобы побеседовать с доктором Моттершоу и капитаном.

– Как долго он проспит, доктор? – спросил капитан.

– Сложно сказать. Диаземульс будет действовать от сорока минут до часа.

– Что мы будем делать потом?

– Его перевезут в Бродмур.

– Там готовы принять его прямо сейчас?

– Да, у них есть свободная койка. Мы получили разрешение провезти его сразу. Нам нужно доставить пациента туда очень осторожно.

– Ясно, – сказал он. – Пусть его доставят в Бродмур с проблесковыми маячками, но я бы хотел, чтобы территориальная служба поддержки и группа быстрого реагирования оставались рядом на случай, если он проснется.

Мы решили, что мы со старшей медсестрой Джули поедем на автомобиле скорой помощи вместе с Джозефом. С нами будут двое полицейских, а остальные последуют за нами в фургоне.

После того как парамедики поместили Джозефа в автомобиль скорой помощи, на него надели пульсоксиметр[25] и манжету для измерения артериального давления, а затем подключили к монитору для наблюдения за сердечной активностью. Поскольку он мирно спал, на нем не было наручников. Я взял небольшую сумку с дополнительными препаратами и пристегнулся к откидному сиденью. Полицейский автомобиль был во главе колонны, состоявшей из шести транспортных средств: фургона группы быстрого реагирования, автомобиля скорой помощи и машин территориальной группы поддержки. Мы ехали со скоростью 130–140 км/ч, то есть максимально быстро для кареты скорой помощи. Не так давно я ездил в Бродмур на семинар, и мне понадобилось часа полтора, чтобы добраться туда из Бетлема, однако в этот раз мы доехали до места ровно за 40 минут.

По прибытии ворота открылись, и мы заехали на парковку. Парамедики передали еще спящего Джозефа под наблюдение нескольких крепких психиатрических санитаров. У некоторых из них были татуировки, и они выглядели так, словно играли в регбийной команде Бродмура. Они увезли Джозефа в безликое и безопасное приемное отделение, где стояли зафиксированная кровать, прикрученный унитаз и раковина. Там не было никаких острых углов и предметов. Санитары осторожно переложили пациента на кровать и стали наблюдать за его физическим состоянием.

Когда через полтора часа его оформили, бригада скорой помощи согласилась подвезти нас домой, и мы снова поехали по А322 в сторону перекрестка дороги на Бэгшот с М3. Мы чувствовали, как напряжение спадает. Я понял, что моя рубашка промокла от пота, а ноги ломит. Впервые за день я ощутил, что мне холодно. Хуже всего было то, что автомобиль скорой помощи свернул на обочину и остановился, потому что перегруженный двигатель задымился. К счастью, три фургона территориальной группы поддержки ехали той же дорогой, и их водители охотно согласились нас подвезти. Полицейские ели бутерброды и булочки и были в хорошем настроении после успешно выполненного задания. Мы, спасенные, направлялись в Бекенхем, слушая на полицейской частоте об автомобильной погоне на юге Лондона.

Вернувшись в больницу, я направился на пост медсестер, чтобы доложить персоналу о ситуации, а затем пошел в свой кабинет, чтобы подготовить отчет по делу и представить его на пятничном коллективном обсуждении. Мне было сложно сосредоточиться, и, когда позвонили из регистратуры и сказали, что дежурный врач хочет забрать ключи от комнаты отдыха, я взял сумку и направился домой в Камден. Квартира была пуста. Я налил большой бокал красного вина, упал на диван и поздравил себя с тем, что богатое событиями 36-часовое дежурство завершилось без катастроф. Несмотря на это, меня трясло, пока я переваривал события дня и думал о последствиях аномальных психических состояний, за которые мне требовалось взять ответственность.

Уровень адреналина в крови только сейчас начал снижаться, и я понял, что не могу сосредоточиться в достаточной мере, чтобы посмотреть новости. Чувствуя усталость, но не сонливость, я просто рассеянно глядел в окно, погрузившись в свои мысли.

Казалось, доктор Моттершоу был абсолютно спокоен и невозмутим. Смогу ли я когда-нибудь стать таким же уверенным и опытным? Я понятия не имел, что сказать полицейским, но он четко и кратко сообщил им все, что им требовалось знать для выполнения задания. Благодаря этому Джозефа успешно перевезли в самую надежную психиатрическую больницу в стране. Ни персонал, ни пациент не пострадали. Мне предстояло еще многому научиться.

На следующее утро стала постепенно всплывать предыстория дела. Дэниел Джозеф был глухим с рождения. Он прервал обучение и не овладел языком жестов, поэтому у него были серьезные проблемы с общением. Непростая жизненная история и контакты с психиатрическими учреждениями до и после убийства Карлы были подробно изложены в отчете. У пациента диагностировали биполярное расстройство, и все знакомые описывали пациента как огромного, но милого и дружелюбного парня. Он казался добрым великаном, рядом с которым было приятно находиться. Дэниел был одержим идеей стать всемирно известным борцом и с помощью тренировок и диеты привел свое могучее тело в состояние, которое не уступало форме профессионального борца. Недавно у него случился психотический срыв, во время которого его нереалистичные амбиции достигли бредовых размеров и он решил, что сможет излечиться от глухоты, жить среди слышащих людей и стать борцом World Wrestling Federation (WWF).

Однажды вечером он взял сумку с вещами и паспорт на бой WWF на Лондонской арене, надеясь, что сможет поехать в США вместе с борцами. Когда служба безопасности выставила его, молодой человек стал злиться на свою семью, которая якобы помешала ему поехать в Америку. Атмосфера стала накаляться, и Джозеф бросил бордюрный камень в окно родительского дома. Кто-то вызвал полицию, и юношу осмотрел психиатр Питер Хиндли. После этого Дэниела впервые госпитализировали.

Позднее Джозефа подвела плохая координация между психиатрической бригадой и службой помощи глухим. Последующее расследование выявило различные трудности с оказанием психиатрической помощи и поиском специалистов, владеющих языком жестов.

К сожалению, после следующего психотического срыва Джозеф переехал в южный район Лондона, который обслуживала другая психиатрическая больница. Его поместили в общежитие, которое он позднее покинул. Мужчина подружился с Карлой Томпсон, в прошлом злоупотреблявшей алкоголем и наркотиками (возможно, ранее у нее были проблемы с психическим здоровьем). Девушка стала религиозной и пригласила нескольких молодых людей с психическими заболеваниями и наркотической зависимостью поселиться вместе с ней в ее однокомнатной квартире. К сожалению, она убедила Джозефа прекратить принимать лекарства и заменить их молитвами. Теперь было ясно, что эта ошибка имела катастрофические последствия.

Юноша спал на ее диване несколько недель, когда психиатры провели оценку его психического состояния (к сожалению, сурдопереводчик опоздал, потому что ему назвали не тот адрес). Психиатры отметили, что квартира была грязной.

Джозеф недолго пожил в доме у другого друга, а затем спустя день или два вернулся в квартиру Карлы приблизительно в 21:00. Там разгорелся спор о том, не от него ли забеременела молодая женщина. Согласно отчету, это был последний раз, когда пациент и его подруга разговаривали перед инцидентом.

После нападения, когда полицейские наконец уложили Джозефа, на него надели наручники и фиксаторы для лодыжек. Пациента отвезли в полицейский участок Брикстона, где его осмотрел врач и наложил ему на запястья влажную повязку. Джозеф, общавшийся через переводчика, был встревожен и возбужден.

Опытного старшего инспектора Сью Хилл вызвали разобраться с ситуацией. Она сразу поняла, что, несмотря на серьезность его поступка, Джозеф был уязвимым молодым человеком, нуждавшимся в помощи. Позднее Хилл сообщила следователю, что он казался очень напуганным. Было принято решение не допрашивать его и не предъявлять обвинений, а перевезти в больницу как можно скорее. Полицейские стали обзванивать психиатров, пытаясь найти того, кто приедет в участок. В итоге они дозвонились до специалиста из больницы Модсли. В тот момент он направлялся туда по другому вопросу, но согласился приехать в участок. Там эксперт порекомендовал перевезти Джозефа в Модсли для дальнейшей психиатрической экспертизы, сославшись на второй пункт закона «О психическом здоровье». Его поместили в одноместную палату для пациентов с острыми психическими расстройствами, которая находилась в отделении интенсивной психиатрической терапии. Несмотря на все усилия персонала, привыкшего к агрессивному и переменчивому поведению больных, он стал настолько буйным, что пришлось вызывать полицию по охране общественного порядка, чтобы перевезти его в психиатрическую больницу Дениз Хилл, куда я и пришел.

Джозеф был слишком возбужден, чтобы предстать перед Камберуэллским магистратским судом, поэтому специальное заседание было созвано в Бродмуре. Там на пациента быстро подействовали препараты, и после одного небольшого инцидента он снова стал обаятельным и дружелюбным парнем, каким был до нападения. По этому делу было проведено четыре местных и одно полное общественное расследование. Специалисты пришли к выводу, что у него случился рецидив биполярного расстройства, который сопровождался бредом, возбуждением и агрессивным поведением. Расследование выявило недостаток психиатров и проблемы с коммуникацией между разными командами специалистов, что часто случается в делах об убийствах. Был дан ряд рекомендаций, касающихся психического здоровья глухих людей.

Как это было принято в конце 1990-х годов, мы составили отчет, призванный повысить качество услуг. К сожалению, через 20 лет мы столкнулись с закрытием государственных психиатрических больниц, недостатком финансирования и отсутствием коек для кратковременной госпитализации. Итак, несмотря на конфиденциальное расследование убийств и суицидов, совершенных психически нездоровыми людьми, и общее снижение числа подобных преступлений, уровень убийств, совершенных, например, людьми с шизофренией, не уменьшается. Кажется, что многие уроки, вынесенные из этих расследований, были проигнорированы или забыты. Из-за необходимости сокращать стоимость психиатрических услуг большое количество местных психиатрических отделений были закрыты. Это были неохраняемые учреждения, где людям вроде Джозефа помогали в кризисные периоды, но сейчас этот вариант часто недоступен.

6

В психиатрии заболевания делятся на две большие категории: биполярное расстройство, которое раньше называлось маниакальной депрессией, и шизофрению. Это разделение существует с 1899 года, когда оно впервые было введено немецким психиатром Эмилем Крепелином, отцом современной психиатрии.

Как это часто бывает, недавние генетические исследования показали, что эту дихотомию необходимо пересмотреть. И кроме того, существует третья категория под названием шизоаффективное расстройство, находящаяся между первыми двумя. Но, пока результаты исследования переходят в клиническую практику, мы продолжаем выделять биполярное расстройство и шизофрению.

Для мании характерны «скачка идей»[26], сокращение продолжительности сна, эйфория, экзальтация и повышенная общительность. Гораздо позднее я проводил психиатрическую оценку хозяйки паба, находившейся в тюрьме Холлоуэй. У нее была долгая история биполярного расстройства, и она весело пела, когда я вошел в камеру. Во время маниакального эпизода она слишком много выпила и вышла танцевать в сад в нижнем белье, оставив зажженные свечи в своей квартире на первом этаже. Одна из них упала, в результате чего начался пожар, убивший пожилого соседа сверху. Его обугленное тело, сидящее на унитазе, обнаружили пожарные. Моей пациентке предъявили обвинения в поджоге и убийстве. Оказалось, что психиатр, который временно замещал ее врача, диагностировал у нее расстройство личности и прервал прием лития. Как оказалось, эта ошибка имела катастрофические последствия. (Я уже говорил, что психиатры часто не согласны друг с другом?)

Биполярное расстройство обычно не ассоциируется с насилием и совместимо с нормальной профессиональной деятельностью в перерывах между острыми эпизодами. Оно даже стало модным диагнозом, особенно его более мягкая версия, биполярное расстройство второго типа. Однако раздражительность, расторможенность и признаки психоза, например бред, могут привести к опасному для жизни безрассудному поведению или насилию, как это было в случае с Дэниелом Джозефом.

Но что подразумевается под словом «психоз» и как это может привести к убийству? «Психоз» – это общий термин, охватывающий любое серьезное психическое расстройство, при котором мысли, восприятие и эмоции настолько искажаются, что контакт с внешним миром теряется. Психоз наблюдается при шизофрении, однако есть и другие расстройства, которые характеризуются психозом или потерей связи с реальностью. Например, к ним относится бредовое расстройство, короткие психотические эпизоды и психоз, вызванный употреблением наркотиков. Тем не менее именно биполярное расстройство и шизофрения интересуют нас больше всего. Последняя гораздо более распространена среди пациентов-преступников, чем маниакально-депрессивный психоз. На самом деле диагноз «шизофрения» стоит примерно у трех четвертей пациентов психиатрических больниц с усиленным наблюдением.

Как и в случае с биполярным расстройством, большинство людей, страдающих шизофренией, не являются агрессивными. Это относительно распространенное заболевание, которым страдает почти 0,7 % взрослого населения мира. Большинство людей с этим заболеванием скорее рискуют стать жертвами насилия, а не насильниками. Кроме того, у них значительно повышен риск самоубийства. Однако обзор 20 исследований, проведенных Синой Фазелом, показал, что пациенты с психозом в 19 раз чаще совершают суицид, чем психически здоровые люди [23].

В прошлом врачи не могли прийти к единому мнению о последовательной диагностике шизофрении. До начала 1980-х диагноз ставили уже после нескольких дней голосов в голове. Сегодня критерии постановки диагноза «шизофрения» гораздо четче определены. Например, короткий эпизод психоза не считается шизофренией, если у пациента не наблюдались изменения в психическом состоянии как минимум в течение шести месяцев. Однако заболевание может проявляться по-разному. Первые эпизоды обычно случаются в подростковом возрасте и около 20 лет, поэтому эту болезнь называли «раннее слабоумие», прежде чем был введен сбивающий с толку термин «шизофрения». (Сбивающий с толку, потому что это расстройство не предполагает «раскола сознания», однако разум человека действительно может работать совершенно иначе во время острого эпизода.) Это заболевание может либо проявиться внезапно, либо иметь ранние симптомы. С годами социальное функционирование пациента обычно ухудшается, однако некоторые успешно восстанавливаются после психотического приступа.

Шизофрения характеризуется аномальным опытом и поведением, например галлюцинациями, бредом, неорганизованным мышлением, сбивчивой речью, поведенческими нарушениями и негативными симптомами. Пациент считает галлюцинации реальными и, возможно, слышит голоса, комментирующие его действия. В некоторых случаях они дают команды, которым человек подчиняется. Это может иметь страшные последствия, поскольку иногда голоса приказывают совершить убийство. Бред – это фиксированные убеждения, которые не поддаются коррекции и часто сосредоточиваются на темах гонений, чувства собственного величия и религиозности.

Бредовое восприятие – это искаженная интерпретация нормального восприятия (например, мигание поворотника автомобиля может быть интерпретировано как признак включенной программы слежки). Ему может предшествовать бредовое настроение (ощущение беспокойства и того, что что-то не так). Бред, связанный со слежкой, а также угрозой нападения или убийства, может привести к замкнутости и страху или агрессивному поведению и самообороне. Иногда он связан с любовью, ревностью (подробнее об этом позднее) и ошибочной идентификацией (восприятие любимых людей как самозванцев). Бред о слежке или контроле над разумом пугает человека и часто влияет на его поведение – например, провоцирует жаловаться на людей, якобы преследующих его, или носить причудливые защитные головные уборы. Иногда эти убеждения безвредны и могут возникать как вариант психоза, который мы называем бредовым расстройством. Однако подобные идеи часто встречались среди виновных в массовых убийствах в США – например, у Аарона Алексиса, застрелившего 13 человек в Вашингтон-Нейви-Ярд, полагавшего, что за ним следят с помощью сверхнизких частот.

Бред бывает очень страшным: человеку может казаться, что на нем ставят эксперименты или что из него извлекают внутренние органы. Есть пациенты, которым кажется, что их сводит с ума газовый свет (этот бред основан на киноадаптации пьесы Патрика Гамильтона «Газовый свет»). Члены семьи с одинаковыми по содержанию бредовыми идеями могут «подпитывать» друг друга, что приводит к folie à deux, «психозу у двоих». Люди также могут делиться своим бредом в онлайн-сообществах, что приводит к folie à plusieurs, «групповому бреду». Однажды в Национальное отделение лечения психоза поступила молодая женщина, которую мать-психопатка убедила в том, что ее органы гниют. В разлуке с матерью бред быстро прошел, и врачам сразу стало понятно, кто из них действительно нуждался в лечении.

Причудливый бред и разнообразные галлюцинаторные феномены психоза часто проявляются вместе, в результате чего человек оказывается в чужом и страшном мире. Этот печальный опыт вызывает сильную эмоциональную реакцию. Его разум страдает до такой степени, что способность к здравомыслию утрачивается.

Представьте, что у него в голове разворачивается перевернутое «Шоу Трумана»[27]. Обмана на самом деле нет, но больное воображение Трумана заставляет его интерпретировать радиопомехи или странное поведение других людей как доказательство того, что его жизнь контролируется в рамках реалити-шоу. Вероятно, для пациента бред может быть таким же пугающим, как реальная жизнь в фильме ужасов.

Изменения в поведении могут включать возбуждение, агрессию и кататонию[28]. Негативные симптомы, такие как уплощенный аффект[29], бедность речи, снижение влечения или апатия, обычно проявляются позднее, после того как острый психоз начинает отступать в процессе лечения.

Эти описания странного внутреннего опыта, связанного с психозом, кажутся невероятными до тех пор, пока вы не услышите их из первых уст. Начав работать в Национальном отделении лечения психоза в Модсли, я видел пациента, который говорил, что микрочипы в карбюраторе используются для прослушивания его мыслей. Молодого человека, который представлял себя котом и добровольно подвергся истязаниям льва Арфура из Лондонского зоопарка. А еще студента, который бежал по автомагистрали М1, спасаясь от преследователей. В один особенно памятный день три сотрудника Британской транспортной полиции привели к нам пациента в наручниках с черными жирными пятнами на лице и одежде. Оказалось, он прыгнул на рельсы на станции метро «Ламберт-Норт», пытаясь покончить с собой, но чудом выжил. Когда полицейские нашли в его кармане талон на консультацию в Модсли, они решили привести его ко мне. Находясь в тяжелой депрессии и психозе, он слышал ангелов, которые звали его «на ту сторону». Я был так обеспокоен, что обратился за вторым мнением по поводу принудительного помещения пациента в психиатрическую больницу ради его собственного здоровья и безопасности. В тот день поездка домой на метро показалась мне плохой идеей.

Немного набравшись опыта и отточив клинические навыки, я начал испытывать радость, разрешая ситуации вроде той, в которой оказался прыгун на рельсы (раньше я чувствовал то же самое, делая первое дренирование плевральной полости или впервые ставя центральный катетер). Я быстро начал распознавать закономерности, но, разумеется, не забывал, что каждый случай индивидуален.

Поведение людей с психическими расстройствами может носить драматический характер и озадачивать членов семьи, которые сегодня сталкиваются с ним впервые, а уже завтра навещают родственника в Бетлеме или Модсли. Для молодого психиатра, однако, нет лучшего обучающего материала. В Национальном отделении лечения психоза мне довелось поработать с избранной группой пациентов, которая познакомила меня со всем спектром психотических явлений. Еще я оказывал помощь больным, находящимся в состоянии острого кризиса, когда работал в клинике экстренной психиатрической помощи. Больница выполняла важную функцию, предоставляя безопасное место для тщательной психиатрической оценки. Она также давала возможность размежевать лиц с острым психотическим расстройством и пациентов отделения неотложной помощи больницы Королевского колледжа, расположенного через дорогу (оно было закрыто в 2007 году из-за сокращения финансирования).

Я видел множество странных, но интригующих примеров психоза в течение первых шести месяцев работы в Модсли и быстро понял, что открыл для себя медицинскую специальность, которая подходит мне лучше всего. Кроме того, я стал свидетелем серьезных изменений в психиатрической практике. В начале 1990-х годов фокус исследовательской деятельности и финансирования грантов сместился с экологических и социальных факторов развития психоза на генетические и биологические. Стало ясно, что шизофрения – это заболевание, возникающее в результате нарушения нейронных связей (патологии в тканях мозга), и что генетические и экологические факторы риска влияют на развитие вместилища разума.

Благодаря магнитно-резонансной томографии (МРТ) мы поняли, что при шизофрении в коре головного мозга происходят структурные изменения. С помощью функциональной МРТ можно не просто получить статичные снимки патологических структур, а посмотреть, как работает мозг пациента во время выполнения умственной задачи, например устного счета. Функциональная МРТ показала, что при шизофрении наблюдаются изменения в памяти, механизме принятии решений и обработке эмоций. Однако развитие шизофрении может быть связано не только с генами и физической структурой мозга. Стресс, курение марихуаны, черепно-мозговая травма – все это может привести к психозу. Иными словами, шизофрения – это сочетание природы и воспитания, но первая все же играет чуть более важную роль.

Так как же мы ее лечим? В основном антипсихотическими препаратами, которые появились в 1950-х годах и с тех пор совершенствовались. Они имеют побочные эффекты, поэтому принудительное лечение вызывает серьезные вопросы. Я провожу много времени с пациентом, оценивая, насколько хорошо он понимает возможные последствия лечения. Есть строгие меры предосторожности на случай, если он не захочет принимать лекарства.

Конечно, в недалеком прошлом психиатрическое лечение имело дурную репутацию из-за инсулинокоматозной терапии и применения психохирургии (как показано в фильме «Пролетая над гнездом кукушки» с Джеком Николсоном в главной роли). Проблема была в том, что психохирургия (операции на головном мозге, например лоботомия, проведенная персонажу Николсона) не обладает доказанной эффективностью и может вызвать страшные побочные эффекты.

Я знаю об этом не понаслышке. У моей тети Джорджины, сестры моей матери, в 1950-х годах случился послеродовой психоз. Ее положили в больницу, где провели фронтальную лоботомию. Это избавило ее от психоза, но из-за этой процедуры возникли проблемы с соблюдением социальных норм, что является одним из относительно несерьезных последствий преднамеренного хирургического повреждения белого вещества лобной доли мозга. Это означало, что на рождественских вечеринках нам часто приходилось просить ее не рассказывать пошлые анекдоты при детях. Она также не выносила плюшевых мишек и кукол (это я понял гораздо позднее).

Отношение к психическим заболеваниям постепенно улучшается благодаря повышению осведомленности общества, однако предубеждения все равно сохраняются. Мы никогда открыто не обсуждали проблемы с психическим здоровьем у моей тети и других членов семьи. Хотя мне было кое-что известно о ее истории, я начал расспрашивать родственников о подробностях только после того, как начал обучаться психиатрии. Мне показалось, что они испытали некоторое облегчение, начав говорить о проблемах с психическим здоровьем, которые ранее не обсуждались.

Однако я работал в Модсли не для того, чтобы отвечать на вопросы самодельной анкеты «Кто ты на самом деле?». В то время, по крайней мере, мне было не до этого. Хотя я все больше убеждался в том, что психиатрия – это подходящая мне область, на начальном этапе карьеры я не догадывался обо всех факторах, которые подтолкнули к решению пойти этой дорогой. Я был слишком занят лечением пациентов.

Здесь я должен отметить, что препараты – это не единственное, что мы используем. Также применяются психологические методы лечения с доказанной эффективностью и множество других, таких как работа с семьей и поиск значимого занятия. Исследования показали, что участие родственников может снизить частоту рецидивов шизофрении, однако, несмотря на это, финансирование и распространенность этого метода остаются недостаточными.

Тем не менее антипсихотические препараты играют главную роль в повседневной практике и способны значительно улучшить качество жизни пациентов. Более того, они могут предотвратить совершение убийств.

Такие лекарства блокируют или частично стимулируют дофаминовые рецепторы, влияя на работу проводящих путей, вызывающих аномальные ощущения, такие как слуховые галлюцинации и бред. На некоторых пациентов они действуют очень быстро. Человек, совершивший убийство в состоянии психоза, может полностью прийти в себя через несколько недель лечения и осознать страшные последствия того, что сделал.

Нам стало проще оказывать помощь людям с серьезными психическими расстройствами, например шизофренией, но прогресс невозможен, когда пациенты лишаются права на лечение из-за сокращения расходов на психиатрические услуги и плохо продуманных реорганизаций.

В конце 1980-х – начале 1990-х годов общество не хотело признавать, что насильственные действия при психозе, в том числе убийства, редки. Все чаще возникала потребность в поиске виновного человека или организации, а также раскрытии системных сбоев, которые могли привести к каким-либо неприятным событиям. Это находило отражение в других областях, касающихся здоровья и безопасности: железнодорожной аварии в Клапеме, крушении судна «Маркиза», а также делах по защите детей в Харинги. Случай Кристофера Клуниса и кампания Джейн Зито, жены его жертвы, привлекли внимание к проблемам в области оказания психиатрической помощи и убийствам, совершаемым психически нездоровыми людьми. В первые годы после закрытия приютов для душевнобольных психиатрическая помощь была плохо организованной, слишком оптимистичной и нескоординированной. В конце 1990-х – начале 2000-х годов в нашей практике произошли значительные изменения к лучшему.

Кампания Зито была завершена в 2009 году, после того как ее цели, казалось, были достигнуты. Однако в 2016 году она началась опять под названием «Партнеры Зито», поскольку было совершено еще одно убийство, связанное с продолжающимся сокращением доступности психиатрических услуг.

Побуждение к тому, чтобы вводить в общество людей с психическим заболеваниями и проблемами с обучением, является похвальным и важным. Хотя мы стараемся избегать госпитализации пациентов с психическими заболеваниями, бывают времена, особенно во время рецидива, когда одна-две недели в стационаре могут иметь решающее значение. Врачи могут сменить лекарства, снизить риск самоубийства и взять под контроль агрессивное поведение. Пациента будут постепенно возвращать к жизни в обществе, предоставляя ему право лечиться на дому. За такими короткими госпитализациями может последовать эффективное амбулаторное лечение, которое в идеале должно осуществляться одной командой специалистов.

Однако небольшой коечный фонд продолжает сокращаться еще сильнее, поэтому пациентов часто госпитализируют всего на один-два дня. Поскольку во взрослых психиатрических отделениях всегда должно оставаться фиксированное количество свободных коек, врачи ежедневно устраивают собрания, на которых пробегаются по списку больных и решают, кого можно выписать, чтобы освободить место для новых пациентов, переживающих кризис. Ежедневные колебания числа больных, которым следовало бы задержаться в больнице, роли не играют.

В то же время доступ к психиатрической помощи теперь получить труднее: появились запутанные бюрократические процедуры направления пациентов к специалистам, а также отдельные команды врачей, занимающиеся лечением на разных стадиях болезни. Мы с моим коллегой Саймоном Уилсоном недавно опубликовали статью [24] об этих проблемах. Мы отметили, что люди, полностью утратившие связь с реальностью из-за психоза, теперь должны иметь дело с письмами, в которых им предлагают получить психиатрическую помощь. Как вы можете себе представить, это создает дополнительные препятствия: у человека может не быть адреса постоянного проживания (люди в бреду часто перемещаются с места на место), и неоткрытое письмо может долгое время пролежать на придверном коврике.

Крупные команды специалистов, которые раньше принимали любых пациентов, теперь сменились маленькими подразделениями, которые занимаются выведением из кризиса, ранним вмешательством или, например, предотвращением психоза. Они работают только с теми больными, у которых появились ранние симптомы и признаки, предшествующие характерным проявлениям острого психоза.

Таким образом, сегодня получить лечение труднее, чем раньше, но выписка из психиатрической больницы может быть очень быстрой. После нее больных обычно передают перегруженным терапевтам. Недавно мне потребовалось пять месяцев, чтобы убедить психиатрическую больницу провести оценку пациента, чье поведение могло представлять опасность для общества. Его мать тоже заметила изменения в поведении сына и просила о помощи. За годы работы я хорошо усвоил, что к словам обеспокоенных родителей всегда нужно относиться серьезно, поскольку, к сожалению, психотическое насилие часто направлено на близких людей, а именно друзей и родственников (особенно матерей).

Принцы и футболисты страстно говорят о борьбе со стигматизацией психических заболеваний, улучшении доступа к психиатрическим услугам для поддержания психического здоровья, а также доступном лечении от депрессии, тревожности, посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) и зависимостей. Конечно, это благородная цель, но, хотя сегодня людям доступно больше методов терапии благодаря программе улучшенного доступа к психологической помощи, на лечение зависимостей выделяют все меньше средств. Хотя Национальная служба здравоохранения все время говорит об эффективном амбулаторном лечении, она просто стремится сэкономить на терапии тяжелых психических заболеваний. Места в стационаре обходятся дорого, поскольку пациентам требуется круглосуточное наблюдение, но мы уже перешли черту и больше не можем обеспечивать людям эффективную помощь.

Итак, несмотря на все банальности о равноценности психического и физического здоровья, места в больницах, предназначенные для лечения пациентов в кризисном состоянии, были сокращены. И пропасть между хорошо финансируемыми лечебными заведениями, где содержатся преступники, и обычными психиатрическими больницами для широкой публики становится все глубже. Пациентов направляют к психиатрам для оценки риска, но иногда кажется, что на самом деле это просьба к специалистам поверхностно опросить больного и написать отчет, поскольку амбулаторная нагрузка настолько велика, что нам не хватает времени для более тщательной оценки.

Как уже говорилось, шизофрения может быть связана с насилием по-разному, и мы должны учитывать все факторы риска: насильственные действия в прошлом, расстройство личности, употребление наркотиков, импульсивность. У многих наших пациентов-преступников имеется «убойная» комбинация: тяжелое детство, отрицательно сказавшееся на их личности, употребление наркотиков и психотический приступ в молодом возрасте. Добавьте сюда тяжкое преступление или убийство, совершенное во время того первого острого эпизода, и вы получите портрет типичного пациента судебного психиатра.

Однако насилие, совершенное больными шизофренией, может быть вызвано одними лишь психотическими переживаниями, особенно командными галлюцинациями, персекуторным бредом (бредом преследования) и бредом, связанным с контролем со стороны внешних сил.

Питер Адейми, один из самых психотических пациентов из всех, кого я когда-либо опрашивал, сказал: «Думаю, на меня оказали влияние… Я подозревал, что у меня были враги… Они воздействовали на мой мозг химическими веществами, помещали мне в ухо… кислоты, порошки, порох, растворитель и соляную кислоту… Я подозревал, что у кого-то есть запасные ключи от моей квартиры».

Пациент считал, что его мысли перехватывают с помощью телепатии и что все его знакомые были заменены кем-то другим. «Эти люди не те, кого я знаю. Это клоны. Некоторые кажутся мне прежними, но у меня нет надежных доказательств».

Питер заявил: «Голоса конкурируют с тем, чем я хочу заняться, до тех пор, пока не устану, не сдамся и не сделаю то, что они говорят». Он считал, что у него в ухе находится «миниатюрный динамик, работающий от солей тела».

Если учесть его психическое состояние, тот факт, что пациент жестоко убил своего соседа, ударив ножом в шею множество раз (он думал, что мужчина имеет отношение к его мучениям), не становится менее шокирующим, но уже не кажется таким удивительным.

Работать с такими пациентами, как Питер, всегда будет сложно. Он не принимал лекарства и пропускал консультации психиатра, однако ранее не проявлял жестокости. Насколько хорошо справляются службы психиатрической помощи с больными, которые явно представляют опасность для общества?

Вам нужно лишь обратиться к сообщениям СМИ о Саймоне Грачеве. Преступник не был моим пациентом, но в отчете, находящемся в открытом доступе, сказано, что у него начались проблемы с психическим здоровьем еще в студенческие времена, когда он был заядлым курильщиком марихуаны. Его неоднократно помещали в изолятор, и он угрожал родителям и психиатру ножом. Благодаря лечению его состояние оставалось стабильным с 2000 до 2010 года.

До нападения он жил с матерью, но перед рецидивом психоза почувствовал себя плохо. И мужчина, и его мать обращались к психиатрам и неоднократно просили его госпитализировать. Грачев сказал одному медицинскому работнику, что боится причинить вред матери. Врачи признали необходимость госпитализации, но свободных коек не было. Два дня спустя, ожидая освобождения места в психиатрической больнице, он зарезал мать и поджег квартиру.

Этот случай не только напомнил о важности предупреждающих знаков, но и показал, насколько неправильным было решение сократить коечный фонд более чем на 100 мест за последние четыре года.

Пресса цитировала слова исполнительного директора благотворительной организации, оказывающей помощь психически нездоровым людям: «Смерть Эйлин Грачевой – скандальная новость… Службы психиатрической помощи не справляются».

Грачев признал себя виновным в непреднамеренном убийстве и поджоге, сославшись на невменяемость. Ранее он отрицал совершение убийства. Судья коронного суда вынес постановление о помещении преступника в психиатрическую больницу на неопределенный срок.

Итак, суть ясна. Создается впечатление, что если у вас есть тяжелое психическое заболевание и вы хотите получить высококачественную помощь, включающую детальную психиатрическую оценку, доступ к персонализированной терапии и хороший уход, то вам нужно сначала совершить преступление.

Полицейские привыкли работать с психически нездоровыми пациентами, и им часто приходится привозить их в психиатрические больницы, откуда больных, скорее всего, выпишут в тот же день. В отчете Полицейской инспекции Ее Величества и пожарно-спасательной службы за 2018 год говорилось: «Полиция вмешивается, чтобы компенсировать дефицит медицинских работников… перевозит пациентов в лечебные учреждения, поскольку свободных автомобилей скорой помощи нет; находится с пациентом в больнице, пока место в психиатрическом отделении не освободится; оценивает больных с точки зрения риска для их собственной безопасности. Поскольку полиция работает круглосуточно, часто это единственная служба, способная оказать помощь человеку в кризисном состоянии в нерабочее время. Мы считаем, что необходимо срочно проанализировать эту ситуацию и при необходимости внести фундаментальные изменения».

К сожалению, в некоторых случаях, когда психиатрическая оценка или лечение отсрочены, несмотря на тревожные сигналы, система предоставляет человеку помощь только после совершения тяжкого преступления.

Недавние исследования показали общее снижение числа убийств. Количество подобных преступлений, совершенных психически нездоровыми людьми, тоже снизилось, но не так сильно, как среди обычного населения. Число убийств, совершенных больными шизофренией, напротив, возросло.

Является ли это результатом сокращения расходов на психиатрическую помощь? Об этом пока рано говорить, и убийства все еще являются редким явлением, поэтому тенденции трудно интерпретировать. Однако мне кажется, что сегодняшний способ организации психиатрической помощи вовсе не похож на программу по управлению рисками.

Психически нездоровые люди могут убить, находясь в невменяемом состоянии, но, как и многие убийцы, они чаще нападают не на незнакомцев, а на членов семьи, часто во время ссоры или спора. Те, кто убивает в психотическом состоянии, могли ранее вести безупречный образ жизни или, наоборот, иметь в анамнезе антисоциальное поведение. Но даже если у них в истории было насилие (например, они состояли в банде), убийство – это особо тяжкое преступление, которое обычно затмевает все предыдущие случаи нарушения закона. Как вы уже могли догадаться, сложнее всего справляться с членами банды, которые убивают в состоянии психоза.

Из всех убийств в мире 5–8 % совершаются больными шизофренией, поэтому в Великобритании мы можем ожидать около трех таких преступлений в месяц. Два из них совершаются теми, кто ранее уже контактировал со специалистом по психическому здоровью.

Но как насчет людей, не стоящих на учете у психиатра? Вероятно, это факт жизни, «эпидемиологическая константа», что каждый год определенный процент людей с недиагностированными психическими заболеваниями совершает убийства во время психотического эпизода. Такие преступления происходят во всем мире.

Проработав в Модсли два года, я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы на шесть месяцев отправиться в Сидней, Новый Южный Уэльс, по программе профессионального обмена. Там я познакомился с судебным психиатром Олавом Нилссеном, ученым из больницы святого Винсента. Он объединил исследования со всего мира и обнаружил, что треть убийств, совершенных психически нездоровыми людьми, приходится на тех, кому не ставили диагноз и кого никогда не направляли к психиатру. В результате другого международного исследования, в котором приняли участие четыре страны, Олав сделал еще одно важное открытие. Люди, больные шизофренией, крайне редко убивают незнакомцев: таких случаев один на 14 миллионов человек в год, то есть примерно три в год в Великобритании. Люди, убившие незнакомцев, чаще всего были бездомными и ранее уже демонстрировали антисоциальное поведение. В отличие от тех, кто напал на члена семьи, они никогда не проходили лечение.

Таким образом, в некоторых случаях убийство может быть первым признаком того, что у человека психоз. Единственный способ предотвратить новые насильственные преступления заключается в повышении осведомленности о том, что представляют собой ранние признаки этого заболевания. Особенно важно для родственников тех людей, у которых ранее не было психотических эпизодов. Надеюсь, данная книга будет полезна в этом отношении.

Дело Джонатана Брукса

7

В Судебной службе Лондона, где я работал врачом-консультантом, мы каждую пятницу в 10:00 встречались по поводу пациентов. Большинство стажеров и медсестер собирались, чтобы пройтись по списку находящихся в стационаре больных и определить, кто из тех, кого в ближайшее время собирались выписать, может быть опасен. После этого мы изучали карты тех, кого к нам направляли. В неделю у нас было от одного до восьми новых пациентов.

Случай Джона Брукса ничем не выделялся. У него явно был психоз, однако он не был агрессивным и уже начал лечиться. Тюрьма Уормвуд-Скрабс, где он сидел за убийство, хотела, чтобы мы определили, нужно ли перевести его в больницу для судебно-психиатрической оценки.

В Великобритании, как и в странах Северной Европы, относительно просто перевезти заключенного в больницу, если есть такая необходимость. Даже осужденного можно направить в лечебное учреждение, однако приговор остается в силе, и его могут перевести обратно в тюрьму. В США все совсем иначе. Там заключенный может попасть в психиатрическую больницу только в том случае, если во время судебного разбирательства его признают невменяемым. Это значит, что среди двух миллионов осужденных немало психически нездоровых людей. Во многих других частях света психиатрическое лечение психически нездоровых преступников считается роскошью цивилизованного общества. Средства на него не выделяются в связи с иными приоритетами.

У меня как раз была запланирована поездка в Уормвуд-Скрабс, и я решил пропустить собрание на этой неделе. Был август 2013 года, и я ехал по А40, слушая парламентские дебаты о военной интервенции в Сирию. Затем я включил CD, но плохая запись концерта Джона Колтрейна меня рассердила, поэтому дальше следовал в тишине. Я выехал из Уайт-Сити, проехал мимо больницы Хаммерсмит и направился к Уормвуд-Скрабс, викторианской тюрьме из красного кирпича, где находилось более 1200 заключенных.

Я оставил автомобиль на парковке, усыпанной гравием, а затем направился к входу для посетителей. Тюрьмы знают, как заставить даже официальных гостей чувствовать себя не в своей тарелке, и персонал Уормвуд-Скрабс был известен своей недружелюбностью, в том числе к тем, кто приехал по их просьбе. Добавьте к этому запах пота, мусора, тюремной еды и хлорки, от которого появляется желание принять душ, как только вы выйдете оттуда.

Я прошел через рамочный металлодетектор и, чтобы не возвращаться к машине, оставил у охраны любимую ручку «Ротринг» со стержнем 0,3 миллиметра, поскольку проносить две ручки запрещалось.

Сопровождающий довел меня до крыла Б. Мы шли подальше от окон камер, чтобы в нас не попали окурки, объедки и пакеты с экскрементами. Мне напомнили смотреть влево, чтобы в глаза ничего не прилетело.

Я ждал в комнате для допросов и оторвал взгляд от бумаг, когда привели Джонатана Брукса. Ему было около 20 лет, и у него была степень магистра. Он, одетый в тюремный комбинезон, шел медленно и, похоже, был напуган. Когда мы только заговорили, заключенный казался подавленным и отвечал тихо, однако затем немного раскрепостился.

Задав несколько вопросов о жизни в тюрьме, а именно питании, упражнениях и свиданиях, я спросил о его биографии. Брукс сказал, что его отец Пол служил на Королевском флоте. Он жил в Саутгемптоне, но часто ездил в США в Аннаполис, Ньюпорт и Бостон.

Опрос шел мучительно долго, поскольку мне приходилось вытаскивать из преступника каждое слово.

Я прочистил горло и начал:

– Я хочу узнать о вашей семье. Расскажите о своем отце и о том, где он работает.

– Я потерял отца, – сказал он.

– Когда это произошло?

– В этом году.

Он отвечал кратко и никогда не вдавался в подробности.

– Вы с ним ладили?

Он покачал головой.

– Я не очень хорошо его знал. Мы не ладили.

Я продолжил задавать вопросы, и, когда он стал немного более раскрепощенным, мне удалось узнать, что его мать Вероника умерла в 51 год. Она работала в столовой местной начальной школы.

– Моя сестра Энн работает помощником юриста.

– Она тоже жила с матерью? – спросил я.

– Она стала жить отдельно, прежде чем все это произошло.

Я кивнул, довольный тем, что лед тронулся.

– Расскажите о своем образовании. Как вы чувствовали себя в школе?

– В школе было нормально. У меня было не так много друзей.

– Что вы делали после школы? Учились или работали?

– Я поступил в Университет Халла на экономический факультет.

– Вы хорошо учились?

Он пожал плечами.

– Нормально.

Я продолжил.

С большим трудом Джонатан поступил в магистратуру в Университет Англия Раскин, но его отец умер в конце первого семестра. В Кембридже он жил в общежитии и, похоже, мало с кем общался. Он окончил магистратуру и вернулся домой к матери и сестре. Там юноша начал искать работу и надеялся попасть в программу стажировки в области информационных технологий или финансов.

Джонатан пошел на собеседование на должность стажера-бухгалтера, но, по его словам, насторожился, когда его попросили снять куртку. Брукс сказал, что после опроса его представили другому кандидату в приемной, которого он посчитал подозрительным. Он решил, что второй кандидат пытался «выудить информацию» из него. По его мнению, в той ситуации было «что-то странное».

«Все это казалось мне слишком глобальным», – сказал он и добавил, что ему было не по себе несколько дней после собеседования. Ему стало лучше, но затем наступил день следующего собеседования, четверг, 11 июля 2013 года.

Это было интервью в компании – разработчике программного обеспечения. «Мне позвонили из офиса и подтвердили, что меня ждут», – сказал он. Юноша сел на поезд и приехал вовремя, но почувствовал, что собеседование шло не лучшим образом. Он подумал, что, возможно, долгое путешествие его слишком утомило, сел на обратный поезд и купил чашку чая.

Брукс сказал, что не видел, как готовили чай, но заметил, что его достали из-под стойки буфета. Выпив чашку чая, он заснул часа на два.

«Я спал, пока кто-то не потряс меня за плечо. Я так устал», – сказал он.

На следующий день он заподозрил, что ему в чай что-то подсыпали. Появилась тошнота по утрам, и Джонатан решил, что его отравили, но не понимал зачем. Это его обеспокоило, и он придал большое значение услышанному по радиосообщению о загрязнении воды пластиком.

Брукс рассказал матери о своих подозрениях, и она посоветовала ему обратиться к врачу. Он хотел пойти не к терапевту, а в полицию, но мать убедила его в том, что для этого недостаточно доказательств. Джонатан тревожился, боялся и был уверен, что на следующей неделе произойдет что-то плохое. В субботу он пошел с матерью на почту, чтобы отправить письма, и испугался белого фургона, припаркованного за углом магазина. Пациент решил, что человек в машине следит за ним, увидел мужчину, убирающего сухие листья, но подумал, что он просто делает вид, что работает, и прячет ружье под забором. Находясь в местном парке, он думал, что люди подслушивают его разговоры.

Когда он включил свет рано утром в понедельник, 15 июля, сработал предохранитель, и Джонатан начал подозревать, что в доме кто-то был. Он убедил мать включать сигнализацию каждую ночь, и ему было так страшно находиться в своей комнате, что в ночь с понедельника на вторник он спал на полу в родительской спальне. Ему казалось, что вокруг дома ездят автомобили. Брукс также начал слышать шепот: какие-то люди комментировали каждое его движение, хотя он никого не видел. Он начал подозревать, что это эхо от подслушивающих устройств.

В среду он посетил дом своей бабушки вместе с матерью, но отказался от сэндвичей и пирога, поскольку увидел фотографию дедушки с друзьями в костюмах и решил, что масоны могут быть замешаны в каком-то заговоре, чтобы держать его под наблюдением. Джонатан считал, что все это могло быть связано с собеседованиями.

Пока он описывал свои ощущения, я отмечал у него бредовое настроение, бред преследования, слуховые галлюцинации – все классические симптомы шизофрении.

Показания свидетелей и вещественные доказательства, которые находились в материалах Королевской прокурорской службы, позволили мне лучше разобраться в его психическом состоянии. Такое письмо написал Брукс менеджеру по персоналу из компании – разработчика программного обеспечения:

Недавно я проходил собеседование… Меня удивило странное поведение комиссии. Во-первых, я ни разу не был на собеседовании, где главный интервьюер предложил бы мне снять галстук… Во-вторых, когда я слегка задумался, отвечая на вопрос, он спросил: «Вы в порядке?» Затем он сказал: «Вы ответили “да”?» Я совершенно точно не отвечал «да».

Меня обеспокоило поведение администратора за стойкой, который явно был самозванцем. Также тревожит тот факт, что один из сотрудников наблюдал за моими перемещениями по камерам видеонаблюдения, пока я был на собеседовании. С учетом вышеизложенного я хочу отозвать свое заявление о приеме на работу в вашу компанию…

Искренне Ваш

Джонатан Брукс

Озабоченность Брукса слежкой за ним в то время явно уже началась, и она значительно усугубилась позднее. Запись собеседования, сделанная интервьюером, является дополнительным доказательством его погружения в психотическое состояние. Не забывайте, что это магистр, привыкший ходить на собеседования:

Односложные ответы, состоящие из одного-двух предложений, несмотря на множество попыток… Нет доказательств способности к межгрупповому взаимодействию, кроме демонстрации технических знаний… Джонатан – очень замкнутый кандидат, который говорит крайне неохотно, несмотря на подсказки и рекомендации со стороны комиссии. Общаться с ним было очень трудно.

Его сестра Энн Брукс сказала:

Джонатан начал разговаривать о чем-то очень странном. Он думал, что ему подмешали что-то в чай во время поездки в поезде. По его словам, он «отключился» примерно на два часа. Он утверждал, что ничего не помнил о поездке и что кто-то прикоснулся к его плечу, чтобы разбудить, когда поезд прибыл в Бирмингем.

Он сказал, что водитель такси вел себя подозрительно и что все было странным. Мы предположили, что он, вероятно, просто заснул. Джонатан был непреклонен и твердил, что ему что-то подсыпали в чай. Он до субботы не упоминал о том, что произошло в поезде. Я попыталась урезонить его и спросила, где он взял чай. Он ответил, что купил его в буфете в поезде… я не верила, что это действительно было так.

В понедельник Джонатана все еще тошнило, и он ничего не ел… Он сказал, что прошлой ночью отключали электричество… и утверждал, что кто-то следит за нашим домом. Казалось, он был очень напуган.

Ни я, ни мама не могли убедить его, что электричество отключили на всей улице. Он был уверен, что это произошло именно у нас…

Меня беспокоило его поведение, поэтому я забрала волнистого попугая в клетке в свою новую квартиру.

Я говорила с мамой в понедельник и среду и предложила показать Джонатана врачу. Мама думала, что расстройство желудка может быть вызвано нервным напряжением. Она сказала что-то вроде: «Ему нездоровится какое-то время».

В четверг, в 08:54, свидетель Уильям Джеймс позвонил 999[30] и сказал, что его сосед мистер Брукс, кажущийся очень напуганным, стоит на подъездной дорожке к его дому.

Позднее другой свидетель, работник почты Эндрю Вонг, сказал, что видел Брукса в магазине. Он был напуган и постоянно оглядывался. По его словам, Джонатан явно был не в себе и казался психически нездоровым.

Амелия Давенпорт сказала, что видела Брукса рядом со стройкой ее партнера в тот же день. Она сидела одна в машине, когда заметила, что в ее сторону идет мужчина, сжимая в руке связку ключей. Он не выглядел взволнованным, но казался полностью отстраненным и таращился на нее.

Также в то утро друг матери Джонатана позвонил в полицию. Он был обеспокоен тем, что не видел миссис Брукс с 14:00 прошлой пятницы. Полицейские приехали, быстро проникли в дом и обнаружили ее мертвой. Видимо, это произошло из-за множественных ножевых ранений.

В 09:54 в полицию позвонили из маленького магазина, расположенного в пяти минутах от дома Джонатана. Персонал видел на улице мужчину с окровавленными руками. Полиция приехала в 10:05 и нашла Брукса, который прятался в большом мусорном контейнере во внешнем дворе железнодорожного вокзала. У него были порезы на правой руке, а одежда и кисти были окровавлены.

Подростки смеялись над ним и снимали его на видео, но их попросили не делать этого, поскольку мужчина «явно был нездоров». Он яростно сопротивлялся попыткам вытащить его из мусорного контейнера, и в итоге подозреваемого обездвижили, заковали в наручники и доставили в местный полицейский участок.

Джонатан рассказал мне, что случилось. Утром в день преступления он встал около 08:00 и пошел завтракать на кухню. Брукс съел тарелку кукурузных хлопьев, но вскоре его затошнило, и он связал это с отравленным чаем из поезда (его не смутило, что с поездки прошло уже три недели).

Затем он заподозрил, что кто-то влияет на домашнее радио. Каждый раз, когда Джонатан переключал станцию, он слышал репортаж о загрязнении окружающей среды и решил, что это связано с его отравлением. Юноша считал, что кто-то контролировал информацию, поступающую в его дом, и, увидев в газете заголовок о коррумпированных политиках, решил, что это очередное доказательство заговора.

Джонатан сказал, что со дня собеседования до убийства был убежден, что его жизнь в опасности. Все, что он видел, слышал и чувствовал, казалось, подтверждало его худшие опасения. Он добавил, что начал подозрительно относиться к матери, поскольку в доме больше никого не было. Брукс думал, что она может участвовать в слежке. За несколько дней он убедился, что мать была шпионкой, контролирующей его жизнь.

Ему показалось, что она не похожа на себя и ведет себя странно, поэтому он решил, что кто-то принял ее обличие, в то время как его настоящую мать похитили. Он боялся, что его что-то подстерегает вне дома, и думал, что мать виновна в утренней тошноте. Иными словами, он пришел к выводу, что она его травила. Джонатан продолжал слышать шепчущие голоса, которые описывали его действия и разговаривали друг с другом.

Пациент вспомнил, как ворвался на кухню из гостиной и ударил мать ботинком, а затем схватил кухонный нож и нанес ей сзади удар в шею. Ему казалось, что он не контролирует свои действия. И, когда его мать побежала к телефону в коридоре, он последовал за ней, нанося удары ножом один за другим. Во время нападения его пальцы съехали на лезвие и он порезался, после чего уронил нож на пол. Затем он понял, что слежка за ним не прекратилась, и выбежал на улицу, чтобы попытаться найти место, где можно спрятаться. Брукс смутно помнил, что видел других людей, но тогда был уверен, что его убьют.

Джонатан утверждал, что до убийства у него не появлялось мыслей о насилии и что нападение не было спланированным.

Он сказал: «Мне действительно казалось, что за мной наблюдают… меня отравили… я винил мать».

Брукс до сих пор не понимал, как он это сделал.

Задумавшись о прошлом, он явно был расстроен случившимся. Благодаря антипсихотическим препаратам симптомы исчезли, однако он до сих пор не верил, что слежки на самом деле не было. Брукс сказал: «Это страшная трагедия… Мне даже не позволили прийти на похороны».

Джонатану предъявили обвинение в убийстве матери Вероники Брукс в четверг, 18 июля 2013 года.

Проведенный мной опрос выявил психотические симптомы. В то время, когда он ходил на собеседования, у него было бредовое настроение и искаженная интерпретация нормальных событий: белый фургон, уборщик листьев, семейное фото и чашка «отравленного» чая в поезде. Он убедил себя, что за ним следят и что его жизнь находится под угрозой, а затем бред преследования был дополнен тем, что его мать заменила самозванка.

Вероятно, это был первый эпизод шизофрении, серьезной психической болезни. Тяжелые психотические симптомы сделали успешного магистра убийцей.

Четыре психиатра, включая меня, согласились, что в момент убийства он находился в состоянии психоза и не был способен мыслить здраво. Королевская прокурорская служба приняла его признание в непреднамеренном убийстве, совершенном в состоянии ограниченной вменяемости, поэтому необходимости в суде присяжных не было. Уголовная ответственность была уменьшена, но не снята полностью. Разумеется, в таких случаях преступление должно объясняться психическим состоянием. В данном случае альтернативной рациональной причины не было (полиция всегда стремится его исключить). Суд постановил направить Брукса в психиатрическую больницу с усиленным наблюдением на неопределенный срок. Ему предстоял долгий процесс лечения и реабилитации, а также принятия того, что он сделал.

Местные СМИ написали: «Шизофреника, убившего мать ножом, направили в психиатрическую больницу на неопределенный срок. Он не объяснил зверское нападение, совершенное в родительском доме».

Но он, разумеется, рассказал о своем поступке, и, учитывая его бредовое состояние, объяснения казались вполне рациональными. Кто, в конце концов, не принял бы меры против самозванки, которая, состоя в заговоре, следила за вами и пыталась вас отравить? Здесь снова применима аналогия с фильмом ужасов в реальной жизни.

В случае с Джонатаном мне не нужно опрашивать его, чтобы поставить диагноз. Все было ясно из свидетельских показаний. Сестра правильно описала его психоз, но как она или ее мать могли понять, что происходит?

Помню, как я изучал материалы дела. Это были дни перед началом нового учебного года. Я читал материалы, и меня переполняло ощущение пугающей неизбежности того, что в итоге должно было произойти. Разумеется, если бы психиатр вовремя провел оценку психического состояния Джонатана, поставил диагноз и назначил лечение, то убийство, вероятно, можно было бы предотвратить. Всегда так и подмывает сказать, что все очевидно, но этот случай в очередной раз напомнил мне, что психиатр должен прогнозировать негативные последствия каждого дела.

У людей, убивающих своих матерей, вероятность психоза в шесть раз выше, чем у других убийц [25], поэтому судебные психиатры серьезно относятся к обеспокоенным родителям. Мы всегда принимаем матереубийц, потому что они «наши пациенты». Я видел множество людей, которые убивали родителей якобы под влиянием колдовства, злых духов или дьявола. Места преступлений соответствовали: обезглавленные тела, изуродованные рептилии, вилки, воткнутые в тело. Человек, убивший родную мать, не может быть психически здоровым, верно? Статистика говорит сама за себя.

Подумайте о том, как это повлияло на сестру Джонатана. Она потеряла не только мать, но и брата, которому предстояло провести долгое время в психиатрической больнице. Между ними навсегда образовалась пропасть из-за того, что он сделал, пусть и в невменяемом состоянии.

Смерть в результате самоубийства сказывается на родственниках гораздо хуже, чем кончина по естественным причинам, поскольку они будут постоянно думать о том, что можно было поступить иначе. Однако убийство одного члена семьи другим родственником часто означает, что потеряно две жизни: жертвы и преступника.

8

Моя семья тоже пережила двойную утрату, которая глубоко повлияла на жизнь дедушки Эдварда и бабушки Кэтрин. Эдвард, мой дед по материнской линии, отправился служить на Королевский флот сразу после окончания Первой мировой войны и, находясь на корабле «Айрон Дьюк», стал свидетелем эвакуации греческих беженцев во время Великого пожара в Смирне[31] 1922 года. Он провел бо́льшую часть периода между двумя войнами на линкорах в Средиземноморском флоте.

Хотя внешне дедушка казался суровым, у него был мягкий нрав, и он был своего рода наставником для молодых людей под его командованием. Однако, как я помнил из детства, нужно было глубоко копнуть, чтобы увидеть, что он кроткий человек. Он был опытным боксером и в начале 1930-х годов стал чемпионом Имперской боксерской ассоциации среди борцов полутяжелого веса. В то время вооруженные силы Британской империи все еще были могущественными. Боксерские матчи проходили на борту линкоров (в случае Эдварда это был матч между суднами «Ревендж» и «Худ») или в портах, например в Портсмуте или Мальте. Финальные соревнования между представителями разных видов вооруженных сил проводились на стадионе в Хай-Холборн.

В вырезке из газеты 1931 года говорится о его победе над Кеннеди в категории боксеров полутяжелого веса: «Кеннеди не скрывал попыток одержать победу с помощью нокаута, однако во втором раунде он был шокирован тем, что Альбертс уложил его на ринг. Последний раунд был захватывающим. Альбертс повалил Кеннеди пять раз в безумной схватке ближе к концу раунда. Альбертс сам дважды был уложен на ринг, но сделал достаточно, чтобы уверенно одержать победу».

Эдвард обучился подводному плаванию и во время Второй мировой войны, когда в британское судно «Королева Елизавета» попала итальянская торпеда в Александрийской гавани, погрузился в мутную воду в традиционном водолазном шлеме и свинцовых ботинках, чтобы залатать брешь в корпусе. За эти подвиги его дважды упоминали в депешах, и ему чудом удалось избежать смерти на тонущем корабле, в отличие от некоторых товарищей.

Однако служба мужа на флоте отрицательно сказалась на бабушке Кэтрин. Когда Эдварду было за 30, он почти всегда был в море. Их старшая дочь, моя тетя Джорджина, не видела отца до трех лет, а когда они наконец встретились, была явно зла и расстроена, что внимание матери теперь было сосредоточено не на ней одной. Кэтрин осталась одна с Джорджиной и вторым ребенком, которого тоже звали Эдвард. Как и многие другие женщины в военное время, бабушка воспитывала детей в одиночку и кормила их в основном пайками. У всех были опасения, что Германия вторгнется в Британию, поэтому дед оставил жене револьвер и сказал, что если нацисты придут, то ей придется застрелить сначала детей, а потом себя. Портсмут был главной целью люфтваффе[32], и необходимость постоянно спускаться в бомбоубежище в саду только добавляла беспокойства.

Несмотря на бомбардировщики над Портсмутом и мини-субмарины в Средиземном море, вся семья пережила войну. Эдвард вернулся домой и стал инструктором в артиллерийской школе (несомненно, там он всем рассказывал истории о войне). Как и для многих пар в то время, долгожданное воссоединение не было счастливым. Джорджина была сложным ребенком и всегда вставала между бабушкой и дедушкой, обостряя напряжение. В подростковом возрасте у тети возникла паранойя: ей казалось, что все на автобусной остановке смотрят на нее. У нее также появились параноидальные идеи о своей семье: она обвиняла родителей в том, что они подглядывают за ней в спальне и, как ни странно, портят носовые накладки ее очков.

Моя мать и ее младшая сестра родились вскоре после войны, и, вероятно, четверо детей и усугубляющиеся проблемы Джорджины испортили бабушке нервы. Семья разделилась: Эдвард регулярно брал других детей на велосипедные или пешие прогулки вдоль берега моря, в то время как Кэтрин оставалась дома с Джорджиной, которая терпеть не могла проводить время с братом и сестрами.

Я лишь недавно услышал полную версию этой истории, и, как вы можете себе представить, у меня до сих пор выступают слезы на глазах, когда рассказываю ее. Хотя у Джорджины были проблемы, со стороны их семья казалась нормальной и уважаемой. Моя мама помнит, как в детстве пыталась сохранить мир в семье, причем не только между родителями, но также между Джорджиной и другими детьми.

Дядя Эдвард позднее покинул Портсмут и стал журналистом газеты Manchester Guardian, но Джорджина осталась дома и выучилась на секретаря. Она стала встречаться с Чарли, который тоже служил в Королевском флоте. Таким образом, она обрекла себя на постоянную разлуку и одиночество. Представители моей профессии считают, что дети иногда бессознательно повторяют жизненный выбор и ошибки родителей. Относилось ли это к Джорджине?

Поженившись, Джорджина и Чарли уехали на Мальту, где была база Королевского флота. Вскоре после свадьбы муж тети снова ушел в море, и их первая дочь Луиза родилась на Мальте. Девочка страдала коликами и постоянно плакала, и Джорджине никто с ней не помогал (патронажа тогда не существовало). Тетя не справлялась. В отчаянии она написала Чарли, что ее «уже не будет», когда он вернется. Во флоте стало известно об этих проблемах, и было решено, что это не пойдет на пользу моральному духу на борту, поэтому Чарли отправили на базу недалеко от Портсмута. Чарли и Джорджина поселились в квартире неподалеку от родительского дома, прямо за углом отеля Квинс в районе Саутси.

Хотя Чарли вернулся в Портсмут и был рядом с ней, Джорджина все равно не справлялась с материнством. Луиза была беспокойным ребенком и часто плакала. Несмотря на это, моя мама помнила, как держала на руках пятимесячную племянницу, брала ее на долгие прогулки в коляске и безмерно гордилась сестрой.

Однако психическое состояние Джорджины ухудшилось, паранойя усугубилась, и у нее появились бредовые идеи о том, что другие люди наблюдают за ней и хотят причинить вред. Уверенная, что чем-то заражена, Джорджина натирала себя чистящим порошком в ванне. У нее постепенно развивался послеродовой психоз, но в то время это состояние было малоизучено. При поддержке других людей она продолжала воспитывать своего ребенка.

Некоторое время спустя, когда моей матери было около 14, к ним домой пришел Чарли. Мама вошла в комнату и удивилась, увидев, что отец сидит, опустив голову на руки. Он был опустошен тем, что сообщил ему Чарли.

Эдварду, вероятно, было трудно описать дочери, что произошло между ее старшей сестрой и племянницей. Он объяснил, что Джорджина убила своего ребенка и была арестована. Мама была поражена этой новостью, и она помнит, как отец отвел ее в местный полицейский участок. Когда Эдвард вошел в камеру к Джорджине, моей матери пришлось ждать снаружи. Она была очень расстроена и злилась на сестру за то, что она сделала с ее маленькой племянницей Луизой. По окончании свидания она пошла домой рука об руку с моим дедом, который, разумеется, плакал.

Мама говорит, что тяжелее всего ей было видеть, как поступок сестры повлиял на закаленного отца, героя войны. На следующий день, стоя в очереди за марками на почте, она услышала разговор двух пожилых дам. Одна сказала другой: «Ты слышала о женщине, убившей своего ребенка? Надеюсь, ее повесят».

В этот момент моя мама ощутила, как гнев на сестру сменился состраданием, смешанным с глубоким чувством стыда. Поскольку смертную казнь отменили только пятью годами позже, Джорджине действительно грозило повешение за совершение убийства. Ее мог спасти только психиатрический диагноз.

Более чем 60 лет спустя тетя объяснила мне, что произошло.

Луиза постоянно плакала. Были короткие периоды отдыха – например, когда ее катили, но, как только коляска останавливалась, девочка снова начинала реветь. Паранойя и отсутствие поддержки (похоже, Чарли возмущался, что его уволили с корабля) продолжали мучить Джорджину.

Однажды утром, после того как муж ушел на работу, Джорджина поняла, что больше не может выносить детский плач. Она сказала, что взяла подушку, положила ее на Луизу и была «слишком напугана», чтобы поднять ее.

Ее воспоминания о том, что произошло потом, обрывочны, но Джорджина говорит, что она осознала содеянное. Ее воспоминания о прибытии врача и полиции размыты. Она помнит, как ее привезли в тюрьму Холлоуэй и после конфискации всех личных вещей посадили в одиночную камеру. Ей сказали, что ее нельзя перевести в обычную камеру, поскольку другие женщины-заключенные могли убить ее, узнав, что она сделала.

Джорджина говорит, что одиночная камера была ужасной и что она умоляла избавить ее от такого заключения. Но, когда ее в итоге перевели в обычную камеру, начался настоящий кошмар. Кровать тети стояла рядом с койкой женщины, убившей двух младенцев и мужа, покинувшего ее. Джорджина была свидетельницей драк и видела, как ночью одна заключенная помочилась на одежду другой. Недель через пять ее психическое состояние ухудшилось настолько, что она не могла оставаться в тюрьме, поэтому ее перевели в больницу Сент-Джеймс в Портсмуте. Бред, связанный с заражением, усугубился, и она не выносила, когда кто-то прикасался к ее одежде или постели.

Она неоднократно пыталась совершить самоубийство, и поэтому для ее лечения применяли электросудорожную терапию. Тем временем ее дело было передано в суд, и Джорджина встала на путь, который проходили все матери, убившие своих детей.