Оглавление

Эпилог: Шелест Крыльев над Ночными Огнями

Высота десять тысяч метров. За иллюминатором — бездна черного бархата, усыпанная россыпью золотых и янтарных огней. Города. Страны. Целые жизни, сжатые до мерцающих точек. Самолет плыл сквозь эту безмолвную вселенную, едва слышно, гудя мощными двигателями. Виктория прижала лоб к холодному стеклу. Не Витта. Уже почти Виктория. Та, что оставила внизу, в одном из этих поглощенных тьмой городов, свое старое имя, как змея оставляет вылинявшую кожу.

В кармане узких джинсов — гладкий, прохладный осколок реальности. Золотой телефон. Новый. Купленный на ее деньги. Пароль — не цифры. «Пом рак са ват». Фраза на языке, который он никогда не поймет. На языке ее свободы. Она провела пальцем по экрану. Ни уведомлений. Ни тревожных вспышек. Только время: 20:14. До приземления — еще долгие часы. До новой жизни — мгновение, растянутое в вечность.

Она закрыла глаза. Не для сна. Чтобы почувствовать. Гул двигателей не заглушал, а подчеркивал тишину внутри. Ту самую, желанную, выстраданную тишину после долгой бури. Больше никто не стоял под окнами в мороз. Не рисовал кривые признания на асфальте. Не ломал ее двери звонками домофона. Больше никто не вламывался в ее пространство с криками «Ты моя!».

На запястье, под тонкой кожей, пульсировал едва заметный шрам. След старого укуса. Нежного? Нет. Собственнического. Знак племени, к которому она больше не принадлежала. Она коснулась его подушечкой пальца. Химия. Проклятая, сносящая голову химия, которая держала ее в плену годами. Она чувствовала ее эхо — слабое, как отзвук грома за горами. Но эхо — не гром. Оно не могло сбить самолет с курса. Не могло заставить ее вернуться.

Что ты оставила там, в городе огней и теней?

Обрывки мыслей всплывали, как пузыри из глубины:

— Его глаза. Зеленые, как ее собственные. Полные ярости, боли, невыносимой муки обладания и… бессилия. Глаза человека, который хотел «докурить до фильтра», но обжегся пеплом.

— Ее мечту. Нежное имя — Сонечка. Девочка с зелеными глазами, которая никогда не родится. Осталась там, на скамейке в чужом городе, где они когда-то на два дня стали другими людьми. Где пахло не мамиными духами и кредитными страхами, а свободой и дешевым мороженым.

— Звонки «скорой». Вечный спектакль. Его ахиллесова пята, его невидимая тюрьма, которая отравила даже их последний, прощальный побег в Питер.

— Слова. Последние, выжженные на пепелище чувств: «Нам надо расстаться. Навсегда. Это круг ада.» И его хриплое: «Хорошо. Навеки.» Слова, которые наконец стали не игрой, а приговором, который она привела в исполнение.

Она открыла глаза. Самолет летел над очередным морем огней — огромным, раскинувшимся, как драгоценная сеть. Его город? Ее бывший ад? Неважно. Все это осталось глубоко внизу, под толщей облаков и небытия. Она достала из кармана посадочный талон. Москва — [Город назначения скрыт]. 31 декабря. Вылет 20:14. Одно место. Подтверждено. Оплачено. Билет в Последнюю Ночь Года. Символично. Сжигание мостов. Рождение из пепла.

Кто ждал ее там, в теплом тропическом мраке под крылом? Не он. Никогда больше не он. Возможно, море. Возможно, тишина. Возможно, она сама — та, которую она едва помнила. Та, что умела рисовать падающих девушек с лицами облегчения и играть на гитаре, пока ее не назвали «воем». Та, чей смех когда-то был настоящим.

Стюардесса мягко потянула шторку на соседнем пустом кресле, предлагая темноту. Витта… Виктория покачала головой.

— Оставьте, — тихо сказала она. — Я хочу смотреть.

Она смотрела вниз, на убегающие огни. Им на смену уже плыла темнота океана или бескрайних полей — неразличимо. В кармане телефон был немым и легким. На запястье шрам почти не чувствовался. В груди вместо привычной тяжести — странная, зыбкая пустота. Не боль. Отсутствие боли. Почти непривычное.

Самолет мягко качнулся, входя в новый воздушный поток. Виктория улыбнулась самой себе, едва заметно, в отражении в темном стекле. Улыбнулась невесело, но с первым проблеском чего-то, отдаленно напоминающего мир. Она не знала, что ждет ее впереди. Знания не требовалось. Главное было здесь и сейчас: крылья под ней, бескрайнее небо вокруг и точка невозврата, оставшаяся далеко позади, в одном из поглощенных ночью городов, где горел ад под названием «Любовь».

Глава 1. Бархатные Когти и Стеклянные Телефоны

Полчаса. Тридцать минут адского ожидания, которые Витта потратила на подготовку к бою. Она стояла перед зеркалом, нанося помаду оттенка «Яд Скорпиона» (ее внутреннее название) с хирургической точностью. Белая рубашка Ральфа, нарочито небрежно накинутая на голые плечи, пахла его одеколоном и… чужими духами. Отлично, — мелькнула язвительная мысль. Будет о чем поговорить.

Рев мотора внизу не заставил сердце екнуть от страха — оно сжалось в холодный, острый комок ярости и… предательского ожидания. Химия. Проклятый наркотик. Она подошла к окну, не скрываясь. Его черный «Мерседес» — символ показного статуса, купленный в кредит под завышенный процент, — припарковался с вызывающим шиком. Он вышел — высокий, безупречный в своем дорогом пальто, брюнет с властным подбородком. Его зеленые глаза, такие же, как у нее, но лишенные тепла, метнулись вверх. Увидел ее. Уголки губ дрогнули в привычной, самодовольной полуулыбке. Заходи, змеюка, — мысленно бросила она ему, улыбаясь в ответ ослепительно-холодной улыбкой топ-модели на обложке. Маска? Нет, доспехи.

Он вошел без стука, как всегда. Волна холода и его запаха — дорогая кожа, табак, агрессия и тот самый, чуждый, сладковатый шлейф женских духов.

— Котенок, — голос бархатный, но в нем сквозила усталость и что-то… напряженное. — Скучала? Выглядишь… возбужденно.

— О, Ральфушка, — она повернулась к нему, демонстративно поправляя рубашку так, чтобы открыть длинную линию бедра. — Возбуждена? Нет. Просто разминалась перед выходом. Клуб «Метро» сегодня обещает жаркую ночь. Ты же знаешь, как там любят блондинок с длинными ногами. — Она бросила взгляд на его пальто, все еще не снятое. — А ты? Пахнешь… новыми впечатлениями. Мамочка наконец-то отпустила своего большого мальчика на вечер? Или это следы визита к психотерапевту? Уж больно ты нервный последнее время.

Его глаза сузились до опасных щелочек. Удар попал точно в цель: его вечная зависимость от мнения матери и патологическая ненавист