Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Введение

«Ты стоишь слишком близко, — сказал Сострадающий. — Нужно уйти подальше, к андроидам. У них лучше перспектива».

ФИЛИП К. ДИК.

Мечтают ли андроиды об электроовцах?

Наше будущее написано на звездах. И ни астрология, ни фатализм тут совсем ни при чем. Наше будущее, конечно же, написано на звездах, ведь именно к звездам столь неудержимо влечет человечество. Да, к звездам!

Скажи кто-нибудь нашим предкам, что однажды человек покорит космос, вряд ли кто-либо в здравом уме воспринял бы это всерьез. Люди привыкли считать Землю своим единственным домом. Мы не осознаем, что Земля — наша колыбель, которую нужно оставить, когда пришла пора повзрослеть и двинуться навстречу неизведанному, необъятному миру. Привыкнув иметь дело только с тем, что находится рядом, мы неохотно устремляем свои взоры в далекое будущее. Ведь то, что далеко, нас совсем не интересует. Пока не интересует. Какая разница, что там случится через сто лет или происходит сейчас в пятистах километрах от нас. Это кажется нам слишком «далеким». Так ли уж это важно? «Спешить некуда», — уверяем мы себя.

И тем не менее именно космос — при всей своей бесконечной удаленности и вневременности — становится сегодня ареной самых важных событий.

Космос, словно земля обетованная, манит человечество, порождая мифы и даруя надежду. Мы гадаем: не прячется ли там кто-то, похожий на нас? Нет ли там ресурсов, которые мы могли бы использовать? А может, где-то там затаилась наша новая Земля — будущий дом человечества? Космос давно уже не предмет для романтического любопытства. Теперь это арена для практических, активных и прагматичных исследований, где действуют вполне конкретные игроки. В освоении космоса участвуют все: частные компании и государства, организации и отдельные энтузиасты — началась новая эра открытий и колонизации. Да, мы стремимся не только познать эту бескрайнюю неизвестность, но и заселить, завладеть, поставить себе на службу. Мы хотим понять, как возводить там дома и города будущего, как добывать энергию и сырье, чтобы доставлять их на Землю, как поделить территории и водрузить свои флаги. Те, кто будет править космосом завтра, сегодня ходят среди нас — и это лишний раз доказывает, что понимание новой астрополитики сейчас важно, как никогда прежде.

Происходящее за пределами земной атмосферы и то, что творится под ней, неразрывно связано: одни и те же силы движут и Землей, и космосом. Наше будущее так и останется туманным, если мы продолжим игнорировать эту взаимосвязь или уже взаимозависимость. Такой взгляд на космос меняет привычную картину мира: современные золотоискатели смотрят не под ноги, а в небо, туда, за пределы атмосферы. Так формируется новая космическая экономика. Илон Маск, Джефф Безос и другие визионеры сравнялись по силе влияния с целыми государствами и теперь диктуют новые правила космической игры. Действующие законы бессильны перед новыми вызовами и не дают ответа на главный вопрос: кому достанется власть над Луной, астероидами и Марсом — а вместе с ними и над Землей?

Космос задает вопросы и ждет ответов. И с каждым днем его голос звучит все громче. Одно мы знаем наверняка: наша судьба ждет нас не здесь — она встретит нас за пределами родной планеты, вдали от земной колыбели. Когда мы окажемся там — а это случится раньше, чем многие думают, — мы должны быть во всеоружии. От нашей готовности зависит выживание нашего вида. Мы должны стать единой просвещенной цивилизацией — только так мы сможем двигаться дальше. Только так мы навсегда распрощаемся с одиночеством во Вселенной.

Пролог.

Одному Богу известно

Что в тебе, о Луна, к чему мое сердце столь сильно стремится?

ДЖОН КИТС. Эндимион

Один.

Эта мысль пугала его больше всего на свете. Нет — не пугала, а вселяла настоящий ужас.

Остаться в одиночестве. Завершить путешествие без товарищей.

Один посреди пустоты.

Именно в таком положении он сейчас оказался.

Одиночество само по себе его не тревожило — он сроднился с ним еще в детстве. Да и как иначе, если твой отец — кадровый офицер американской армии? Колесить по свету, нигде не задерживаясь дольше чем на два-три года. Такой была его жизнь, и другой он не знал.

С самого рождения судьба готовила Майкла Коллинза к кочевой жизни: он появился на свет 31 октября 1930 г. в Риме, в уютном гнездышке на последнем этаже дома №16, стоящего на виа Трастевере. Его родители — Джеймс Лоутон и Вирджиния Коллинз, в прошлом мисс Стюарт, — перебрались туда в 1928-м, после назначения отца атташе в американское посольство. Не прошло и двух лет, как судьба вновь отправила его семью в дорогу — прощай, Италия! И вот он уже мчится навстречу новым приключениям с мамой, папой и старшим братом Джеймсом Лоутоном–младшим, который был старше его на целых 13 лет. Позже семья пополнилась двумя девочками — Вирджинией и Агнес.

С тех пор колесо судьбы не замедляло своего вращения: их жизнь превратилась в бесконечную череду новых городов, незнакомых домов и мелькающих лиц. Прощай, стабильность, прощайте, корни, — что бы эти слова ни значили.

Да какой там страх одиночества.

Жизнь бросала их с места на место: из змеиных прерий Оклахомы — к сверкающему Манхэттену, который они наблюдали с острова Говернорс, а оттуда — прямиком в Каса-Бланку, где задержались на пару лет. Нет, не ту, что в Марокко, а пуэрто-риканскую, прозванную древнейшим домом Западного полушария. Эта Каса-Бланка — резиденция первого генерал-губернатора острова в столице Пуэрто-Рико — Сан-Хуане, построенная в XVI в. Сам Майкл предпочитал называть ее страннейшим домом на свете. Наверное, 10-летнему мальчишке эта крепость с двухметровыми стенами, возвышающаяся над портом Сан-Хуан, казалась еще величественнее, чем была на самом деле.

В Каса-Бланке, отведенной под резиденцию командующего «департаментом Пуэрто-Рико» (так он назывался в 1941 г.), был не только огромный бальный зал, но и — мечта любого подростка! — настоящий секретный туннель с потайным входом. Впрочем, все это меркло перед роскошным садом с его бесчисленными растениями и обитателями.

Майкл весь день напролет наблюдал за ящерицами, раками-отшельниками, черепахами и крошечными тропическими рыбками — это стало его любимым занятием. Заодно он узнал, что от недоспелых манго и переспелых кокосов сильно болит живот [1]. Одиночество? В свои 10 лет Майкл Коллинз, сам того не понимая, жил как отшельник в райском саду, вынужденный в одиночку любоваться окружающими чудесами — ведь рядом не было ни единого верного друга, с которым можно поделиться своими впечатлениями.

Кстати, именно в Пуэрто-Рико он впервые оказался в самолете. И не просто оказался — сел за штурвал: это был Grumman Widgeon, небольшой двухмоторный гидросамолет. Пилот доверил ему управление, а отец наблюдал за происходящим скорее весело, чем с тревогой. Во время полета папа поделился с сыном историей о том, как много лет назад на Филиппинах рисковал куда как больше, пролетая над пожаром с Фрэнком Пёрди Лэмом — вторым военным летчиком, которого обучали сами братья Райт.

Правда это или нет, но история отца впечатлила Майкла. Особенно та часть, где восходящий поток раскаленного воздуха чуть не выбросил его из самолета братьев Райт. А уж фигура Лэма, одного из первопроходцев авиации, и вовсе захватила мальчишеское воображение. Спустя долгие годы они встретятся — и, что удивительно, именно прославленный летчик скажет, что честь для него познакомиться с Майклом.

За годы между первым полетом на Widgeon и встречей с Лэмом Майкл обзавелся множеством увлечений — и авиация стала далеко не главным. Шахматы, футбол и девушки интересовали его куда больше. Но 10 лет спустя ему предстоял непростой выбор: продолжить семейную традицию армейской службы или рискнуть всем ради неизведанного пути в только что созданных ВВС. Итак, появилась возможность иначе взглянуть на полеты. Теперь полеты виделись ему единственным горизонтом, достойным исследования.

Семья молодого Майкла — сплошь гордые армейские офицеры. Отец — недавно ушедший в отставку генерал-майор, дядя — действующий начальник штаба, двоюродный брат — майор, родной брат только что стал полковником. Но Майкл выбрал небо: он хотел подняться вверх на собственных крыльях, чтобы ни реальный, ни мнимый непотизм не мог повлиять на его карьеру. Парень жаждал настоящих полетов — оторваться от земли и поучаствовать в невероятном приключении: всего лишь за 50 лет человечество унеслось от первых хрупких бипланов братьев Райт к стальным реактивным самолетам. А главное — его завораживала мысль о том, что принесут следующие 50 лет. Разве мог он не поддаться очарованию неизведанного? С первого оборота колеса судьбы жизнь учила его двигаться дальше, выше, за горизонт, кружила его в вихре новых городов, домов и лиц.

Не прошло и месяца после выпуска из Вест-Пойнта, как он уже сидел за штурвалом одномоторного T-6 Texan в миссисипском Коламбусе. Оказалось, это у него в крови: стоило сесть за штурвал — и сразу вспомнились и Widgeon, и удивительные истории о Лэме. Он вдруг обнаружил, что в небе чувствует себя прекрасно, а полеты его расслабляют — в отличие от однокурсников, признававшихся, что испытывают только напряжение. Майкл не мог поверить своему счастью: ему еще и платили за то, что он занимается таким увлекательным и простым делом.

За полгода к навыкам, освоенным в Коламбусе, добавились техники слепого полета — то есть полета только по приборам, в условиях плохой видимости, в облаках или ночью — и полета в боевом строю. Он изучил такие полеты на базе в техасском Сан-Маркосе. Затем в Уэйко Майкл пересел на реактивные самолеты, а после курса обучения попал в число избранных — тех немногих, кого отправили на авиабазу Неллис в Лас-Вегасе постигать секретное искусство воздушного боя. Шел 1953 г.

Учеба в Лас-Вегасе, где готовили летчиков для Кореи, оказалась настоящим испытанием — даже для Майкла. И хотя перемирие разрушило все надежды курсантов на встречу с МиГами в небе над Сеулом, за 11 недель Майкл потерял 22 товарища. Выжившие — и Майкл в их числе — спускали свое жалованье в местных казино, а на рассвете вновь поднимали свои F-86 Sabre в небо, навстречу судьбе. Затем жизнь забросила Майкла в калифорнийский Викторвилл, в 21-ю истребительно-бомбардировочную эскадрилью, отрабатывавшую атаки наземной инфраструктуры и ядерные удары. Дальше его путь лежал во Францию, откуда он регулярно вылетал на учения в небо над Ливией. Именно там, у Триполи, в 1956 г. он одержал победу в соревнованиях истребительных эскадрилий, оставив позади английских, французских и американских асов.

Эта победа окончательно убедила его: в небе он на своем месте. Теперь ему, всю жизнь стремившемуся за горизонт, предстояло главное — пробиться в высшую лигу военных летчиков США. А для этого нужно окончить школу летчиков-испытателей на базе Эдвардс, в пустыне Мохаве. Здесь рождалась элита — те, кто первым поднимал в небо новые самолеты и, рискуя жизнью, изучал все их достоинства и изъяны, чтобы сделать полеты безопаснее для других.

Правда, на этот раз судьба оказалась не так благосклонна к Майклу. Чтобы набрать необходимые для поступления в школу полторы тысячи летных часов (впрочем, не гарантировавших прием), ему пришлось начать издалека — с курсов офицеров-техников на базе Шанют в Иллинойсе. Для будущего летчика-аса место было не самое подходящее: там почти не летали. Майкл окончил курсы на три месяца раньше срока и стал инструктором, а потом отправился в Вашингтон искать поддержки у политиков, которые могли бы встать на его сторону. Не тут-то было: в Пентагоне заявили, что его работа в Шанюте бесценна и никто не собирается его оттуда отпускать. Как в те далекие дни в Каса-Бланке, Майкл вновь стал отшельником — только теперь вокруг не было никаких чудес, которые могли бы скрасить одиночество.

Став инструктором, Майкл все же начал летать чаще — особенно после того, как его назначили командиром выездной группы подготовки, обучавшей курсантов по всей стране. А в офицерском клубе ВВС судьба свела его с дочерью сенатора от Массачусетса Патрицией Финнеган. Он влюбился и в 1957 г. сделал ей предложение. Патриция, к счастью, согласилась, хотя и понимала, что жених вечно витает в облаках. Причем не только мыслями.

Наконец-то Майкл налетал заветные полторы тысячи часов. Время поджимало, и, хотя рекомендации были неплохие, Майкл понимал: таких, как он, в очереди на место в школе Эдвардс — тысячи. Он не видел в себе ничего особенного по сравнению с другими претендентами. Можно представить его изумление, когда пришло письмо: 29 августа 1960 г. ему предстояло начать 32-недельный курс в Школе летчиков-испытателей ВВС США. Позже он признается, что даже «предложение слетать на Луну не вызвало бы у него такого восторга» [2]. Как же он ошибался.

«Здесь учились лучшие пилоты мира» — гласила надпись у входа на базу. И это была чистая правда. Тринадцать лет назад именно здесь Чак Йегер первым в мире преодолел звуковой барьер на Bell X-1. А теперь, в первый же учебный день, Майкла встретил сам Фрэнк Борман. Свежеиспеченный преподаватель термодинамики в военной академии с магистерской степенью Калифорнийского технологического института, Борман одинаково уверенно чувствовал себя и в аудитории, и в кабине истребителя. Грег Нойбек явно больше предпочитал второе — его налет на одном лишь T-Bird составлял 3000 часов, вдвое больше, чем Майкл успел налетать на всех типах самолетов, вместе взятых. И что особенно впечатляло — этот новый сокурсник был на два года его моложе.

Впрочем, в Эдвардсе все это не имело особого значения. Майкл и его выдающиеся товарищи быстро усвоили: здесь, в безжизненной пустыне Мохаве, прошлые достижения мало что значат. Пока новички корпели над учебниками, настоящие летчики-испытатели проносились у них над головами на новейших F-104 Starfighter.

Время показало — их упорство не пропало даром. Сам Майкл признавался, что его учили выполнять на самолете маневры, которые «не считались ни нужными, ни возможными», например «отслеживать, запоминать и фиксировать мельчайшие движения самолета: вибрацию, как он взмывает вверх и переворачивается в воздухе». Или планировать любое задание так, чтобы «не терять ни минуты драгоценного летного времени» [3]. А что теперь? Что, если вся эта точность движений, дисциплина, навыки, выстраданные при обучении, так и останутся невостребованными. Ведь на каждого настоящего испытателя в Fighter Ops (Программе испытательных полетов) приходилось не меньше десятка пилотов, которым поручали всего лишь сопровождать инженеров в полете — испытывать новый или проверять очередной электронный прибор. Проще говоря, большинству выпускников Эдвардса светила судьба «квазииспытателей» — так сказать, «летчиков на подхвате».

В итоге ВВС с присущей им бездушной пунктуальностью подтвердили худшие опасения курсантов. После выпуска Джим Ирвин — тот самый, кто через 12 лет пройдет по Луне, а потом, вернувшись на Землю, станет проповедником, — оказался среди неудачников, обреченных на блестящую карьеру «летчика на подхвате», запасного в ранге «квазииспытателя». Та же участь ждала бы Харли Джонсона, не разбейся он несколькими годами позже на озере Примроуз, равно как и большинство их однокашников. Фрэнку Борману и Фрэнсису Г. Нойбеку — тоже будущим астронавтам — предложили остаться на базе инструкторами. Завидная должность, что и говорить, но не чета той единственной позиции летчика-испытателя ВВС, которую отдали Майклу Коллинзу. Отныне в его новом звании не было никакого «квази» перед словом «летчик-испытатель».

«Планирование, координация и проведение летных испытаний, экспериментальных и серийных самолетов с целью оценки и документирования их характеристик, летных качеств, устойчивости и боевой эффективности. <…> Оценка и документирование работоспособности, ремонтопригодности и функционирования установленного оборудования и узлов. Выполнение испытательных полетов по требованию военных программ и подрядчиков. <…> Представление Центра летных испытаний ВВС на конференциях и совещаниях по вопросам летных испытаний». Так определял обязанности летчика-испытателя Устав ВВС 1962 г. И мало того, новички должны быть готовы к частым свиданиям с «барьерами» — то есть испытывать тяжелые металлические тросы, цепи и прочие тормозные системы, разгоняя до разных скоростей самые потрепанные машины из арсенала ВВС. И быть готовы к тому, что эти гонки с внезапным торможением (если затормозить все же получится) придется повторять по первому приказу дежурного инженера.

Впрочем, не «самая неблагодарная работа на свете» заставила Майкла вновь устремить взгляд к далеким горизонтам. Просто судьба распорядилась иначе: министр обороны Роберт С. Макнамара навязал использование нового многоцелевого F-111 практически для всех типов боевых заданий, и работы в Эдвардсе становилось все меньше. К тому же у самой престижной базы лучших американских летчиков появился достойный конкурент — Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства. Для своих просто NASA.

Приоритет агентства обозначил сам Джон Кеннеди — самый молодой президент в истории США. 25 мая 1961 г. во время выступления в конгрессе он сказал, что до конца десятилетия Америка отправит на Луну своего астронавта и вернет его на Землю. За торжественными заявлениями и научными задачами скрывалась главная цель — показать Советскому Союзу, кто истинный лидер свободного мира. Поэтому, в отличие от Эдвардса, NASA купалось в деньгах и новых проектах.

Десятилетия спустя кто-то напишет об этом времени: «История не знала лучшего момента, чтобы убедить пилота шагнуть из кабины самолета в космический корабль» [4]. И это правда. Майкл решил бросить все силы на то, чтобы попасть в новую, сложную и многообещающую космическую программу. Тем более что в апреле 1962 г. NASA объявило новый набор астронавтов в дополнение к участникам программы «Меркурий» — легендарной «Первой семерке».

Один.

Воспоминания нахлынули! Сколько же времени утекло с тех пор? Не минуло и 10 лет, хотя сейчас ему казалось, прошла целая вечность. Здесь, в полном одиночестве, он вспоминал свой первый отказ от NASA — то письмо, которое ему прислали в Эдвардс в сентябре 1962 г. Молодое космическое агентство сказало «нет» его кандидатуре, хотя и оставило проблеск надежды, сообщив, что он произвел «благоприятное впечатление» на отборочную комиссию.

Для человека, привыкшего к вечной игре с судьбой, это «нет» прозвучало как очередное «да». И вот теперь, в эти 47 минут вынужденного безмолвного одиночества, когда «Колумбия» облетала Луну и связь с центром управления полетами в Хьюстоне оборвалась, Майкл вспоминал тот отказ.

Думая о том отказе, он невольно вспомнил и своих нынешних товарищей по полету. Вспомнил не самые приятные слова, написанные об одном из них — Ниле Армстронге — в письме отцу в 1962 г., за несколько дней до того злополучного отказа. Рассуждая о предстоящем отборе, который в итоге прошел без него, Майкл писал отцу: «Практически уверен, что возьмут хотя бы одного гражданского — чисто из пропагандистских соображений, — и это будет Нил Армстронг, если только не обнаружат у него серьезных проблем со здоровьем. Говорю так потому, что у него явно лучший послужной список среди гражданских кандидатов, да и он уже работает в NASA».

Что касается зачисления в отряд астронавтов и летной подготовки Армстронга, Майкл оказался прав — два опасных происшествия, включая инцидент на «Джемини-8», с которыми Нил справился благодаря своему исключительному мастерству, это доказали. Как же его теперь смущала армейская спесь в собственном письме. Впрочем, об этом он подумает позже. Сейчас его мысли об Эдвине Юджине Олдрине: интересно, помогает ли уже тот Нилу готовиться к выходу из «Орла»?

Армстронг и Олдрин. Нил и Юджин, которого все звали Базз. Эти двое вот-вот должны пройтись по поверхности мира, совершенно непохожего на тот, что они покинули меньше недели назад.

Первые люди, которые пройдут по внеземной тверди. Первые на Луне.

«Последние полгода меня терзал один страх, — признается Майкл в заметках несколько лет спустя. — Что мне придется оставить их на Луне и лететь домой в одиночестве. И вот через несколько минут я узнаю, воплотится ли этот кошмар. <…> Если они не сумеют взлететь или разобьются при посадке, я не покончу с собой. Но память об этом будет преследовать меня до конца дней моих» [5].

Перед полетом и после Майкла часто спрашивали: «Каково это — участвовать в миссии "Аполлон-11", в этом важнейшем путешествии за всю историю человечества, но так и не ступить на лунную поверхность?» Многие пытались вообразить его чувства: как это — оказаться в считаных метрах от главной цели в истории и не сделать последний шаг? И не просто замереть в шаге от цели, но и наблюдать, как другие проживают этот невероятный момент, купаются в лучах славы.

Такие мысли могут отравить жизнь, превратить тебя в «забытого астронавта» для будущих поколений — как это и случилось в итоге. Но для Майкла все эти рассуждения не значили ровным счетом ничего — ни в момент полета, ни потом. Здесь, в бескрайней пустоте в 400 000 км от дома, в гробовой тишине его преследовал лишь один страх: остаться одному. Вернуться домой без товарищей.

Прямо там, в космической бездне, он быстро записал:

«Я был бы лжецом или глупцом, если бы сказал, что мне досталось лучшее место из трех на "Аполлоне-11", но могу честно и спокойно сказать: я полностью доволен своей ролью. Эта миссия задумана для троих, и моя роль не менее важна, чем две другие. Не стану отрицать чувство одиночества. Оно не дает мне покоя и усиливается, когда связь с Землей внезапно обрывается, стоит мне уйти за Луну. Теперь я один, по-настоящему один, в абсолютной изоляции от всего живого. Это факт. Если вести счет, то получится: три миллиарда плюс двое по ту сторону Луны, а по эту — лишь одному Богу известно что» [6].

Он готов был принять любую участь — даже остаться в истории забытым астронавтом, но только не потерять товарищей. «В таком одиночестве не пребывал никто со времен Адама» — вот что он чувствовал [7]. Майкл Коллинз замер в ожидании кульминации путешествия, которое началось задолго до того, как они втроем оторвались от Земли.

Много лет назад человечество перешагнуло важный рубеж. Вновь все изменилось из-за очередного каприза судьбы. Прозвучал сигнал. Один сигнал.

Часть первая

У истоков освоения космоса

1. Новая эра. «Спутник»

Бип… бип… бип…

Новая эра в истории человечества началась именно так — с размеренного попискивания и одного-единственного слова: Спутник.

Все случилось в пятницу, 4 октября 1957 г. В Италии уже вечерело, но тот сигнал возвестил о заре новой эры. Передаваемый на частотах 20 и 40 мегагерц с короткими интервалами, сигнал был слабым, но настойчивым. Словно плач младенца, только что появившегося на свет [1].

Эти «бипы» — сигналы, передаваемые сферическим объектом диаметром 58 см, состоящим из двух сфер: корпуса из алюминиево-магниевого сплава (АМГ-6) толщиной 2 мм и теплозащитного экрана (1 мм) из высокопрочного алюминиево-магниево-титанового сплава (АМГТ-6). «Спутник» был лишь в два раза больше баскетбольного мяча, но весил 83 кг 600 г — с учетом веса четырех антенн, напоминавших усики насекомого. По сути, «Спутник», или ПС-1 (что расшифровывается как «простейший спутник»), — это два радиопередатчика в сферическом корпусе. Казалось бы, просто металлический шар, попискивающий как младенец. Вот только этот «младенец» несся над Землей со скоростью около 29 000 км/ч, на высоте от 300 до 949 км.

Спутник — или «попутчик», как его окрестили советские ученые, — запустили с затерянного в бескрайних казахских степях космодрома Байконур. И 21 день он передавал на Землю свои сигналы, и замолчал только 26 октября, когда его серебряно-цинковые аккумуляторы разрядились. И 3 января 1958 г., как и было предусмотрено, Спутник сгорел в плотных слоях атмосферы при возвращении на Землю. К тому моменту он уже совершил 1440 оборотов вокруг Земли, пролетев в общей сложности 70 млн км. Это первый рукотворный объект, преодолевший атмосферу и вышедший на орбиту нашей планеты.

За кулисами

Спутник проложил дорогу к звездам, но создавался как инструмент для завоевания господства на Земле.

«Как прекрасен будет этот мир! Какое счастье — быть свободным!» — поется в песне «IGY» Дональда Фейгена, ставшей культовой. Она прозвучала в 1982 г. как первый сингл его дебютного сольного альбома «The Nightfly». Текст песни изящно передает оптимизм, охвативший научное сообщество в конце 1950-х гг. Всего лишь 10 лет после завершения Второй мировой атомная энергетика казалась ключом к неисчерпаемым запасам дешевой энергии. Но вместе с тем несла беспрецедентную угрозу существованию человечества: мгновенное уничтожение в ослепительном пламени рукотворного солнца.

Международный геофизический год, намеченный на 1957–1958 гг., должен был ознаменоваться историческим событием — запуском первого искусственного спутника Земли. Такой вызов не мог оставить равнодушными ни США, ни СССР.

Говоря о военно-стратегической подоплеке этих якобы научных инициатив, стоит напомнить о некоторых фактах, которые тогда не особо предавались огласке. Точнее говоря, их просто-напросто скрывали. Когда Эйзенхауэр обещал, что к началу Международного геофизического года Америка преподнесет в дар человечеству искусственный спутник, то умолчал об одной детали: вывод небольшого искусственного (американского, разумеется) аппарата на высоту 100 км над Землей должен решить весьма насущную для Пентагона задачу — определение точных координат Москвы.

Этим вопросом занималось Army Map — секретное подразделение Корпуса инженеров Армии США. Под руководством астронома Джона О'Кифа это подразделение рассчитывало с помощью ориентира на орбите определять координаты Кремля с невиданной прежде точностью. До этого приходилось ориентироваться на Луну — слишком крупный, неровный и далекий объект, так что координаты Москвы определялись с погрешностью в целую милю. Такую погрешность нельзя назвать незначительной, особенно если вы собираетесь отправить Хрущеву посылочку с ядерной бомбой.

Откровенно говоря, СССР, соглашаясь участвовать в проекте по созданию спутника, тоже имел свои скрытые намерения. Об этом красноречиво говорило само обозначение, которое Советский Союз дал проекту своего перспективного крупного спутника. Аппарат, оснащенный разнообразными датчиками и научными измерительными приборами для наблюдения за Землей и сбора ценнейших данных для геофизиков, получил название «Объект Д». Были еще объекты А, Б, В и Г, но ими Сергей Павлович Королев обозначал другие виды «полезной» нагрузки ракеты Р-7: ядерные боеголовки.

Вызов со стороны США, брошенный в язвительном обещании Эйзенхауэра, поставил советских конструкторов перед выбором: качество или скорость? Для победы в гонке «Объект Д» надо было запустить как можно скорее, но из-за необходимой научной аппаратуры на борту сроки завершения проекта постоянно отодвигались. Королев поступил проще: заранее понимая, что «Объект Д» слишком сложный для первого запуска, он распорядился начать готовить другой, очень простой объект — сферу с диаметром 58 см и весом 83 кг с минимальным набором аппаратуры (радиопередатчиком и аккумулятором), — который должен был обеспечить максимально долгое время работы аппарата. Инженеры назвали его ПС-1, «Простейший спутник — 1». Но весь мир запомнил его как просто «Спутник».

Что бы ни думал по этому поводу Специальный комитет Международного геофизического года, «Спутник» создавался не для научных исследований и не для того, чтобы им управляли, — он должен был лишь оставаться видимым и слышимым. Его сигналы мог принять любой коротковолновый приемник, а последнюю ступень ракеты, которая летала по той же орбите, что и сам спутник, принимали за спутник и могли видеть даже с Земли.

Ошеломляющий эффект, произведенный запуском «Спутника», породил даже новые слова. Так, в английском языке появились слова с суффиксом -nik: beatnik — битники или muttnik (от слова mutt — «дворняжка») — прозвище всех собак, участвовавших в советской космической программе. Все эти неологизмы — своеобразные отголоски того исторического достижения. И по сей день, когда общество остро реагирует на неожиданный вызов, это называют «эффектом Спутника».

4 октября 1957 г., под звуки сигналов Спутника, доносившихся из космоса, человечество открыло новую страницу своей истории: впервые у нас появилась перспектива увидеть нашу планету со стороны.

Большой Брат

Спутник свел планету с ума.

В Советском Союзе торжествовали — политическая система и идеалы страны доказали свое превосходство. И разумеется, идеологическое превосходство интерпретировалось как несомненное лидерство в технологическом развитии и военной мощи. Но значение этой победы было неизмеримо больше. После создания атомной бомбы казалось, что США навсегда обеспечили себе лидерство в технологиях. Теперь же СССР не просто догнал, но и превзошел соперника — в политике, в технологиях, в социальном развитии. Эта победа стала возможной благодаря уму, организованности и высоким моральным качествам советских граждан. СССР доказал главное: именно он находится на верном пути исторического развития.

По ту сторону «железного занавеса» Америка застыла в оцепенении. Страна внезапно оказалась на краю пропасти. Еще две недели назад все посмеивались над «коммунистическим глазом-шпионом», а теперь он парил над головами американцев, и им казалось, что он наблюдает за каждым их шагом. Говорили, он может разглядеть любую цель — и уничтожить ее. Американцы впервые почувствовали себя беззащитными: под прицелом, казалось, находится все — дома, города, да и весь свободный мир. И самым страшным оказалось сознание полного бессилия: никто не представлял, как противостоять этой угрозе.

Пугал сам факт: у Советского Союза есть технологии для вывода Спутника на околоземную орбиту. Военные стратеги понимали: если советская ракета смогла вывести в космос спутник, значит, ей не составит труда доставить атомную бомбу в любую точку планеты. Линдон Джонсон, в то время лидер сенатского большинства, предрекал апокалипсис: тот, кто подчинит себе космические высоты, будет править всей Землей. «Римская империя, — говорил он, — владела миром благодаря своим дорогам. Позднее Британская империя владычествовала с помощью своих кораблей. В эпоху авиации наше могущество зиждилось на самолетах. Теперь коммунисты заняли позиции в космическом пространстве» [2].

The New York Times мгновенно подхватила тревожные настроения. На первых полосах замелькали слова о «гонке на выживание», в которую оказались втянуты Соединенные Штаты. Но дальше всех зашел Джон Маккормак — будущий спикер палаты представителей. Его прогноз звучал как приговор: речь идет уже не просто об отставании, а о смерти нации. Его посыл предельно ясен: если Америка немедленно не бросит все силы на то, чтобы догнать советскую космическую программу, свободному миру придет конец.

Вести о Спутнике стали для Америки холодным душем, заставившим наконец пробудиться. После нескольких безуспешных попыток объяснить советский триумф шпионажем президент Эйзенхауэр взялся за дело всерьез. В экстренном порядке он создал два ведомства: сначала Управление перспективных исследовательских проектов — теперь всем известное как DARPA, — а затем, в июле 1958 г., появилось и NASA — Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства.

Эстафету подхватил преемник Эйзенхауэра — молодой Джон Кеннеди, первый американский президент, родившийся в XX в. 12 сентября 1962 г. он выступил перед переполненным стадионом Университета Райса. В своей речи Кеннеди пообещал, что американцы непременно высадятся на Луну и вернутся обратно до конца текущего десятилетия [3]. Это — вопрос выживания нации. Или, как выразился всегда мрачный Маккормак, когда советский Спутник еще безнаказанно летал над Америкой: «На кону стоит выживание человечества как вида». Конечно же, под видом он понимал нацию со звездно-полосатым флагом.

Том Вулф позже увидит в этом новое прочтение древнего мифа. В своей книге «Правильные вещи» (The Right Stuff) он напишет: тот октябрьский день, когда Спутник прочертил свой путь в небе, изменил саму природу поединка. Больше нет места героическому единоборству, где лучшие воины с мечами и дубинами решают исход битвы. Теперь в схватку вступили две системы — политические колоссы, вооруженные технологиями, — и победу одержит тот, кто обретет возможность стереть с лица земли страну противника. Ибо только так теперь можно защитить свою землю [4].

Таким люди видели Спутник, эту «Красную Луну». На такие мысли наводили их его слабые, но неумолкающие сигналы.

Королев: мечта о бесконечности

Любопытно, что только самые близкие знали, насколько безразлична была вся эта шумиха Сергею Павловичу Королеву — человеку, стоявшему у руля советской космической программы. Его личность овеяна легендами и не дает покоя американским чиновникам. Само его имя в те времена — одна из самых охраняемых государственных тайн СССР, никто в мире не знал имени главного конструктора.

Именно Королев распорядился сделать сигналы «Спутника» доступными для любого радиоприемника на Земле — пусть весь мир замирает от его писка. Но сам гениальный конструктор, прошедший через сталинские лагеря и пытки, никогда не ставил военные и политические аспекты своей работы во главу угла. Для него главное другое — помочь человечеству вырываться за пределы нашей планеты. Он верил в пророческие слова своего великого учителя, основоположника космонавтики Константина Циолковского: «Земля — колыбель человечества, но не вечно же жить в колыбели!»

Королева интересовало одно — начать эру исследования космоса, приблизить человечество к бесконечности. Желание далеко не абстрактное: Королев пытался воплотить его в жизнь с первого дня работы главным конструктором НИИ-88 — института по разработке ракетного вооружения, которое курировал министр обороны Дмитрий Устинов. Несмотря на все риски, Королев никогда не отступал от своей мечты, даже после первых неудач. А тогда космическая программа, уже вызывавшая неприязнь у высшего военного руководства, стала казаться бесполезной для стратегических целей Советского Союза.

Умевший виртуозно скрывать свои истинные намерения, Королев сделал именно то, в чем его обвиняли недоброжелатели. Он приспособил для научных целей двигатели РД-107 и РД-108, созданные Валентином Петровичем Глушко для доставки ядерных боеголовок на расстояние до 12 000 км. Именно РД-107 поднял в космос первую в истории межконтинентальную баллистическую ракету Р-7 со «Спутником» на борту. Оба двигателя были подлинным чудом инженерной мысли. Они появились более чем за 10 лет до двигателей F-1 ракеты «Сатурн-5», доставившей на Луну «Аполлон-11» с Армстронгом, Олдрином и Коллинзом на борту. Усовершенствованные версии РД-107 и РД-108 до сих пор используются в ракетах-носителях «Союз». К счастью, этим мощным двигателям не суждено было запустить реальную ядерную боеголовку.

Узнав о запуске первого искусственного спутника Земли, Никита Хрущев прервал важное совещание в Киеве, чтобы поделиться этой новостью с присутствующими. Спустя несколько дней он встретился с Королевым и его командой. Разумеется, Хрущев приехал не только ради поздравлений — он предложил осуществить еще один запуск и приурочить его к 40-летию Октябрьской революции. Триумф спутника произвел на всех такое впечатление, что даже скептики признали: мирные полеты в космос могут стать лучшей рекламой коммунистического строя. Правда, для этого следующий запуск должен затмить первый. Королев не сильно переживал по этому поводу. Он понял, что началась космическая гонка и теперь можно задуматься о полете человека. Ведь Королев только что продемонстрировал всему миру, что у него есть ключи от бесконечности.

2. 88 минут, изменившие мир. Юрий Гагарин

Дорогие друзья, близкие и незнакомые, соотечественники, люди всех стран и континентов! Через несколько минут могучий космический корабль унесет меня в далекие просторы Вселенной… Поехали!

Слова ЮРИЯ ГАГАРИНА перед первым полетом в космос, 12 апреля 1961 г.

Понимал ли он значимость момента? Сейчас об этом можно только гадать. Знал ли тот монтажник, который проверял работу пиропатронов [5], что вот-вот начнется величайшее паломничество в истории — путешествие человечества к звездам? [6]

Мгновение — и заработали двигатели ракеты Р-7. 12 апреля 1961 г., в 9:07 по московскому времени, Юрий Алексеевич Гагарин устремился в бесконечность.

Старший лейтенант советских ВВС Юрий Гагарин, которому дали позывной «Кедр», был сыном плотника Алексея Ивановича и крестьянки Анны Тимофеевны. На момент полета в космос ему было 27 лет.

Космический корабль, на котором летел Гагарин, назвали «Восток». Особой роскошью аппарат не отличался — всего лишь металлическая сфера чуть больше самого космонавта, настолько тесная, что казалось, будто ее надевают на него как скафандр. На борту находилось лишь самое необходимое для поддержания жизни в течение 12 дней. В космос корабль вывела ракета Р-7, которая четырьмя годами ранее подняла на орбиту первый спутник, правда, ее оснастили дополнительной третьей ступенью.

Полноценно управлять «Востоком» было невозможно — Гагарин был скорее его пассажиром, чем пилотом. Все операции рассчитывались заранее и выполнялись автономными системами управления корабля или по команде с Земли: космонавту доверили только контроль ориентации корабля при спуске да еще пару простых функций. Впрочем, для чуть более чем полуторачасового полета большего и не требовалось.

У «Востока» не было даже системы спасения: в первые 100 секунд после запуска Гагарин мог только катапультироваться, как это делают пилоты реактивных истребителей, и уповать на благосклонность судьбы. Если бы что-то пошло не так в следующие минуты, до выхода на орбиту, шансов спастись у него не оставалось никаких. А при возвращении на высоте 7 км ему предстояло катапультироваться из корабля. В противном случае — жесткий удар о землю в корабле, не оснащенном двигателями мягкой посадки.

В первые минуты того исторического полета Гагарин испытал перегрузку, почти в шесть раз превышающую его собственный вес. Несмотря на подготовку, он на несколько секунд потерял сознание. Но, как говорили древние, смелым судьба помогает: молодой космонавт очнулся уже на орбите.

Облет Земли по орбите занял 88 минут, а весь полет — от старта до приземления — 108 [7]. В космос он отправлялся старшим лейтенантом, а вернулся не майором, а настоящим героем. Гагарин приземлился в поле, в Саратовской области, напугав своим неожиданным появлением двух крестьянок — мать и дочь. Удивительное совпадение: именно в этих краях когда-то началась его дорога в небо — здесь он учился в летном училище.

Орёлик — так называл его Королев — расправил крылья и взлетел в историю, такой же величественный, как его родина. Отныне и навсегда он стал первым: первым космонавтом, первым человеком, который вырвался за пределы земной атмосферы и облетел вокруг планеты.

Эти 88 минут навсегда изменили ход истории. Для каждого из нас.

Рождение звезды

В тот апрельский день, впервые взглянув в иллюминатор, Гагарин замер от волнения. Его полет, как и все достижения последних четырех лет — запуски пяти «Спутников» и трех «Лун», еще раз доказал превосходство советской космонавтики. Но за стеклом иллюминатора его ждало нечто большее, и он воскликнул: «Я вижу Землю! Она так прекрасна!..»

Сразу после приземления Гагарин превратился в символ единства человечества — его принимали как родного в любом уголке планеты. Через три месяца после полета, во время официального визита в Букингемский дворец, Гагарину удалось даже пошатнуть незыблемый протокол английского двора. Когда он съел дольку лимона после чая, чем привел в ужас придворных слуг, развеселившаяся королева Елизавета II последовала его примеру со словами: «Сегодня едим по-гагарински!»

По свидетельствам современников и легендам той эпохи, в Гагарине людей подкупали простота, открытая улыбка «своего парнишки» [8], его естественность и искренность. Но этот Орёлик был не просто обаятельным парнем. За его успехом стояли годы лишений, упорного труда и полной самоотдачи. Этот обычный деревенский мальчишка пережил ужасы войны и, повзрослев, выучился на литейщика. Но его взгляд всегда был устремлен в небо. С какой же настойчивостью он шел к своей мечте! Даже подкладывал на сиденье подушку, чтобы, несмотря на свои 157 см (по другим данным — 165 см) роста, видеть взлетно-посадочную полосу. Только так он смог сдать экзамен и стать военным летчиком

Его заметил Герой Советского Союза генерал Николай Петрович Каманин, который искал кандидатов для самого дерзкого вызова, брошенного Хрущевым и СССР всему миру: первыми отправить человека в космос.

Гагарин попал в первый отряд кандидатов в космонавты, и его главными соперниками в борьбе за право первым отправиться в космос были два выдающихся летчика. Первый — 24-летний Герман Степанович Титов, атлетически сложенный интеллектуал, способный часами читать наизусть Пушкина. Второй — Григорий Григорьевич Нелюбов, пилот с феноменальными психологическими и физическими данными, но взрывным характером. Сам Гагарин не раз говорил, что до последнего момента никто из пилотов не знал, кому предстоит лететь. Однако, если верить официальному документу за подписью Каманина, решение было принято еще 10 марта, за месяц до старта. Кандидатам же объявили о нем только вечером 10 апреля, за два дня до исторического полета.

В конечном счете Гагарина выбрали еще и потому, что он умел находить общий язык с публикой и не терялся, когда оказывался под прицелом камер, — мог даже придумать какую-нибудь историю, чтобы утолить извечную жажду сенсаций у журналистов. Каманин прекрасно понимал: первый космонавт, несмотря на относительную «простоту» его миссии, неизбежно станет мировой знаменитостью.

У Гагарина имелось и еще одно неоспоримое преимущество: он был простым парнем из народа. С точки зрения коммунистической идеологии и пропаганды именно такому человеку стоило вручить путевку к звездам. В годы нацистской оккупации его семья ютилась в землянке размером три на три метра, а двое из трех его братьев были угнаны на принудительные работы в Германию.

После войны Гагарин перебрался в Гжатск (ныне Гагарин), где еще во время учебы устроился на местный литейный завод. Толковый и умелый работник, он вскоре решил продолжить образование в Саратовском техническом училище. Именно в Саратове во время занятий в аэроклубе по выходным он впервые поднялся в небо — на учебном Як-18.

С этого момента его карьера пошла в гору. После выпуска в 1955 г. Гагарин поступил в Чкаловское (до 1957 г. Оренбург назывался Чкаловом) летное училище — уже в 1957 г. он мог самостоятельно летать на МиГ-15. И 5 ноября того же года получил звание лейтенанта ВВС СССР, а в 1959 г. стал старшим лейтенантом. Спустя несколько месяцев Королев и Каманин (которому поручили руководить подготовкой космонавтов) включили его в первую двадцатку кандидатов в космонавты. После изнурительного отбора в январе 1961 г. Гагарин вошел в шестерку претендентов на звание первого космонавта.

Символ своей страны, герой человечества

Гагарин был одним из самых мощных инструментов советской пропаганды — настолько ценным, что его требовалось оберегать любой ценой. Опасаясь, что любая авария могла бы погубить этот символ целой страны, после возвращения из космоса ему запретили подниматься в небо, ограничив деятельность только представительскими функциями. Тяжелая участь для орла, парившего рядом со звездами.

Конечно, у него была семья. Валентина Горячева, с которой он познакомился еще курсантом летного училища и которую всегда считал любовью всей своей жизни. Если верить одной красивой легенде, Гагарин был так предан жене, что, даже став всемирно известным, отверг ухаживания одной из самых желанных женщин той эпохи — Джины Лоллобриджиды, без памяти влюбившейся в героя, не знающего границ. Но судьба подарила ему Валентину, которой он часто приносил с прогулки букетик ромашек. Среди множества памятников, установленных первому космонавту сразу после его гибели, есть один особенный — прямо перед его домом, в Звездном городке. Каменный Юрий стоит, глядя вперед, а за спиной прячет букетик ромашек для своей Валентины.

У них с Валентиной было две дочери: Галина и Елена. Гагарин, человек верующий, крестил их перед историческим полетом, хотя ему приписывали слова Маяковского, которые он якобы произнес во время полета, — «Я тут наверху Бога не вижу».

После возвращения из космоса Гагарин делал все, чтобы ему разрешили вернуться в строй и сесть за штурвал самолета. Эту битву он тоже выиграл и спустя несколько месяцев после назначения заместителем начальника Центра подготовки космонавтов ему вернули допуск к полетам на боевых самолетах. На этот раз успех оказался фатальным.

27 марта 1968 г., предположительно из-за ошибки диспетчеров аэродрома Чкаловский, учебно-тренировочный МиГ-15 с бортовым номером 625, на котором выполнял полет Гагарин, попал в вихревую струю другого самолета. Был ли это такой же МиГ-15 или сверхзвуковой Су-11 — доподлинно неизвестно, да это и не так важно. Самолет, на борту которого находились Гагарин и его инструктор полковник Владимир Серегин, вошел в штопор. Из-за недостаточной высоты летчики не смогли вывести машину из неуправляемого падения [9]. Спустя десятилетия анализ катастрофы, опубликованный Роскосмосом, показал: пилоты могли катапультироваться, но тогда самолет упал бы на деревню Новосёлово. Они предпочли спасти жизни местных жителей.

Юрия Гагарина похоронили в некрополе у Кремлевской стены со всеми почестями — как и подобает настоящим героям. И по сей день ни один экипаж — будь то астронавты или космонавты — не отправляется в полет на российском корабле, не посетив его могилу и не возложив цветы. Нет такого уголка космоса, куда бы отправился космонавт, не взяв с собой фотографию Юрия Алексеевича Гагарина.

Его образ запечатлел Пабло Пикассо. Музыканты разных стилей и эпох — от электронного новатора Жан-Мишеля Жарра с его «Метаморфозами» до рок-исполнительницы Пи Джей Харви с альбомом «Rid of Me» и итальянского певца Клаудио Бальони с композицией «Solo» — воздавали ему должное в своих произведениях. В его честь воздвигнуты статуи и монументы, его именем названы спортивные трофеи и стадионы.

Но главное — он стал первым космонавтом, чье имя увековечено в космосе: в честь него назван астероид 1772-Гагарин и огромный кратер на обратной стороне Луны. Они парят там, среди звезд. В том безграничном пространстве, куда он первым проложил дорогу человечеству. И до сих пор оттуда звенит его легендарное «Поехали!» — клич, зовущий в дорогу.

3. Первый мечтатель. Константин Циолковский

Земля — колыбель человечества, но нельзя вечно жить в колыбели.

Эти слова приписываются КОНСТАНТИНУ ЦИОЛКОВСКОМУ

17 сентября 1857 г. в затерянной на просторах Российской империи деревеньке Ижевское появился на свет будущий гений. В раннем детстве он перенес скарлатину, которая почти полностью лишила его слуха.

Последствия этого были вполне предсказуемы, более того — неизбежны: двери школы оказались для него закрыты, а значит, ему ничего больше не оставалось, как заниматься тяжелым физическим трудом. И так непростая жизнь Циолковского омрачалась полным отчуждением от общества.

Но судьба была к нему благосклонна. Константину Эдуардовичу Циолковскому предстояло стать отцом космонавтики и ее главным вдохновителем. Без его теорий Гагарин никогда не смог бы дотянуться до звезд.

Начало тернистого пути

Лишенный возможности регулярно посещать занятия, хотя и проучившись почти три года в гимназии, юный Циолковский погрузился в чтение многочисленных книг своего отца Эдуарда — человека нелегкой судьбы, успевшего побывать и лесничим, и учителем, и правительственным чиновником. Константин жадно поглощал любые печатные материалы, которые находил в доме. От природы одаренный математическими способностями, мальчик начал мастерить приспособления для воспроизведения экспериментов, описанных в книгах. Когда он не понимал прочитанного (а такое случалось нередко), рядом не оказывалось учителей, способных что-то объяснить. Даже его мать, Мария Юмашева, взявшая на себя заботу о воспитании и образовании своего обделенного судьбой сына, не успела довести начатое до конца — она скончалась в 1870 г.

И все же, несмотря на то что жизнь продолжала испытывать его на прочность, Циолковский — вооруженный тем, что сам называл своим природным умом, острой интуицией и неистощимой фантазией, — постепенно овладевал все более сложными знаниями. Его выдающиеся способности не могли остаться незамеченными: отец, видя необычайную одаренность сына, в 1873 г. решился на смелый шаг. Он посадил юношу на поезд до Москвы, где тот мог получить настоящее образование. Первые шаги в новом городе, как и следовало ожидать, оказались нелегкими.

В Москве Циолковского постигло разочарование: из-за глухоты его не приняли в техническое училище. Пришлось, как и прежде, учиться самостоятельно. Правда, теперь вместо отцовской библиотеки в его распоряжении оказались куда более богатые фонды публичных книгохранилищ. Именно в главной библиотеке города — при Румянцевском музее — судьба свела его с выдающимся библиотекарем Николаем Федоровичем Федоровым, которого называли отцом космизма [10] и величали московским Сократом. Федоров, перед которым преклонялись самые именитые интеллектуалы того времени, включая Достоевского и Толстого, быстро разглядел незаурядный талант юноши. Для этого пришельца из глубинки он превратил публичную библиотеку в настоящую частную академию, поощряя его углубленные занятия физикой и математикой. Так Федоров, по собственному признанию Циолковского, стал его наставником и покровителем.

У истоков научной фантастики

Еще подростком Циолковский грезил о летательных аппаратах, способных преодолеть земное притяжение и вырваться за пределы атмосферы, — о ракетах. Более того, в его воображении возникали целые караваны таких ракет. Он описал их в двух своих произведениях: «На Луне», написанном в 1887 г. и опубликованном в 1893 г., вскоре после того, как он стал школьным учителем, и «Грезы о земле и небе», вышедшем двумя годами позже. Эти тексты можно назвать предтечами научной фантастики — произведениями, полными смелых, казалось бы, умозрительных предположений. И действительно, современники воспринимали работы Циолковского именно так: как чистую фантазию. Его теории считались нереалистичными и даже забавными. Но на самом деле в них не было ничего невероятного. В то время как на другом конце света братья Уилбур и Орвилл Райт даже еще не приступали к чертежам первого самолета, Циолковский уже писал об искусственных спутниках и подробно разрабатывал концепцию космического лифта — и в его рассуждениях не было ничего фантастического.

Более того, он подкрепил свои мечты о покорении космоса такими мощными теоретическими выкладками, что его труды остаются основой космонавтики даже спустя столетие. В 1903 г., когда братья Райт еще только пытались приладить мотор к планеру, Циолковский опубликовал работу «Исследование мировых пространств реактивными приборами». В ней он привел расчеты для достижения первой космической скорости — она необходима для преодоления земного притяжения. Он первым понял: для космических полетов нужны ракетные двигатели, создающие тягу за счет выброса газов под высоким давлением — ведь сила действия равна силе противодействия. А затем он разработал уравнение, которое мир позже назовет формулой Циолковского, — то есть соотношение скорости, которую развивает летательный аппарат под воздействием тяги ракетного двигателя, с его начальной и конечной массой. С помощью этой формулы он математически обосновал концепцию многоступенчатой ракеты. Через несколько лет идею реактивного движения воплотили в своих экспериментальных моделях Роберт Годдард в США и Герман Оберт в Германии. Ракету, способную сбрасывать лишнюю массу во время полета, Циолковский образно называл космическим ракетным поездом.

Но и этого ему было мало. Предвидя все трудности жизни в космосе, он разработал концепцию герметичных отсеков с искусственной атмосферой и специальных костюмов для работы в открытом космосе.

Блестящие и тщательно проработанные теории Циолковского поначалу встретили точно так же, как когда-то встретили его самого, потерявшего слух ребенка, — с полным безразличием. За исключением небольшого круга академиков, следивших за его работами с 1890 г., — среди них был и Николай Жуковский, отец современной аэро- и гидродинамики, — до Октябрьской революции 1917 г. Циолковского игнорировали. И либо просто не замечали его трудов, либо, как выражались царские чиновники и интеллектуалы, считали его сумасбродом с никчемными теориями [11]. При этом все почему-то забывали, что тремя годами ранее этот «глухой учитель» уже был удостоен стипендии Российской академии наук.

Как незначимый стал значимым

После свержения царя к власти пришли коммунисты, провозгласившие науку и технологии ключом к улучшению жизни народа. Едва ли в стране можно было найти человека, который мог бы сравниться в прогрессивности идей с этим непризнанным и бедствующим учителем. Теперь его работа получила официальное признание и поддержку государства.

В 1920 г., всего через три года после революции, Циолковского уже считали символом науки молодой советской республики. В 1921 г. на заседании в Кремле Совет народных комиссаров назначил ему пенсию, позволившую оставить преподавание и целиком посвятить себя научным изысканиям. Его теории получили признание сначала на родине, а затем и за рубежом — в Европе и США (их перевели и сразу же оценили как революционные). В 1932 г. его скромная пенсия была увеличена втрое, а член Политбюро Михаил Калинин лично вручил ему орден Трудового Красного Знамени.

К закату жизни Циолковский снискал признание во всем мире и уважение на родине. Вокруг него сформировалась целая плеяда молодых инженеров, готовых воплотить в жизнь его мечту об освоении космоса. После смерти в сентябре 1935 г. все научное наследие ученого перешло советскому народу. Сам Иосиф Сталин назвал Циолковского основоположником космических исследований. А за шесть лет до этого немецкий физик Герман Оберт написал Циолковскому: «Вы зажгли огонь, и мы не дадим ему угаснуть — мы сделаем все возможное, чтобы величайшая мечта человечества осуществилась».

4. Укротители огня. Королев и Глушко

Я верю, друзья, караваны ракет

Помчат нас вперед от звезды до звезды.

На пыльных тропинках далеких планет

Останутся наши следы.

Из песни «Четырнадцать минут до старта»

В начале XX в. в той части света, которая теперь известна нам как Украина, искрометные идеи Циолковского зажгли огонь в глазах двух юношей. Они посвятят всю свою жизнь укрощению этого огня [12].

В те годы Сергей Павлович Королев учился в стройпрофшколе в Одессе. Он появился на свет в Житомире 12 января 1907 г. Еще в детстве он понял, что его призвание — небо. Нет, не космос — тогда его манили облака. Совсем юным он увлекся авиаконструированием: участвовал в состязаниях планеристов и даже создал собственный планер «Коктебель», не раз приносивший ему победы в соревнованиях. В те дни его страстью были планеры и самолеты. Ракеты тогда представлялись ему лишь одним из типов двигателей, способных поднять летательный аппарат на невиданные высоты и разогнать до небывалых скоростей. Лишь позднее они превратятся в движущую силу той мечты, которая выведет «Спутник-1» на орбиту.

В 1926 г. Королев перевелся из Киевского политеха в Московское высшее техническое училище имени Н. Э. Баумана, а в 1929 г. защитил дипломную работу. Его научным руководителем стал Андрей Николаевич Туполев — уже тогда легендарный авиаконструктор, возглавлявший собственное конструкторское бюро. Тогда Королев и не подозревал, что через несколько лет именно руководитель его диплома спасет ему жизнь.

Мечты о космосе заворожили еще одного юношу — тот был лишь на год младше Королева. О его увлеченности красноречиво говорит название книги, которую он, сын простой медсестры, написал в 14 лет: «Историческое развитие концепции межпланетных и межзвездных путешествий».

Его звали Валентин Петрович Глушко. Уроженец Одессы, он в 1923 г. — тогда ему было всего пятнадцать — начал переписку с самим Константином Циолковским. Переписку, которая продлится целых восемь лет. В 1925 г. он поступил на инженерный факультет Ленинградского университета, но по причинам, которые до сих пор остаются не вполне ясными, так и не окончил его. Вместо этого Глушко представил миру революционный проект, сразу привлекший внимание военных: дискообразный космический корабль с электрическим двигателем на солнечной энергии — гелиоракетоплан.

Королев и Глушко не случайно оказались в Москве и Ленинграде: путь в большие города им осветило пламя гения Циолковского. И пламя это не угасало в них даже в годы Великой Отечественной войны.

В 1931 г. в этих двух городах вспыхнуло новое, еще более яркое пламя научного поиска. В Москве возникла ГИРД — Группа изучения реактивного движения, объединившая энтузиастов ракетного дела. В Ленинграде заработала ГДЛ — Газодинамическая лаборатория, где проводились испытания первых боевых ракетных двигателей. После слияния этих организаций в 1933 г. родился РНИИ — Реактивный научно-исследовательский институт. Научное руководство институтом доверили молодому Королеву, который занял пост заместителя директора. Он принял эстафету у Фридриха Цандера — блестящего инженера и убежденного последователя Циолковского. Цандер, прославившийся лозунгом «Вперед на Марс!», ушел из жизни слишком рано — в 1933 г. он умер от тифа в Кисловодске, не дожив до 47 лет.

Пусть это прозвучит банально и ненаучно, но кажется, что само провидение свело вместе Королева и Глушко — двух великих укротителей космического пламени. Встреча этих одержимых своим делом людей положила начало созданию первого советского ракетоплана. Им стал РП-318: планер конструкции Королева с двигателями Глушко.

Предательство и тюрьма: жизнь в лагерях

Что это было — ревность? Или банальное желание выйти живым из сталинских чисток? Даже десятилетия спустя мы не можем ответить на этот вопрос.

Достоверно известно лишь то, что в январе 1937 г. НКВД начал расследование в отношении РНИИ по подозрению в финансовых махинациях [13]. Глушко и директора института инженера Георгия Эриховича Лангемака обвинили в умышленном саботаже. И они написали донос на заместителя директора Королева, объявив его своим сообщником. Неизвестно, зачем они это сделали: то ли хотели избежать наказания, то ли надеялись, что дадут срок поменьше.

23 марта 1938 г. Сергея Павловича Королева арестовали. В июле он оказался в печально известной московской тюрьме на Лубянке, где его пытали, а затем отправили на колымские рудники, в самое глухое захолустье Сибири. Там ему предстояло провести 10 лет — если, конечно, он сумел бы выжить. Если верить статистике тех лет, это было маловероятно.

Не лучше сложилась судьба и его обвинителей. НКВД не отличался разборчивостью в работе: арестовывали и обвиняемых, и обвинителей. С помощью методов физического воздействия их заставляли подписать нужные следствию признания [14]. В январе 1938 г. Лангемака расстреляли, а Глушко определили в «шарашку» — секретную лабораторию в системе ГУЛАГа, своего рода тюрьму для ученых и инженеров.

Королева нашли на Колыме в критическом состоянии — пять месяцев работы в шахтах почти свели его в могилу. Чтобы добиться сокращения срока и перевода с Колымы, понадобилось вмешательство Лаврентия Павловича Берии — одного из главных архитекторов сталинских репрессий, который на этот раз проявил неожиданное милосердие. При повторном рассмотрении дела Королева признали виновным в саботаже, но не в заговоре и разрешили отбывать оставшийся срок в московской тюрьме.

Именно здесь, в тюремных застенках, будущий главный конструктор узнал о начале Великой Отечественной войны. Разгром врага внезапно стал первоочередной задачей государства, и все интеллектуальные ресурсы страны, даже отбывавшие срок в лагерях, были брошены на военные нужды.

Этот поворот в политике коснулся и бывшего научного руководителя Королева, уважаемого Андрея Туполева, арестованного в том же 1937 г. и приговоренного к 15 годам заключения. Его назначили главой особого конструкторского бюро, разрабатывавшего военные самолеты. Туполеву позволили самому подбирать сотрудников, и, конечно же, авиастроитель захотел видеть рядом одного из самых талантливых своих студентов. В 1940 г. Королев присоединился к нему в ЦКБ-29, известном как «туполевская шарашка», где они проработали вместе два года. Именно здесь молодой конструктор познакомился с человеко