Глава 2
ВЛИЯНИЕ ЦЕРКВИ

Самая примечательная черта эволюции рыцарства – это возрастающее влияние на него церкви. Речь идет не об агрессии, не о подавлении, не об аннексии, возможно, не о произвольном действии, но и об ответе на призыв, даже не сформулированный четко.

В глубоко пропитанном христианством обществе всякий институт, будь то объединение каменщиков-строителей храмов, профессиональные корпорации, купеческие союзы, ремесленные объединения, созданные под эгидой какого-либо святого, сообщества актеров или благотворительные организации – все спонтанно обращаются к церкви и сорганизовываются под ее руководством и при помощи ее священников, что совершенно в духе того времени.

Разве можно сказать, что церковь подмяла под себя университеты? Отнюдь. Зародившись в капитулярных школах, но затем развившиеся в самостоятельные структуры, они сохранили с церковью связи, доходящие до подчинения, ибо университеты зависели от римских пап, что не мешало им в середине XIII века энергично бороться с вмешательством в их дела нищенствующих орденов – кордельеров и доминиканцев; в частности, в Париже эта борьба шла под руководством Гийома де Сент-Амура. Рыцарь, прислушиваясь к внутреннему голосу совести, признавал земную власть Бога, Святой Троицы и Девы Марии; на эту благодатную почву и опирается церковь с XII века, оказывая влияние на все церемонии посвящения в рыцари.

Появляется изученная моим бывшим коллегой по Страсбургскому университету аббатом Мишелем Андриё, ныне деканом католического факультета, литургия посвящения, которая станет неотъемлемой частью церемониала, как миропомазание стало частью ритуала венчания на царство королей Франции.

Но это влияние, которое начинается с внешних проявлений: благословение, ритуальное омовение (характерное не только для христиан), причастие, очень быстро и последовательно дойдет до главного, то есть до самого духа института рыцарства, понимаемого как земное воинство Бога, а также как войско, стоящее на страже морали и защищающее слабых – несчастных одиноких девушек, вдов, сирот, несправедливо обиженных в суде[2], – от лихоимцев и вельмож, не исключая и самого короля.

Несмотря на средневековую религиозность, значение и силу которой порой переоценивают, поскольку тексты, написанные монахами, не сообщают о неверующих и равнодушных к религии, а ересиархов упоминают, лишь когда те становятся объектом примерного наказания, вроде лионских вальденсов, альбигойских катаров или парижских аморицийцев, это не тот ответ, которого ждет церковь.

Любовь к приключениям, спортивная страсть к подвигам, гордость, заходящая за разумные пределы и навлекающая кару небесную либо доходящая до безумия, описываемого в эпических поэмах о мятежных баронах, могут при случае стать основой для богоугодных дел или актов милосердия.

Следует также подчеркнуть, что влияние церкви никогда не было полным, переходящим в подчинение. В этом случае оно превратило бы все рыцарство в религиозный орден с тонзурой на голове и с монашескими обетами, что относилось лишь к орденам, о которых мы поговорим далее.

Мы редко видим, чтобы папа или епископ производил посвящение в рыцари, хотя бывало, что они благословляли оружие, вручаемое посвящаемому. В 846 году папа Сергий передал перевязь королю Каролингской династии Людовику II, а два века спустя архиепископ Кентерберийский произвел посвящение в рыцари одного из сыновей Вильгельма Завоевателя.

Но в том же XI веке установился обычай, например в «Безансонском обряднике», благословения меча и передачи его посвящаемому. Точно так же обстояло дело в обряднике Реймской области, где вдохновлялись примером аббатства Сент-Альбан в Майнце в XI веке. Там благословлялись знамя, копье, щит, но не шпоры, вручение которых было прерогативой светских лиц. Зато недвусмысленно заявляется, что именно епископ опоясывал посвящаемого мечом.

Проходят еще два века, и церемониал предстает еще более законченным в обряднике, составленном в 1285 году Гийомом Дюраном, епископом Мандским и автором труда Rationale divinorum officiorum, который, по всей видимости, основывается на обычаях, бытовавших в царствование короля Людовика IX Святого.

Посвящающий не только опоясывает посвящаемого мечом, но и дает ему пощечину, что гораздо важнее, как утверждает текст, показывает «рыцарский характер» посвящаемого.

Перейдя в XIV веке в «Римский обрядник», эта французская по происхождению схема становится официальным обрядом во всем христианском мире. Но не будем говорить об освящении, хотя это слово там и произнесено. Так же как в браке важнейшим остается взаимное согласие сторон, в посвящении в рыцари самым главным с правовой стороны остается принятие «крестным» претендента в рыцарское сословие через отвешенную ему пощечину или оплеуху.

Глава 3
ДУХОВНО-РЫЦАРСКИЕ ОРДЕНА

Духовно-рыцарский орден – странное сочетание слов и еще более странное сочетание понятий. Это соединение в одном лице меча и возвышающегося над ним креста, мира и войны, боевой брони и одеяния священника, надетого поверх кольчуги. Правда, к этому вынуждает необходимость обороны Запада от Востока (дай-то бог, чтобы в нынешние времена те же причины не породили те же следствия), и вот – результат налицо.

Еще до того, как Иерусалим попал в руки турок-сельджуков, которых наши поэты и историки очень часто не могли выделить из огромной массы неверных сарацинов, благочестивые купцы из Амальфи получили от султана Египта, которому тогда принадлежала Палестина, разрешение построить два больших госпиталя – постоялых двора для приюта паломников из католической Европы. Один из них был посвящен святому Иоанну Милостивому, а другой, женский, – святой Марии Магдалине. Захват Иерусалима в 1076 году не прекратил паломничества, но развил деловую смекалку в госпитальерах, которые уже после взятия Иерусалима крестоносцами в 1099 году разбогатели и обзавелись своими причалами и складами в важнейших портах. Скоро они – мужчины и женщины – организовались в орден с принесением обетов, ношением особого одеяния: черной мантии, украшенной восьмиконечным белым крестом (символом восьми блаженств), расположенным на левой стороне груди. Около 1118 года, при втором великом магистре ордена Раймоне Дюпюи (французе), братья святого Иоанна Иерусалимского добавили к своей странноприимной деятельности военный аспект, приняв на себя заботу о защите христианского Иерусалимского королевства. Новая структура поделила членов ордена на три группы: рыцарей (нас интересуют именно они) благородного происхождения, братьев-служителей (к ним относились конюшие рыцарей и лекари) и священников, заботившихся о раненых и больных. Первых отличали по красному одеянию с вышитым на нем белым крестом.

Штаб-квартира ордена оставалась в Иерусалиме до тех пор, пока в 1187 году Саладин не отбил его; после чего она переместилась в Сен-Жан-д'Акр, утраченный в 1291 году. С Кипра, куда они перебрались затем, они в 1318 году переселились на Родос, который превратили в бастион Запада в Восточном Средиземноморье и удерживали до 1522 года, когда он был захвачен османами. Карл V дал им взамен третий остров, Мальту, где они оставались до ее оккупации Бонапартом в 1798 году. Обновленный орден продолжает существование, но он отказался от военной стези в пользу первоначальной деятельности.

Немцы недолго были в отстающих, и уже в 1128 году один богатый немецкий крестоносец, оценивший деятельность госпитальеров на Востоке, вдохновился их примером, но разделение произошло лишь после взятия Иерусалима Саладином в 1187 году и захвата Сен-Жан-д'Акра в 1191 году. Тогда и возник Тевтонский орден, члены которого отличались белым одеянием с черным крестом на левом плече. Состоявший исключительно из немцев, орден повел борьбу против язычников: русских, литовцев, латышей и эстонцев[3], начав с осады Мариенбурга. Их последний Великий магистр Альбрехт Гогенцоллерн в 1525 году перешел в лютеранство и превратил орден в наследственное герцогство.

Рыцари Храма, опять французы, получившие имя по Иерусалимскому храму. Основанный в 1118 году, в том же году, когда получили структуру госпитальеры, этот орден был самым военным из всех; а написанием его устава, после Труасского собора 1128 года, занимался сам Бернар Клервоский, который также написал сочинение, прославляющее орден.

Чему удивляться, если при таком влиянии тамплиер в XII веке остается монахом, подчиняющимся трем обетам: целомудрия, бедности и повиновения, при этом постоянно ведя войны во славу воинствующей церкви. Как у цистерианцев, его одеяние белое – цвета чистоты, а красный крест символизирует воскресение.

Перебравшись в 1187 году из Иерусалима в Сен-Жан-д'Акр, тамплиеры были выбиты оттуда в 1291 году. Их богатства, выросшие за счет наследств и пожертвований, возбудили зависть короля Филиппа Красивого. Выдвинув обвинения в противоречащей уставу ордена роскоши, в мятежных намерениях и даже в ереси, короли Франции и Англии добились осуждения рыцарей Храма королевскими судами, что в 1312 году было одобрено папой Климентом V.

Уничтожение этого ордена знаменует закат священного рыцарства, которому культ Богоматери заменял культ Прекрасной Дамы. Однако на Пиренейском полуострове продолжают существование орден Сантьяго (Святого Якова) де Компостелла, основанный в Галисии в 1175 году, Калатрава (1164) и Алькантара (1183).

Глава 4
РЫЦАРСКИЙ КОДЕКС

Вступление в замкнутую корпорацию, если она имеет более или менее строгую организацию и традиции, влечет за собой приобщение к ее статутам, правилам и законам, подкрепленное клятвой на Евангелиях и святых реликвиях. Так вот, такой писаный кодекс не существует. Есть лишь система правил и обязанностей, возлагаемых на рыцаря, передаваемых из уст в уста, порой с соблюдением секретности (хотя секретность здесь играет такую же роль, как и у франкмасонов), к которой вновь принятый торжественно приобщается.

В принципе, прежде чем будущий рыцарь брал с алтаря свой меч, от него требовалось принести клятву исполнять налагаемые на него обязанности. По словам епископа Шартрского Джона из Солсбери (2-я половина XII в.), автора Polycratus, даже те, кто не произносил клятву вслух, приносили ее молча, по вступлении в сословие. Содержание ее известно из сохранившихся текстов клятв и отзывается эхом в небольшой поэме «Рыцарский орден», о которой мы еще поговорим.

Каркас ее – верность вассала своему сюзерену, набожность, щедрость, о которой жонглеры неустанно повторяют своим знатным покровителям, упоминая при этом Александра Македонского, а также – доблесть, то есть смелость, laus – честь, слава, презрение к боли и смерти, помощь попавшим в беду девицам, вдовам, сиротам, несчастным, защита святой церкви, что уже проявилось в уважении к священникам.

Сюда же добавляются несколько правил ведения боя: не добивать беспомощного поверженного противника; именно в этом контексте мы до сих пор упоминаем рыцарский дух; не подлежит никакому сомнению, что правило это изобретено французами, которые применяют его шире любого другого народа. Кроме того, рыцарь не должен участвовать в измене и лжесвидетельстве, и если не в силах помешать этому, то удалиться, дабы не быть молчаливым и сочувствующим свидетелем.

Соответствовала ли практика этой прекрасной теории? Дать ответ на этот вопрос невозможно; первобытная инстинктивная жестокость порой брала верх над правилами, навязывающими человеку контроль над собой, self-control[4], чего часто не хватает французской нации.

Однако привычка и практика исповеди должны были привести рыцаря, совершившего ошибку, к раздумью и молитве, как предписывает уже упоминавшийся епископ Дюран: «Господь святейший, всемогущий отец… Ты, кто допустил на земле использование меча, чтобы уничтожать лукавство злых и защищать справедливость, кто, ради защиты народа, пожелал создать сословие рыцарства… прояви милосердие и сделай так, чтобы раб Твой, здесь находящийся, никогда не использовал сей меч или другой для несправедливого причинения вреда, но всегда пользовался им ради защиты Справедливости и Права».

Глава 5
ПЕРЕДАЧА СТАТУСА ПО НАСЛЕДСТВУ

Посвящение в рыцари есть акт безвозмездный, как для посвящающего, так и для посвящаемого. В принципе он зависит от наличия материальных условий: оружия, предполагающего немалое благосостояние посвящаемого или огромную щедрость «крестного», и моральных: чести и достоинства, но никак не зависит от происхождения.

Очевидно, что во французском рыцарстве торжественное вручение оружия, в отличие от аналогичного обряда у германцев, о котором рассказывает Тацит, не означал перехода из одной возрастной группы в другую, из юношей в воины; для посвящаемого это достижение цели, для посвящающего – выбор, причем вовсе не обязательно, что между первым и вторым существуют семейные или родственные узы.

Однако можно сказать, что рыцарство, каким мы его знаем и пытаемся дать ему определение, возможно лишь в рамках феодализма, что влечет передачу земли сюзереном вассалу или предложение земли вассалом сюзерену для верховного управления ею, что делает его верным человеком; это действие влечет за собой обязанности: со стороны более могущественного оказывать покровительство, а со стороны менее могущественного – оказывать помощь. Сложная система взаимоподчиненности землей влекла возникновение системы взаимоподчиненности людей, заменившей свойственную Античности общую подчиненность индивида государству-суверену.

Теперь, когда мы это выяснили, бросается в глаза разница между феодализмом и рыцарством. С одной стороны, понятие рыцарства не влечет ни передачи феода или аллода, ни возникновения личной зависимости между принимаемым и «крестным». Нельзя быть «чьим-то рыцарем», «рыцарем кого-то», однако необходимость рекрутирования конной армии, особенно в условиях быстрого наступления арабов в VIII веке, значительно способствовала созданию и развитию рыцарства.

Другое важное отличие заключается в отсутствии кровных уз между посвящаемым и посвящающим и, вследствие этого, в отсутствии требований посвящающего к посвящаемому в исполнении обязательств в отношении его рода.

Следовательно и в принципе – но только в принципе – не обязательно иметь благородное происхождение, то есть быть уже избранным, принадлежать к феодальной и земельной аристократии. Достаточно быть свободнорожденным или вольноотпущенником, поскольку серв был прикреплен к земле, а мобильность – важнейшая характеристика рыцарского сословия, отсюда такой многочисленный и непоседливый класс странствующих рыцарей, о котором мы еще поговорим.

В принципе проблема расы и национальности тоже не возникает, но если, за исключением короля Бальтазара и черных дев, мы ничего не слышим о рыцарях-неграх, то сарацины или арабы из рыцарского сословия не исключаются. Национальное происхождение им нисколько не мешает, достаточно, чтобы они перешли в христианскую веру – это главное. Поэтому не бывает рыцарей евреев, турок, татар, финнов, не говоря уже о китайцах и японцах, о которых средневековая Европа мало что знала, за исключением рассказов Марко Поло. Что же касается греков, их герои, Ахилл или Аякс из поэм Гомера, Цезарь или Александр из истории, в модернизированном на средневековый манер виде предстают идеальными рыцарями еще до возникновения этого понятия. Такими их изображают романисты и миниатюристы.

А теперь рассмотрим внимательнее факты в их историческом развитии. «Созданный в 1119 году для защиты владений в Святой земле орден Храма объединял две группы воинов, различавшихся по костюмам, оружию и крови: вверху «рыцари»; внизу – простые «сержанты» – белые плащи против коричневых»[5]. Старейший устав, 1136 года, не упоминает, что эта разница вызвана разницей в происхождении, но второй устав, 1250 года, прямо говорит об этом.

Чтобы надеть белый плащ, соискатель еще до вступления в орден должен быть посвящен в рыцари, а кроме того, он должен быть «сыном рыцаря или происходить от рыцарей по отцовской линии»; одним словом, быть дворянином. Только при этом условии человек должен и может быть посвящен в рыцарское звание. У госпитальеров аналогичное правило.

Здесь очевидно преобладание кастового духа над духом демократическим. То поразительное равенство, которого придерживается церковь и которое позволяет любому – серву или вольноотпущеннику, простолюдину или виллану – достичь любой высоты, даже епископской кафедры и папского престола, здесь не соблюдается. Рыцарство могло бы стать кадровым резервом дворянства, внося в него струю свежей крови, вбирая в себя самых лучших, самых храбрых и самых добродетельных, невзирая на их происхождение. Но оно мало-помалу отошло от этой тенденции, несмотря на традиции церкви, доминировавшей над рыцарством.

С 1140 года король Роже II Сицилийский, а с 1294 года граф Карл II Прованский требуют посвящать в рыцари лишь потомков рыцарей.

Правоведы двора Людовика Святого и собственно право высказываются аналогичным образом: «За исключением особой милости короля, ни одно посвящение в рыцари не будет действительным, если отец посвящаемого либо его дед по отцовской линии не были рыцарями». Некоторые обычаи Шампани допускали передачу рыцарского достоинства по материнской линии.

Как бы то ни было, но данное требование меняет саму природу института рыцарства, о чем можно только пожалеть. Но следует сразу же заявить о существовании многочисленных исключений, допускаемых обычаем или покупаемых за деньги.

Филипп де Бомануар, юрист XIII века, в своих «Кутюмах Бовези» номер 1100 говорит о правовом акте, для которого требуются четыре свидетеля-рыцаря. Но найти удается только троих. Тогда они изобретают хитрость, чтобы заполучить четвертого: они встречают простолюдина, «зажиточного человека, направляющегося по своим делам, и посвящают его в рыцари, дают ему оплеуху и заявляют: «Будь рыцарем!»

Очевидно, что такой акт посвящения был аннулирован, но не из-за какой-то мелкой формальности, а из-за мошенничества посвящающих.

Так что «подлорожденный» может стать рыцарем. «Господи! Как плохо поступает воин, делающий из сына виллана рыцаря!» – восклицает около 1160 года автор «Жирара де Руссильона», но само его возмущение свидетельствует о возможности такого действия.

В 1302 году, в битве при Куртре, фламандские принцы (а Фландрия являлась вассальным владением французской короны) дали оплеуху нескольким буржуа, достаточно богатым, чтобы приобрести коня и необходимое вооружение.

Принц дю Пюи (персонаж «Игры листа» Адама Горбуна, называемого Галльским) в Аррасе, около 1276 года, выдает себя за рыцаря и участвует в турнирах, что порой ставит его в смешное положение. Подражание буржуазии дворянству вызвано жаждой наряду с богатством получить и почести. Нам это хорошо знакомо. Именно этим способом и увеличивалась численность правящего класса. Слуги сеньоров и юристы, пополнявшие дворянство, поначалу тоже не были наследственными сословиями.

Итак, изначально «всякий рыцарь имеет право посвящать в рыцари», но посвященный ничем не обязан посвятившему его, кроме как благодарностью, и не несет никаких обязательств, кроме как соблюдение моральных норм ордена.

Удивляет, что в цивилизации, иерархизированной от подвассала к вассалу, от вассала к сюзерену, в рыцарстве полностью отсутствует градация по титулам, возрасту и рангу. В то время как профессиональные корпорации (которые в то время никто так еще не называет) знают степени ученика, подмастерья и мастера, оруженосец разом становится полноправным рыцарем, который обязан старшим лишь уважением к их возрасту; как рыцарь же он вообще чувствует себя равным королю.

Все это уводит нас очень далеко не только от германской инициации, но и от грубых нравов XI века, отражением которых является литература.

Но рыцарство легко порождает братство по оружию – эту очень сильную связь, которую я сам почувствовал в войну 1914 года; великолепными ее примерами являются Оливье и Роланд в литературе, Танкред и Боэмунд в Первом крестовом походе. Это чувство превосходно выражено в следующих словах (Рол., стихи 1734–1735)[6]:

 
Сегодня окончится наша дружба: еще до вечера мы оба умрем.
 

Иногда «Песнь о Роланде» подчеркивает связь друзей-соратников сходством имен, словно предопределяющих ее: Амис и Амиль, Базиль и его брат Базан (Рол., 326), Ивори и Ивон (Рол., 1895), Герье и Герен (Рол., 794). Это эпическая пара воинов.

Глава 6
РЫЦАРСТВО И РЫЦАРИ В ГЕРОИЧЕСКОМ ЭПОСЕ

В героическом эпосе рыцарство предстает как уже сложившийся институт; его природа, посвящение в рыцари и формулировки этого посвящения почти не объясняются. Рыцарство имеет обостренное представление о доблести, верности и чести. Это скорее эпитет, нежели просто наименование. Лучшие бароны – рыцари, и лучшие сарацинские воины достойны были бы стать рыцарями, если бы приняли христианство. «И доблестью был бы рыцарем» (Рол., 25), – говорится о мавре Бланкандрене. Двенадцать пэров должны быть рыцарями, но специально об этом не говорится.

В лагере Карла Великого ждут послов от языческого короля Марсилия; рыцари сидят на белых шелковых коврах (Рол., 110), самые мудрые и старые играют за столом в триктрак или шахматы, тогда как бакалавры (молодые сеньоры, еще не посвященные в рыцари) упражняются в фехтовании на мечах. Карл обращается к ним: «Благородные рыцари, изберите мне барона из моей земли, очень высокого рождения» (Рол., 356). Ганелон тоже знатный барон, вокруг него находятся его рыцари (Рол., 350), которые, похоже, более привязаны к нему самому и к его дому, нежели к королю. Арьергард Роланда, по словам предателя, состоит из двадцати тысяч рыцарей (Рол., 558), но не следует ли здесь прочитать «всадников», поскольку неизвестно, все ли они прошли посвящение. Доказательство тому слова сарацинского короля Марсилия: «Четыреста тысяч рыцарей могу я собрать» (Рол., 565). Однако, когда формируется арьергард, автор «Песни» Турольд (?) настаивает на посвящении.

«И я иду с Роландом, – подхватил Готье. – Я его человек [вассал]: он дал мне лен». И ушло их двадцать тысяч рыцарей. Аой!»

Роланд получил свой меч Дюрандаль от Карла Великого (Рол., 1120–1121): «Мой добрый меч, врученный мне королем», что на языке XI века означает, что он получил меч, когда король посвящал его в рыцари. Его соратники, которых созвал Турпен, советуют ему рубить сильно: «На рыцарях надежные доспехи» (Рол., 1143).

Роланд, направляющийся на битву, действительно является портретом вооруженного рыцаря (Рол., 1152–1158):

 
Роланд мчит верхом по долине.
Его конь Вельянтиф резв и горяч.
Ему к лицу доспехи и оружие.
В руке он держит копье,
Грозно направив острие к небу.
На копье развевается белый значок,
Бахрома спадает до плеч и рук.
Граф прекрасен телом, смел и светел лицом.
 

А вот прощальные слова, сказанные Роландом в Ронсевале над павшим Оливье:

 
Ты мог преломить копье, расколоть щит,
Преподать урок гордецу и поразить злодея.
Поддержать и дать совет тому, кто честен,
И никто не был лучшим рыцарем, чем ты.
 

В этом весь рыцарский идеал, изложенный в четырех строчках; и он никак не отличается от оценки архиепископа Турпена, которого Роланд провозглашает (Рол., 2252):

 
О, славный рыцарь из хорошего рода.
 

Для Роланда меч, врученный ему Карлом Великим, почти персонифицирован, едва не обожествлен:

 
О, Дюрандаль, как ты прекрасен, светел, бел!
Как блещешь и сверкаешь ты на солнце!
 

Если нельзя говорить об обожествлении в полном смысле слова, то, во всяком случае, по Божьему повелению ангел передал его Карлу Великому, который вручил его своему лучшему вассалу (Рол., 2319–2320):

 
И меня тобою препоясал великий король.
 

Роланд приписывает своему мечу завоевания, которые совершил. Чтобы Франция не подверглась позору, если его меч будет обращен против нее, Роланд пытается сломать его о скалу, но тщетно. Возможно, из-за священных реликвий, заключенных в рукояти. Ему не остается ничего иного, как, умирая, лечь ничком на землю, прикрыв телом и меч, и Олифант (рог), в который он трубил, призывая Карла. Он лег головой к стране язычников, чтобы те, кто найдут его, сказали, что и погибнув он победил.

 
Роланд покаялся в грехах перед Богом
И в качестве залога протянул перчатку.
 

Протянутая Богу перчатка, которую заберут ангелы, – знак признания вассальной зависимости, один из символов реванша церкви над рыцарством. Здесь происходит как бы взаимопроникновение обычаев. Но последние слова умирающего героя заимствованы из заупокойной службы (Рол., 2397):

 
Погиб Роланд, и Господь принял его душу.
 

Картина сражающегося рыцарства в «Песни о Роланде» не полна, но вполне точна, к тому же к ее достоинствам следует отнести довольно точную датировку: третья четверть XI века. Однако в ней нет особого подчеркивания опоясывания оружием (это понятие употребляется в значении «вооружиться»), существования некоего военного сословия, стоящего над «посаженным на землю» (то есть наделенным фьефом) феодализмом и особых обязательств, ложащихся на рыцаря в отношении не только его сюзерена, но и человечества в целом. Все это показывает нам институт скорее складывающийся, нежели уже сложившийся, приобретший окончательные формы и обладающий четкими кодифицированными правилами.

Глава 7
РЫЦАРСТВО В «ПЕСНИ О ГИЙОМЕ»

Поэма о Гарене де Монглане включает в себя «Песнь о Гийоме»[7], обнаруженную в 1903 году, и уже это является причиной поговорить о ней, поскольку Леон Готье в своем обширном исследовании «Рыцарство» (Париж, 1894) не мог упомянуть ее. Она датируется XI веком, как и «Песнь о Роланде», но первые ее варианты, возможно, появились еще в X веке.

В ней изображены два посвящения в рыцари, проведенные Гийомом: Вивьена, который добавляет к обычной клятве обещание никогда не отступать в бою, и Ги Ребенка (Вибеллинуса во фрагменте на латыни, хранящемся в Гааге), которое изображено в несколько юмористическом ключе.

Одной из самой лучших сцен является финальная исповедь Вивьена Гийому, его дяде, который заменяет священника, что в очередной раз свидетельствует о тесной связи между рыцарством и церковью в тот век складывания рыцарства как института. Очень экспрессивно говорится о посвящении:

 
У ручья, воды которого чисты и прозрачны,
Под ветвистым и тенистым оливковым деревом,
Барон Гийом нашел Вивьена.
На теле было пятнадцать ран, таких,
Что от малейшей умер бы эмир.
И он тихо жалеет его:
«Сир Вивьен, несчастье принесла тебе, барон,
Храбрость, что дал тебе Господь!
Не так давно был ты посвящен,
Ты обещал и клялся пред Господом,
Что не станешь убегать с поля боя.
Ты не пожелал нарушить свою клятву.
Потому ты и лежишь убитый.
Скажите, прекрасный сир, могли бы вы поговорить со мной [8]
И поручить свое тело Богу?
Если вы верите в того, кто был распят на кресте,
Могли бы причаститься освященным хлебом, что есть у меня».
Вивьен открыл глаза, посмотрел на дядю
И заговорил с ним:
«О, прекрасный сеньор, – сказал Вивьен барону, —
Я верю, что истинный Бог,
Который сошел на землю спасти свой народ,
Был рожден в Вифлееме Девой
И умер распятым на кресте,
Пронзенный копьем Лонгина,
И кровь его текла по боку.
И за эту кровь Господь его помиловал.
Господи, признаю свою вину, за все беды,
Что совершил с самого рождения, за все грехи прости,
Дядюшка Гийом, дайте мне освященный хлеб».
«Ах! – сказал благородный граф. —
Кто верит, никогда не будет проклят».
Он подбежал к воде омыть свои белые руки,
Вынул из сумки освященный хлеб
И вложил ему в рот.
И он проглотил кусочек.
Потом дух вышел из него, и тело застыло.
Увидел это Гийом и заплакал.
Поднял его на коня,
Желая отвезти его в Оранж.
 

Следующий момент показывает еще более неожиданный союз рыцарства и литературы в ту далекую эпоху; в «Песни о Роланде» часто ссылаются на песни, посвященные воинам, иногда исторические, иногда сатирические.

 
Так пусть не сложат о нас злую песню, —
 

говорит Роланд в стихе 1465.

«Песнь о Гийоме» представляет нам одного из авторов таких песен. На службе у Гийома состоит жонглер, который при этом является и храбрым рыцарем:

 
Но есть у монсеньора Гийома жонглер;
Во всей Франции не найдется такого прекрасного певца,
А в бою не сыщется более храброго бойца.
Он умеет слагать песни о подвигах,
О временах Хлодвига, первого императора,
При котором в прекрасной Франции уверовали в Господа,
И его сына Флована (Хлотаря), славного воина,
И всех доблестных королей,
До Пипина, прозванного маленьким воякой,
Карла Великого и Роланда, его племянника.
 

И данное свидетельство не единственное – Бертолле из героической поэмы «Рауль де Камбрэ» ничем от него не отличается и соответствует реально существовавшему участнику завоевания Англии нормандцами и битвы при Гастингсе (1066), рыцарю и певцу Тайферу, известному благодаря «Роману о Роллоне» Робера Васа[9] и знаменитому ковру из Байё:

 
Тайфер, который очень хорошо пел
И великолепно ездил на коне,
Для герцога пел
О Карле Великом и Роланде
И об Оливье и вассалах,
Что погибли в Ронсевале.
 

Глава 8
ОБЯЗАННОСТИ КОРОЛЯ В «КОРОНОВАНИИ ЛЮДОВИКА»

В «Короновании Людовика», одной из пяти древнейших наших эпических поэм, относящейся к XI веку, мы находим несколько интересных моментов, освещающих обязанности короля, подобным тем, которые позднее были возложены на рыцарей. Очевидно, что «Коронование Людовика», относящееся к циклу о Гарене де Монглане, более феодальное, чем королевское по духу. Карл Великий стар и немощен, а Людовик, которому между пятнадцатью и двадцатью годами, – жалкий король, трусливый и развратный (стих 2311), удирающий при опасности (стихи 2404–2410). Он умеет лишь плакать (стих 2413), «спрятавшись под куньи меха». Но речь Карла, обращенная к сыну, содержит те самые наставления, которые на два века опередили поучения Людовика Святого своему сыну:

 
«Милый сын, – сказал он, – послушайте меня!
Взгляни на корону, лежащую здесь, на алтаре:
Я хочу отдать ее тебе при таком условии:
Не живи в роскоши, не совершай несправедливости,
не греши,
Не совершайте никакого предательства,
Не отбирайте фьеф у сироты…
Если ты, милый сын, станешь брать взятки,
Покровительствовать излишествам,
Поощрять роскошь, возвышать грех,
Отбирать у сироты его фьеф,
Отнимать у вдовы последние четыре денье,
Эту корону, клянусь Иисусом, я запрещаю тебе брать».
 

Чуть дальше он добавляет:

 
И верно служи святой церкви.
 

В лессе [строфа] XII он вновь возвращается к этим высоким обязанностям и уточняет:

 
«Мой сын Людовик, не стану скрывать,
Бог создал королей, чтобы они стали справедливыми
судьями,
А не затем, чтобы создавали дурные законы, жили
в роскоши, покровительствовали греху,
Отнимали у сироты его фьеф,
А у вдовы – последние четыре денье.
Король должен повергать к своим ногам
несправедливость,
Топтать ее и уничтожать.
Ты должен быть смиренным перед бедняком,
А если он жалуется, ты не должен скучать,
Но должен помочь ему и дать совет,
И, ради Бога, восстановить его права;
А с гордецами ты должен вести себя так же высокомерно,
Как леопард, который хочет съесть людей».
 

Приметой феодализма в поэме «Коронование Людовика» является последний совет, идущий вразрез с политикой, которую позднее будут проводить великие самовластные монархи от Филиппа Красивого до Людовика XI:

 
Не бери в советники вилланов,
Сына прево или сына дорожного смотрителя.
Они обманут тебя за грош;
Но возьми благороднейшего воина Гийома,
Сына гордого Эймери Нарбонского,
Брата Бернара Брабантского, воина;
Если они захотят поддерживать тебя и помогать,
Их службой ты можешь гордиться.
 

Глава 9
БЕЗУМИЕ В ГЕРОИЧЕСКОМ ЭПОСЕ. ИЗАМБАР И РАУЛЬ ДЕ КАМБРЭ

«Песнь о Роланде» представляет в образе главного героя совершенного, но не идеального рыцаря. Идеальный рыцарь скорее Оливье, поскольку наряду с храбростью он обладает чувством меры. Хорошо известен стих, противопоставляющий их (1093):

 
Роланд отважен, Оливье разумен.
 

Также урок, который тот преподает своему другу, отказывающемуся трубить в рог, чтобы позвать на помощь императора, боясь, что тем самым опозорит милую Францию и подвергнется осуждению в песне (Рол., 1724–1726):

 
Разумная осторожность не безумие,
Умеренность лучше чрезмерной смелости.
Французы погибли по вашей вине.
Ваша безрассудная смелость – наша беда!
Из-за нее вы погибнете, а на Францию ляжет позор.
 

Это настоящая обвинительная речь разумного человека безумцу, которого не остановят никакие слабости или дружеские чувства. Оценка эта заслуженна и применима даже в наши дни ко многим до безумия храбрым командирам (я сам знавал таких), которые совершенно не берегут вверенных им людей.

Итак, если барону Роланду чего-то не хватает для того, чтобы стать идеальным рыцарем, так это чувство меры, хотя данное выражение прямо не произносится; зато есть в избытке гордыня, что навлекает на него кару небесную.

Однако, хотя Роланд и повинен в излишней дерзости, его все же нельзя зачислить в категорию безрассудных рыцарей, о которой мы сейчас поговорим и которая появляется в эпическом цикле о мятежных баронах «Доон де Майанс».

Старейшая из поэм этого цикла, также восходящая как минимум к XI веку, – «Гормонд и Изамбар», возможно хронологически первая из наших героических поэм, записанная восьмисложным стихом, как «Кантилена святой Эулалии» (IX в.), и снабженная рефреном. Мятежный рыцарь Изамбар не только безрассуден, не только стоит вне закона; он также ренегат, что часто сочетается: разрыв феодальных связей влечет и разрыв связей религиозных. Он стал жертвой несправедливости со стороны короля Людовика III (умер в 882 г.), который допустил убийство брата героя, а его сестру принудил выйти замуж за убийцу. Поэтому герой бежит к сарацинскому королю Гормонду (в действительности к норманну Гор-дмунду), опустошившему Вимё и Понтьё.

Главная тема – бунт героя, который, ради свершения кровной мести, в соответствии с германским правом выкупающейся вергельдом, не останавливается перед тем, чтобы выступить с оружием в руках против законного монарха и предать огню и мечу родную страну. Этот тип крайнего индивидуалиста нам известен не только по героическому эпосу, но и по нашей истории, включая сюда Монморанси, Конде, Моро и Бернадота[10].

Правда, в финале (как в литературе, так и в жизни) герой в конце концов вновь становится на путь истинный и возвращается на родину и в лоно церкви. Таков Изамбар, таким будет Рауль де Камбрэ, чью могилу монахи Сен-Жери де Камбрэ будут подновлять и с гордостью показывать.

Рауль де Камбрэ, герой поэмы, носящей его имя (и тоже датируемой XI в.), предстает как воплощение безумия, против которого постепенно и были сформулированы законы рыцарства. Лишенный королем Людовиком своих владений, Камбрэ и прилежащей области, он требует в качестве компенсации Вармандуа, которое ему дают при условии, что он сам завоюет его у четырех сыновей Герберта. Напрасно мать умоляет его ничего не предпринимать. Он бросается в монастырь Ориньи-Сент-Бенуат, настоятельница которого, Марсента, мать Бернье, «вскормленника» Рауля, выходит ему навстречу. Равнодушный к мольбам и одной и другого, Рауль ужинает на алтаре, разрушает монастырь и сжигает его монашек. Вот против таких насилий церковь и боролась, создавая рыцарство.

Казалось, ничто не предвещало, что юный Рауль, воспитанный Герри Белокурым, станет тем надменным, неукротимым, нечестивым и безумным, каким он предстает в поэме; человеком, который, связанный собственным словом и влекомый судьбой, продолжает амбициозное и отчаянное предприятие, сокрушая преграды, возводимые перед ним человеческими и божественными законами. Пример той самой сильной воли, эманацией которой и является рыцарство и которую оно в дальнейшем, сложившись в институт, направит на более достойные цели, нежели удовлетворение личного честолюбия и гордыни.

Однако в свой последний час Рауль, как и Изамбар, обратится к истине, взывая к Небесному Отцу (стих 3125), «который может все простить», и Пресвятой Деве (стих 3131):

 
Помогите мне, Сладчайшая госпожа Небес.
Поэтому-то монахи Сен-Жери де Камбрэ и будут охранять
его могилу.
 

Автор (предположительно Бертолле) открыто становится на его сторону:

 
Рауль, как я узнал, был в своем праве.
Вина лежала на короле.
Из-за плохого короля позор лег на очень достойного
человека.
 

Глава 10
РЫЦАРСТВО В КУРТУАЗНОМ РОМАНЕ

Если героический эпос, родившийся из устной традиции, господствует в XI и в первой половине XII века, куртуазный роман, складывающийся во второй половине XII века, господствует до первой половины XIII века.

Он менее претендует на историчность, чем героический эпос (впрочем, такие претензии все-таки есть, поскольку король Артур, его центральная фигура, существовал в действительности, как и Карл Великий), тем не менее, несмотря на свой авантюрный характер и злоупотребление чудесным и фантастическим, представляет картину общества в те времена, когда рыцарство играло главную роль.

Выступая в Обществе истории права по теме судебного поединка у Кретьена де Труа, я услышал от моих коллег, что я представил им старейшее литературное свидетельство по данному вопросу; часто точно так же дело обстоит и в том, что касается рыцарства.

Можно отметить, что герой куртуазного романа всегда рыцарь (и никогда не простолюдин, не виллан, не купец, не ремесленник) и что через действие, часто абсурдное, он показывает, как должен вести себя рыцарь. Если принять высказывание Оскара Уайльда, что литература протягивает зеркало жизни или опережает жизнь, то есть предоставляет возможность найти у Кретьена де Труа, основателя французского, а через него и европейского романа, и у его последователей портрет идеального рыцаря, который служил образцом для реального рыцаря, особенно в отношениях с женщиной, играющей здесь роль первого плана, каковую за ней не признаёт героический эпос. Конечно, в «Песни о Гийоме» есть Гибурк – сильная женщина, но Роланд, умирая, даже не вспоминает свою невесту Альду, сестру своего соратника Оливье. В отдельной главе мы особо поговорим о роли женщины в жизни рыцарства.

Пока что речь идет о том, чтобы выделить в романах период примерно с 1160 по 1182 год – эпоху, когда над землей начал подниматься неф собора Парижской Богоматери, когда Французское королевство наслаждается относительным миром перед Третьим крестовым походом. Тем не менее рыцарство в этот период не бездействует, похоже, именно в это время внутри него выкристаллизовывается понимание его природы и значения его миссии.

В «Эреке и Эниде» перед рыцарством, как и в жизни, встает моральная проблема, более всего занимавшая Кретьена де Труа и являющаяся центральной идеей его творчества: конфликт между любовью и приключением. В эпоху, когда все мысли и пыл женщин были направлены на любовь, – это французское изобретение XII века, как остроумно выражался наш учитель Сейнобо, – они находят удовлетворение и видят смысл жизни в любовных победах. Когда такая победа одерживается, не в акте простого и полного духовного оммажа, пример которого провансальская поэзия дает замужней и уже удовлетворенной женщине, но в браке, который предпочитает северный реализм, она намеревается наслаждаться им так спокойно, как позволит жизнь. Но мужчина, со всем пылом желавший этой победы, наконец, одержав ее, не находит в ней полного счастья, и так будет всегда, потому что предназначение мужчины – приключения, которые он ищет, чтобы испытать свою доблесть и храбрость.

Этим испытанием доблести и храбрости являются война, крестовый поход или турнир, то есть одновременно вид спорта и способ получения материальных благ, а также (но не для дворянина той эпохи) поиск истины, философского камня или же занятия живописью и поэзией.

В первом в нашей литературе романе артурианского цикла, появившемся вскоре после 1160 года, Эрек, рыцарь Круглого стола короля Артура, благодаря силе и ловкости одержал победу над неизвестным рыцарем и получил приз, предназначенный самому доблестному, – прекрасную Эниду, дочь нищего мелкого дворянина, одетую в рваное платье. Но богатство не имеет значения для рыцаря. Энида даже вооружила Эрека оружием, предоставленным отцом, дав ему металлические набедренники, кольчугу, прикрывающую тело и затылок, броню для защиты нижней части лица, островерхий шлем, закрывающий голову до глаз; опоясала его перевязью с мечом, повесила ему на шею вытянутый треугольный щит и вложила в руку копье из ясеня. Отец поручает дочь чести Эрека, полагаясь на его слово (здесь следует обратить особое внимание на огромную силу слова чести), даже не зная, кто он такой, и Эрек везет Эниду ко двору Артура, где королева Генивера приказывает одеть ее в нарядное платье и где она получает поцелуй белого оленя, предназначенный самой красивой. Эрек увозит Эниду к себе и женится на ней; и вдруг однажды ночью он слышат, как его жена плачет. На его требования объяснить, в чем дело, Энида признается: она расстроена сплетнями, что Эрек забыл про рыцарский долг и про подвиги.

Речь здесь идет не о дезертирстве с королевской службы, а о том, что рыцарь не следует идеалу, требующему от него подтверждения его доблести и смелости. Огорченный и оскорбленный в своей гордости, Эрек берет с собой жену и отправляется на подвиги и приключения, которые без труда находит, запретив Эниде при этом предупреждать его о грозящей опасности. Ее верность смягчает его сердце, они мирятся, но он придумывает последнее испытание – придворную радость более фантастическую, чем предыдущие, поскольку это нечто вроде путешествия в царство мертвых, где он освобождает даму с кленом, которая является продолжением образа египетской богини смерти. Идеальный рыцарь, как и любовь, оказывается сильнее смерти. Помирившись, супруги пышно отмечают в Нанте свою свадьбу, которая воспроизводит свадьбу герцога Бретонского в 1158 году, на которой Кретьен де Труа, возможно, присутствовал:

 
Из Англии и Корнуолла
Приехали многие богатые бароны,
От Уэльса до Анжу,
Мэна и Пуату,
Не было ни одного рыцаря высокого рождения,
Ни одной прекрасной знатной дамы,
Кто не прибыл бы ко двору в Нанте.
Король Артур посвятил там в рыцари более четырехсот
человек:
Прежде чем пробило три часа,
Король Артур препоясал мечами
Четыреста рыцарей и даже более,
Все сыновья графов и королей;
Каждому он дал по три коня
И каждому по две пары платьев,
Чтобы появляться при дворе.
 

Это удобный случай продемонстрировать свою щедрость – рыцарскую, по преимуществу, добродетель, в которой он превосходит Александра Македонского и Цезаря:

 
Король был могущественным и щедрым:
Не саржевые плащи,
Не шкурки кроликов, не грубую шерсть
Он раздавал; но парчу и горностаев мех,
Мех беличий и вышитые шелка.
Александр Завоеватель,
Который покорил весь мир,
Был в сравнении с ним скрягой и бедняком.
Цезарь, император Рима,
И все короли, которых перечисляют вам в поэмах
и песнях,
Не раздавали столько в один праздник,
Сколько король Артур раздал
В день, когда короновал Эрека.
 

В «Клижесе», втором романе Кретьена де Труа, написанном около 1164 года, вновь роль главного вождя рыцарства, во всяком случае в первой части (любовь Александра и Соредамор), играет ставший легендарным король Артур.

Вначале Кретьен де Труа в очень удачном абзаце пытается установить происхождение рыцарства как института, обращаясь при этом не к Тацитовой «Германии», а к Греции и Риму:

 
Очень старая книга,
Которая подтверждает правдивость этой истории…
Из книг, что у нас есть,
Мы узнаём о подвигах древних
И о жизни в былые времена.
Наши книги рассказали нам,
Что Греция славилась
Рыцарством и наукой;
Потом рыцарство укоренилось в Риме,
А оттуда с наукой
Пришло во Францию.
Дай бог, чтобы они здесь задержались,
И чтобы им нравилось пребывание здесь,
И никогда не покидала Францию
Слава, поселившаяся в ней.
 

Воспитанный при дворе своего отца, императора Константинопольского, Александр мечтает лишь о том, чтобы уехать в другую страну:

 
Увидеть короля и баронов,
Которые так прославлены
Куртуазностью и доблестью.
Многие знатные люди по своей лености
Теряют великую славу, которую могли бы
Получить, если бы странствовали по миру.
 

Здесь Кретьен де Труа буквально пальцем указывает нам на понятие странствий, важнейшее для рыцаря, который ищет приключений и который редко является домоседом. С этой кочевой жизнью связываются приключение и слава:

 
Не уживаются вместе
Отдых и слава.
 

Сопровождаемый двенадцатью спутниками (магическое число, таково же количество апостолов, столько же будет рыцарей Круглого стола и пэров Франции, как в героическом эпосе, так и в жизни), Александр отправляется ко двору короля Артура в Гинчестер, то есть в Уинчестер на Итчинге, чтобы, преклонив колени, молить посвятить их всех в рыцари, что произойдет позднее, в Арморике, после того, как они совершат в море ритуальное омовение, впервые засвидетельствованное здесь. Каждому Артур даст оружие, платье и коня, тогда как королева Генивера дарит им по белой шелковой рубашке, вышитой золотыми и серебряными нитями, куда Соредамор вплела один свой белокурый волос. В благодарность Александр посвящает королеве свой первый рыцарский трофей – четырех пленников, которых он взял на террасе Виндзорского замка, а когда он узнал происхождение волоса, рядом с которым блекнет золото:

 
Всю ночь рубашку он целует,
А когда смотрит на волос,
Мнит себя властелином мира.
 

После штурма, когда Александр выходит из замка со своим пленником, которого передает в руки короля, тот отдает ему золотой кубок, обещанный победителю, а Генивера руку той, которую он любит. Девять месяцев спустя родится Клижес, который станет героем второй части романа и который должен будет унаследовать после своего дяди Али трон Константинополя.

Когда тот, в нарушение обязательств перед своим братом, хочет жениться на дочери императора Германии Фенисе, она влюбляется в Клижеса, особенно после того, как увидела, как он победил на турнире племянника герцога Саксонского. На обратном пути тот устраивает грекам засаду, в которой, убив тринадцать противников (романтическое преувеличение), освобождает Фенису, ставшую псевдосупругой его дяди, из рук похитителей.

Затем, отвечая на вызов уже самого герцога Саксонского, Клижес, одетый в белый плащ, на белом коне с белой сбруей, держа в левой руке щит из слоновой кости, без герба и рисунка, бросается на своего противника:

 
Мечи колотят
По шлемам, которые гудят,
И это оглушает тех, на ком эти шлемы.
А наблюдающим кажется,
Что шлемы загораются и искрятся,
А когда мечи отскакивают,
Сверкают искры,
Сталь дымится,
Как будто только что вынутая из горна.
 

Клижес получает такой удар, что падает на колени. Укрепленный криком своей возлюбленной, воскликнувшей: «О, Господи!», он поднимается и бросается на противника, которого вынуждает просить о пощаде. Рыцарь сохраняет жизнь поверженному противнику – таково рыцарское правило. Клижес, как и его отец, отправляется ко двору Артура в Оксфорд, где суверен организовал великолепный турнир, и везет в Уолингфорд на Темзе доспехи, купленные в Лондоне, – черные, алые, зеленые. В первой схватке черный рыцарь на вороном коне побеждает неудержимого Саргемора, на следующий день, в зеленых доспехах, на рыжем коне, он выбивает из седла Ланселота Озерного ударом копья в щит, а в третий день тот же самый Клижес в алых доспехах побеждает Персиваля Галльского и многих других:

 
Его щит был как наковальня,
Потому что все колотят по нему
И разрубают его.
Но каждый ударивший в него платит за это
И валится с седла,
И никто, если только он не желает солгать,
Не скажет вам, что к концу дня
Не победил рыцарь с красным щитом.
 

Рыцарь в красных доспехах исчезает, но у его двери выставлены все три доспеха: черный, зеленый и красный, так что его противники понимают, что их победил один и тот же рыцарь, но на следующий день он возвращается уже в белых доспехах, более белых, чем цветы лилии, чтобы помериться силой со своим дядей Гавейном, но после того, как копья сломаны, поводья обрублены, они спешиваются и начинают поединок на мечах. Бьются они с такой ловкостью и храбростью, что Артур приказывает остановить этот равный бой. Клижес отпускает своих пленников под честное слово, при условии, что они признают его победителем.

Дальнейшее развитие сюжета романа не имеет отношения к рыцарству, а рассказывает о любви Клижеса и Фенисы, которые наконец соединились, инсценировав ее смерть:

 
Храбрость и любовь, живущие в нем,
Сделали его храбрым и доблестным.
 

Глава 11
ТРИУМФ ЖЕНЩИНЫ

«Ланселот, или Рассказ о рыцаре в телеге», написанный около 1167 года, знаменует середину как творческого, так и жизненного пути Кретьена де Труа. Сюжет его был предложен, а точнее – навязан автору принцессой Марией, супругой Анри I Щедрого, графа Шампанского, и дочерью Элеоноры Аквитанской:

 
Скажу лишь, что действую
По ее указанию в этом произведении,
Вкладывая в ум и труд.
О Рыцаре в телеге
Начинает Кретьен свою книгу.
Сюжет и замысел книги дает
Графиня, а он
Исполняет, так что вкладывает
В него свой труд…
 

Эта правнучка первого трубадура, Гийома IX, графа де Пуату и герцога Аквитанского, мечтала ввести на севере милые ей куртуазные нравы юга, особенно почитание женщины, возносимой на пьедестал ее покорным обожателем. Здесь наиболее четко проявилось взаимопроникновение искусства и жизни, а идеалы, которые воплощают персонажи, это идеалы самой Марии, а не писателя. Широкое распространение и известность этого произведения сделают его образцом для всех последующих куртуазных романов, требником которых служил Ars honeste amandi духовника Марии Андре.

Ко двору Артура, изображенному так, как мог бы выглядеть двор короля Франции во дворце Сите, в замок Камелот возле Карлиона или Керлиона (города легионов), на юге Уэльса, в день Вознесения приезжает неизвестный рыцарь, который требует королеву Гениверу в обмен на удерживаемых им в плену в своем королевстве рыцарей, дам и девиц. Она следует за незнакомцем в сопровождении сенешаля Кея. Когда король и его двор, в свою очередь, двинулись в путь, то нашли одного коня Кея, без всадника; повод был порван, ленчик разломан, ремни стремян в крови. Говэн первым замечает вооруженного рыцаря в шлеме, со щитом на шее и с мечом на поясе, возле телеги. В те времена телега была равнозначна позорному столбу, и возили в ней лишь воров, бандитов и убийц. Карлик низкого рождения, стоящий под телегой, предлагает сесть в нее, если они хотят найти королеву. После двух секунд колебания (отметим эту деталь) рыцарь принимает предложение карлика:

 
Любовь того желает, и он в нее садится,
Поскольку не боится позора,
Раз любовь повелевает и желает того.
 

В этом моменте заключен фундаментальный смысл произведения. Говэн, который вовсе не влюблен в свою тетку, отказывается сесть в телегу. Другой же неизвестный, едва въезжает на своем экипаже в замок, крепость или город, сразу же подвергается оскорблениям простолюдинов и знати, молодых и стариков:

 
Все спрашивают: «Какой казни
Будет предан этот рыцарь?
Сдерут с него кожу или повесят,
Утопят или сожгут на костре?
Скажи, карлик, ведущий лошадь,
В каком преступлении он уличен?
Он уличен в краже?
Он убийца или проиграл судебный поединок?»
 

Я опускаю более или менее неправдоподобные эпизоды романа, упоминая лишь те, в которых раскрывается душа влюбленного. Он погружен в свои мысли (такое состояние характерно для охваченного любовью рыцаря):

 
Рыцаря в телеге
Ведет сила любви.
Мысли его о ней так сильны,
Что он забывает сам себя,
Не знает, жив он или нет;
Не помнит своего имени,
Не знает, вооружен ли он,
Не знает, откуда и куда он едет;
Он помнит лишь одно, и ради этого
Он забыл все на свете.
Он думает о той,
Кого не видит и не слышит.
 

Тем не менее он бросается на выручку девице, на которую напал рыцарь, собирающийся ее изнасиловать, потому что:

 
Господи, что я мог сделать?
Я пустился в путь ради столь великой цели —
Спасти королеву Гениверу.
У меня не должно быть заячьего сердца,
Поскольку то, что я делаю, я делаю ради нее.
 

Он освобождает ее от псевдопреследователей (все это было лишь инсценировкой) и отказывается от ее подарка (а предлагает она себя). Его новая «победа», согласно обычаям Логрского королевства (то есть королевства Артура), следует за ним и, найдя на краю фонтана гребень, за зубцы которого зацепились несколько волосков Гениверы, отдает их ему, и он начинает им поклоняться, целовать, а затем прячет на груди, под рубахой.

Приведенный стариком монахом на кладбище, он поднимает надгробие с загадочной могилы, такое тяжелое, что потребовалось бы семь человек, чтобы сдвинуть его с места. Он же справляется один, что показывает, что герою предначертано освободить пленников королевства «откуда никто не возвращается». Мы уже говорили, что в каждом романе Кретьена де Труа имеется эпизод с путешествием в ад, откуда избранный возвращается, как Иисус. Чтобы попасть туда, он выбирает прямой путь, предпочтя его более безопасному, но более долгому. Его дорога лежит через опасный и трудный мост Меча:

 
Лучше умереть, чем отступить.
 

Итак, сцена за сценой, фраза за фразой, в романе, рассказывающем вроде бы об унижении, нам излагается моральный кодекс идеального рыцаря. Он страдает, но:

 
Утешается и лечит его
Любовь, которая ведет его,
Так что и страдания его сладки.
 

Наконец он достигает королевства Бадемагу, короля Горра, настолько же благородного, насколько его сын Мелеагант плут, предатель, «деревянное сердце, без нежности и без жалости».

Защитник королевы добивается от него согласия на судебный поединок; к этой практике, занимающей важное место в жизни рыцарства, мы вернемся позднее.

Между Мелеагантом Одержимым и Ланселотом Верным начинается бой, и вот зарисовки Кретьена де Труа, сделанные, вероятно, с натуры (Г. Пари полагает, что тот был герольдом – судьей на турнирах):

 
И кони сшиблись с такой силой,
Что ударились друг о друга грудью.
И в то же время стукнулись один о другой щиты
И шлемы, так что послышался
Гулкий звук.
Не уцелели ни подпруги,
Ни стремена, ни поводья, ни ленчики,
Все разломалось и порвалось.
И не было для них позором,
Что они упали на землю.
 

Герой начинает слабеть, и только сейчас, по уловке, ставшей обычной для авторов авантюрных романов, мы узнаём его имя – Ланселот Озерный, – которое пленная девица слышит от королевы Гениверы. Получив эту ценную информацию, она окликает его с трибуны, заставив поднять глаза на ложу, откуда за ним наблюдает его возлюбленная. Повернувшись к ней, Ланселот перестает защищаться и, не глядя, размахивает мечом позади себя до тех пор, пока хитрая девица не догадывается пересесть так, чтобы противник Ланселота оказался между ним и донжоном:

 
И сила и смелость его увеличились,
Ибо любовь стала ему великой подмогой.
 

Да, как это далеко от «Песни о Роланде»! Более того, по просьбе Гениверы, к которой обратился Бадемагу, отец Мелеаганта, он прекращает бой:

 
Тот, кто любит, должен подчиняться,
И делать это сразу и с охотой,
Когда любишь по-настоящему,
Знаешь, как понравиться любимой.
 

Его жизни угрожает опасность, потому что противник продолжает наносить ему удары, но Бадемагу заставляет его заключить мир с его соперником при условии, что через год, при дворе Артура, они вновь сойдутся в поединке. Но пленные с Гениверой во главе будут освобождены уже сегодня.

Можно было бы подумать, что королева устроит торжественный прием своему освободителю. Ничего подобного: она отказывается не только принять его, но и поговорить с ним, и лишь после того, как распространяется слух о его смерти, она смягчается, начинает себя ругать и так переживает, что опасаются уже за ее жизнь.

Ланселот, спасшийся после предательского нападения своих врагов, думает, что Генивера досадует на него из-за того, что он сел на позорную повозку, однако:

 
Вне всякого сомнения, он становится лучше
От того, что любовь повелевает им,
И она всё простит;
И трус тот, кто не осмеливается.
 

Но когда он возвращается в замок Бадемагу и его там радостно встречает королева, он слышит от нее, что она упрекает его не за то, что он сел в позорную телегу, отправляясь на ее поиски, а за то, что он поколебался две секунды, прежде чем решиться:

 
– Как? Разве вы не боялись позора
Телеги и разве вы не колебались?
Вы сели в нее неохотно,
Раз поколебались два мгновения.
Поэтому, говоря по правде, я не желала
С вами разговаривать и видеть вас.
 

Любовь стирает стыд. Там, где есть любовь, нет унижения. Не протестуя, он просит у Гениверы прощения, которое она даст ему позднее и одновременно подарит себя:

 
Он поклоняется ей и опускается на колени,
Ибо ни в одну священную реликвию не верит так,
А королева протягивает к нему
Руки и обнимает его,
Крепко прижимает к своей груди,
И увлекает в свою постель,
И оказывает ему самый лучший прием,
Который когда-либо оказывала,
Потому что так ей велели любовь и сердце.
 

Отметим еще одну деталь: это новый акт идолопоклонства, который показывает нам странную смесь религиозного рвения и любовного пыла, порожденную куртуазностью XII века.

Покорность любовника не помешает королеве по возвращении в Уэльс устроить новое жестокое испытание не для любви, а для самолюбия Ланселота. Хотя он стал пленником Мелеаганта и находится под охраной его сенешаля, жена того отпускает его под честное слово, чтобы он смог отправиться на турнир, организованный при дворе девицами на выданье и дамами, чьи сердца свободны.

Ланселот облачается в алые доспехи и выставляет у дверей свой щит. Герольд узнаёт его и разносит весть:

 
Появился тот, кто победит!
 

А когда он начинает биться и одерживать победы, все задаются вопросом: «Кто же так хорошо сражается?» Тогда королева через одну из своих фрейлин посылает ему свою просьбу: драться как трус. Он отвечает ей: «С удовольствием!» – как человек, который полностью принадлежит ей.

Здесь голосом писателя вполне реальный и очень влиятельный персонаж, Мария Шампанская, если не утверждает, то, по крайней мере, заявляет победу любви над рыцарством, женственности над мужеством; победу, доходящую до полного унижения и самоуничижения:

 
Он сделал вид, что боится
Все тех, кто выступает против него.
И все рыцари над ним
Насмехаются и подшучивают,
Хотя мгновением раньше расхваливали его,
И герольд, говоривший:
«Он победит их всех, одного за другим!»,
Подавлен и расстроен,
Потому что слышит шутки и насмешки.
«Помолчи-ка, – говорят ему, —
Дружище! Этот уже не одержит победу.
Тот, кого ты так расхваливал,
Столько бился, что сломался!»
Многие удивляются: «Что тут сказать?
Мгновение назад он был таким доблестным,
А теперь такой трусливый,
Что не решается посмотреть на рыцаря…»
А королева глядит на него
Очень весело и благодарна ему,
Потому что она знает, хоть и молчит,
Что это сам Ланселот.
И так весь день до вечера
Он вел себя трусливо.
 

Молва окрестила Ланселота трусом. На следующий день, перед трибунами, на которых восседало еще больше дам и девиц, а также пленники и крестоносцы, не участвовавшие в турнире, королева вновь требует от своего рыцаря драться как трус, и снова:

 
Едва она приказала,
Он отвечает ей: «С удовольствием!»
Но, удовлетворенная этой покорностью,
Она приказывает ему и просит его
Биться как можно лучше.
И он отвечает ей: «Скажите ей,
Что любое ее приказание я исполню наилучшим образом,
Потому что все, что нравится ей, приятно мне».
 

Тогда, особенно после того, как из седла выбит сын короля Ирландии, герольд вновь провозглашает: «Появился тот, кто победит!» Затем Ланселот бросает в толпу свои щит и копье и, верный данному слову, возвращается в свою темницу.

Но Кретьен бросает перо и определенно из отвращения к тому, что взялся, в угоду Марии Шампанской, описывать унижение мужчины, оставляет роман незавершенным, поручив дописать его своему собрату – клирику Годфруа де Ланьи; это первый известный пример литературного соавторства. А может быть, тоже испытав гнев госпожи, он был отстранен от работы над окончанием… Роман завершается освобождением Ланселота девушкой на муле; в назначенный день Ланселот встретится на поединке с Мелеагантом, победит его и обезглавит.

Когда начинаешь перебирать все нелепости и несообразности сюжета, невольно задаешься вопросом: следует ли отнести к таковым покорность рыцаря своей прекрасной даме, которая заслуживает с точки зрения не божественного права, но права любви именования любовница. Давайте вспомним, как Генивера упрекала Ланселота за две секунды промедления перед тем, как он сел в позорную телегу, а также два ее приказа ему сражаться как трус на торжественном турнире.

Получается, что с этой поры самый доблестный рыцарь стал всего лишь марионеткой, которую дергает за ниточки его дама. Что же касается здравого смысла героя, то он, по воле автора и его вдохновительницы, молчит:

 
Не в сердце, но на губах
Причина, которая осмеливается говорить это,
Но любовь, которая командует и повелевает,
Приказывает ему быстро садиться в повозку.
 

Но что такое телега в сравнении с турниром, который рыцарь без страха и упрека, предназначенный к победе, вынужден проигрывать:

 
Лишь тот любит по-настоящему, кто повинуется.
 

Это главная идея романа: сделать из богатыря игрушку. И здесь уместно задать вопрос: насколько куртуазная доктрина в ее самом крайнем проявлении воплотилась в реальность, поскольку литература здесь опередила жизнь? Графиня Мария нашла писателя (даже двух), чтобы придумать персонажей и изобразить их в романе, но встречала ли она подобную покорность у реального любовника, своего или любой дамы при ее дворе, который бы сказал: «Чего бы она от меня ни потребовала, я все исполню»?

На этот вопрос невозможно ответить, но доведение обожания до почти религиозного поклонения и подчиненности, которое оно влечет за собой, не могло быть сформулировано и, пусть лишь до определенной степени, навязано, если бы уже не существовало при шампанском дворе и, через него, при всех сеньориальных дворах Европы. Реванш слабости над силой, победа, которой мы горды, потому что это французская победа.

Глава 12
ИВЭН, ИЛИ РЫЦАРЬ СО ЛЬВОМ

В этом романе, написанном около 1173 года, который многие считают шедевром Кретьена де Труа, портрет рыцаря, изображение его полной приключений жизни, понятие о его долге выкристаллизовывается, хотя нельзя сказать, жизнь дала сюжет для романа или, наоборот, сюжет из романа заимствован жизнью.

Напрашивается сравнение с первым романом – «Эрек и Энида», – потому что и его идея (Кретьен де Труа первый наш романист, имевший определенные идеи) – трусость, отступничество рыцаря.

В Броселиадском лесу, чьи сказочность и волшебность с самого начала этой сказки растворяются в нематериальном бретонском тумане, стоит замок вавассера (мелкого дворянчика), который живет там с дочерью и в котором они часто давали приют странствующему рыцарю, которого заводил туда поиск приключений.

Вот когда в литературу вошел образ странствующего в поисках приключений рыцаря, завершением которого стал обаятельный безумец Дон Кихот.

В этой истории речь идет о Берантонском фонтане, вода которого, разлитая из золотого кубка по краю фонтана, вызывает бурю, из которой появляется рыцарь, чтобы наказать наглеца, потревожившего его. Ивэн побеждает этого рыцаря, нанеся ему смертельный удар в голову, гонится за ним до его замка, ворота которого захлопываются, разрубив пополам коня. Благодаря кольцу, подаренному ему фрейлиной Люнеттой, он остается невидимым для своих врагов и свидетелей горя вдовы Эскладоса Рыжего, Лодины. Он влюбляется в нее, и благодаря хитроумным уловкам Люнетты ему удается добиться ее любви и брака с ней (история знает несколько подобных примеров). Ее рассуждения заслуживают того, чтобы их процитировать:

 
«Когда два рыцаря сошлись в бою,
Как вы думаете, кто стоит больше,
Когда один победил другого?
По мне, так приз надо присудить
Победителю. А вы что делаете?»
«Я полагаю, он подстраивает мне ловушку,
А ты хочешь поймать меня на слове».
«Право! вы могли бы понять
Мою правоту,
И я докажу вам при необходимости,
Что больше стоит тот, кто победил
Вашего сеньора, чем он сам.
Он победил его и храбро
Преследовал до этого замка,
Так что оказался в нем запертым».
«А теперь, – говорит она, – я слышу глупость,
Самую большую, какую только можно сказать.
Назад, одержимая злым духом,
Назад! Безумная и невыносимая девица;
Никогда не говори подобную глупость
И не являйся мне на глаза,
Если собираешься говорить о нем!»
«Право, мадам, я знала,
Что мне нечего ждать от вас благодарности…
Я лишилась хорошей возможности промолчать».
 

Их соглашение санкционировано собранием феодалов, который играет при хозяйке замка роль королевского совета. При появлении Ивэна, одетого в алое платье с небольшой опушкой из серого меха, с золотыми застежкой, поясом и кошелем для раздачи милостыни, все встают, и после короткой речи сенешаля вассалы умоляют даму сделать то, что ей самой до смерти хочется сделать: выйти за того, кого она представляет не как убийцу мужа, а как будущего защитника фонтана. Она бы с удовольствием сказала бы то же, что Карлу Великому в «Жираре де Виане» (стихи 1246–1253) сказала герцогиня Бургундская: «К чему соблюдать траур? Дайте мне могущественного мужа».

 
Но теперь мессир Ивэн – господин.
А мертвый быстро позабыт.
Тот, кто убил его, женат
На его жене, и они спят вместе,
А люди больше любят и уважают
Живого, нежели мертвого.
Артур и его сестра спешат успеть на свадьбу:
Шелковые простыни вывешены
Как украшения.
Ковры брошены на дорогу
И покрыли все улицы…
От жаркого солнца
Улицы защищены навесами.
Колокола, роги и трубы
Гудят в замке,
Как не могли бы гудеть и Божьи трубы.
Перед королем танцуют девицы,
Играют флейты и свирели,
Цимбалы, бамбурины и барабаны.
 

С королем Артуром приехал Говэн, солнце, «которым освещено рыцарство», и в момент окончания празднеств он начинает уговаривать только что женившегося Ивэна отправиться вместе с ним:

 
«Как? Неужели, мессир Ивэн,
Вы станете одним из тех,
Что растерял доблесть из-за своей жены?
Позор тому, кто
Становится рабом, женившись!
Дама, будь она возлюбленной или женой,
Должна делать своего рыцаря лучше,
Иначе будет справедливо, если она разлюбит его,
Когда у него не будет ни доблести, ни славы.
 

Эта теория любви-достоинства рыцарства сформулирована на пять столетий раньше «Трактата о страстях» Декарта и Корнеля.

 
Женщина быстро утрачивает любовь,
И она права, если презирает
Того, кто без причины нежничает,
Когда является господином королевства.
Сначала нужно упрочить вашу славу.
Сбросьте путы и отпустите поводья
И поехали вместе на турнир…
 

Ивэн получает у Лодины разрешение уехать, но при условии, что ровно через год он вернется, а в залог она отдает ему кольцо верности, которое будет защищать его от всяческих опасностей. Год проходит во всевозможных сражениях и турнирах, но, когда король Артур держал свой двор в Сестре (Честере), туда приезжает на пегом коне девица и выкрикивает оскорбления:

 
«Бесчестный, предатель,
Лжец и обманщик…
Выдававший себя за истинно любящего,
А в действительности являющийся плутом, предателем
и вором».
 

Потребовав вернуть кольцо, она срывает его с пальца Ивэна и удаляется. Он впадает в меланхолию, которая перерастает в безумие: однажды в лесу его встречают две дамы, которые узнают его по шраму на лице; они его одевают и излечивают с помощью бальзама феи Морганы, сестры Артура. Теперь он благодаря своей доблести и силе может спасти их от графа Аллье, угрожающего им. Ивэн осаждает его замок во главе рыцарей этих дам. Потом он встречает льва, которого спасает от обвившей его змеи и который отныне будет бегать за ним, как собачонка. С этим новым спутником он встречает Люнетту, запертую за измену в крепость неподалеку от Берантонского фонтана. Она сказала, что в течение сорока дней на ее защиту выступит рыцарь, который будет драться один против трех ее обвинителей. Разумеется, в бою ее защитник побеждает, потому что

 
Бог всегда на стороне правого,
Бог и справедливость – это одно.
 

Магическая формула, обосновывающая существование судебного поединка. Потом Ивэн освободит бедных девушек, швеек, нищете которых первым посочувствовал Кретьен де Труа. Потом он на еще одном судебном поединке вступает в бой с Говэном, не узнав его. Ни тот ни другой не могут одержать верх, ибо силы их равны. Тогда король Артур останавливает бой. После этого Ивэн возвращается к фонтану, вызывает бурю и благодаря помощи Люнетты возвращает милость Лодины.

 
Он любим и ласкаем
Своей дамой, а она – им.
Он не помнит никаких несчастий,
Потому что от радостей, получаемых от милой подруги,
Позабыл о них.
 

Здесь вновь предложено то же решение проблемы отступничества рыцаря, которое дано в «Эреке»: приключения допускаются в рамках брака, но на время, с разрешения дамы; очевидно, это оптимальное решение для всех времен. По отношению к «Ланселоту», идея которого навязана автору, абсолютная власть женщины здесь получает законодательное и добровольное ограничение. «А что бы ты хотел найти?» – спрашивает виллан Ивэна.

 
«Приключение, чтобы испытать
Мою храбрость и доблесть».
 

Но этот аргумент недостаточен, дальше мы находим следующую мысль о славе (стихи 4280–4281):

 
Пуста храбрость,
Которая не желает, чтобы о ней узнали.
 

Но и это еще не все. Не сказано главное: будь то в бою против великана, против двух мавров (или дьяволов), против трех злодеев или против Говэна – Ивэн всегда сражается за обиженного, слабого, за жертву несправедливости, в особенности за женщину. Это не мешает ему при случае быть нежным любовником, страстным, покорным и почтительным, которого немилость дамы может довести даже до безумия.

Глава 13
ПЕРСИВАЛЬ, ИЛИ ПОВЕСТЬ О ГРААЛЕ

Последний роман Кретьена де Труа, который не был завершен из-за смерти автора, представляет собой кульминацию его восхождения от темы земной любви «Тристана», которой он посвятил первое свое значительное произведение, к теме божественной любви в «Граале».

Нас в этом романе интересует лишь то, что имеет отношение к рыцарству, то есть тенденция, выраженная в произведении, которое является наиболее информативным в вопросе эволюции моральных и религиозных установок рыцарства как института.

Уже в предисловии вдохновителем романа объявлен Филипп Эльзасский, граф Фландрский:

 
Граф любит истинное правосудие,
И честность, и святую церковь
И ненавидит всякую подлость.
И нет никого щедрее его,
Ибо он, согласно Евангелию,
Жалует без лицемерия и обмана,
Говоря: «Да не знает твоя левая рука,
Какое добро творит правая.
Знает лишь тот, кто получает от него благодеяние,
И Господь, ведающий все секреты
И знающий все тайны,
Хранящиеся в сердцах и душах».
 

Персиваль Галльский[11] – дикарь, которого мать-вдова вырастила в девственном лесу (возможно, все эти слова имеют символическое значение и связаны с инициацией), в полном неведении о рыцарстве, отнявшем у нее мужа. Но в один прекрасный весенний день он встречает в лесу рыцарей, недавно посвященных Артуром, и видит:

 
Едут пять вооруженных рыцарей.
Доспехи их украшены
И громко бряцают,
Потому что часто ударяются
О ветви дубов и грабов.
И лязгают кольчуги.
И значки с гербами
Трепещут на копьях.
Лес звенит железом…
Блещут на солнце стальные шлемы.
Он видит, как под солнечными лучами
Переливаются цвета гербов: зеленый и алый,
Золотой, лазурный и серебряный.
 

Сначала он наивно решает, что это ангелы, а их предводитель – сам Господь Бог, так он прекрасен, и падает ниц, приветствуя его:

 
«Вы Бог?» – «О нет».
«Кто же вы?» – «Я рыцарь».
«Я никогда не видел рыцарей
И ничего о них не слышал.
Но вы прекрасны, как Бог,
И хочу стать таким же
Блистательным и великолепным!»
 

Он продолжает расспрашивать, не отвечая на задаваемые ему вопросы:

 
«Дорогой прекрасный друг,
Вы носите имя рыцаря,
Но чем вы дорожите?» —
«Я тебе скажу – это мое копье». —
«Вы говорите «копье».
Его метают, как я метаю дротики?» —
«Нет, парень, ты слишком глуп…
Но ответь мне: ты знаешь,
Где живут рыцари?
А девушки, их ты видел?»
Юноша трогает край щита
И спрашивает:
«А что это такое и зачем это нужно?» —
«Щит несет мое имя».
«У щита есть имя?» – «Ну да, – отвечает рыцарь,
И он мне очень нужен,
Потому что верно служит мне,
Защищая от направленных на меня ударов.
Вот зачем он мне нужен».
 

Спутники главного рыцаря предостерегают его от глупого парня:

 
«Сэр, знайте наверняка,
Что галлы от природы
Глупее скотины, которую пасут.
Вот и этот не что иное, как животное».
 

Но Персиваль продолжает расспрашивать их, стараясь узнать, какие цели они преследуют:

 
Он тянет за край кольчуги.
«Скажите мне, – говорит он, – дорогой сэр,
Что такое на вас надето?» —
«Юноша, – отвечает он, – разве ты не видишь?» —
«Нет!» – «Мальчик, это моя кольчуга». —
«Я о ней ничего не знаю,
Но она прекрасна, спаси меня Господь!
Но что с ней делаете и для чего она вам служит?» —
«Мальчик, это легко объяснить.
Если бы ты захотел бросить в меня
Дротик или пустить стрелу,
Ты не мог бы причинить мне вреда». —
«Господин рыцарь, не дай бог, чтобы такие кольчуги
Носили олени и лани,
А то я не мог бы их убивать
И перестал бы за ними охотиться».
А тот, у кого было мало рассудка,
Сказал ему: «Вы таким родились?» —
«Нет, мальчик, это невозможно,
Ибо никто не может родиться таким».
«Так кто же вас так одел?»
«Юноша, я тебе скажу, кто это».
«Скажите же». – «С удовольствием:
Пять полных дней тому назад
Все это снаряжение дал мне
Король Артур, который посвятил меня в рыцари».
 

Персиваль принял решение: он хочет, чтобы король Артур и его посвятил в рыцари; своим желанием он делится с матерью:

 
«Молчите, матушка, разве не видел я сегодня
Самого прекрасного, что только есть на свете,
Когда шел по дикому лесу?
Мне кажется, они прекраснее
Бога и всех его ангелов».
Мать обнимает его
И говорит: «Милый сын, я поручаю тебя Богу,
Потому что очень боюсь за тебя.
Ты видел, как тебе кажется,
Ангелов, которых боятся люди
И которые убивают всех, кого встречают». —
«Да нет же, матушка, вовсе нет,
Они говорят, что зовутся «рыцари»!»
От одного этого слова мать лишается чувств…
 

Очнувшись, она объясняет ему, как надеялась уберечь его от рыцарства, от того, чтобы он сам стал рыцарем, потому что ее муж, который был лучшим рыцарем на острове, получив ранение в ноги, был парализован, а его земли запустели, так же как и все королевство Утерпендрагона, отца Артура; она уже потеряла двоих старших сыновей вскоре после того, как они были посвящены в рыцари. От скорби по сыновьям умер отец.

С полнейшим безразличием, но исполняя свое тайное предназначение, сын говорит:

 
«Я не знаю, о чем вы говорите,
Но с радостью пойду к королю,
Который посвящает в рыцари,
И пойду я туда, кто бы что ни говорил».
 

Смирившись, она одевает его в грубую полотняную рубаху, длинные штаны, котту (верхнее платье) и кожаную шляпу с вышивкой по краю поля – странное одеяние для будущего рыцаря. Затем она дает сыну советы помогать попавшим в беду дамам и девицам:

 
«Вы в скором времени станете рыцарем,
Сын мой, если это будет угодно Богу, и я это позволяю.
Если далеко или близко вы встретите
Даму или девицу, попавшую в беду,
Предложите им свою помощь,
Если они вас об этом попросят,
Ибо им следует оказывать всяческие почести.
Тот, кто не выказывает почтение дамам,
Теряет свою честь».
 

Конечно, он может влюбиться в одну из них, и вот как он должен вести себя в подобном случае:

 
«Если вы влюбитесь в одну из них,
Старайтесь не сердить ее
И не делайте ничего неприятного для нее.
От девицы много забот.
Если она позволит вам поцелуй,
Дальнейшее я вам запрещаю,
Не делайте этого ради меня,
А если у нее кольцо на пальце,
На поясе кошель для милостыни,
Если она вам его даст,
То я разрешаю вам взять кольцо».
 

Она поучает его спрашивать имя встречного и общаться только с prodomes – это слово имеет множество значений, одно из них «разумный человек», «мудрец», но здесь оно впервые появляется в значении, объединяющем понятия «знатный дворянин» и «порядочный человек». Впоследствии Людовик Святой произнесет похвалу этому понятию. А кроме того, мать Персиваля заклинает сына:

 
В церкви и монастыре
Молись Господу нашему.
 

Но воспитанный в лесу дикарь никогда не видел этого, потому спрашивает:

 
«Матушка, – спрашивает он, – что такое церковь?» —
«Место, где совершают службу
Тому, кто создал небо и землю,
Поселил на ней людей и зверей». —
«А что такое монастырь?» – «То же самое,
Красивый и священный дом,
Где хранятся реликвии и сокровища,
Где почитают Иисуса Христа,
Святого пророка,
Которому евреи причинили много зла.
Он был предан, и невинно приговорен,
И принял страшную смерть
Ради мужчин и женщин,
Потому что души отправлялись в ад,
Когда покидали тела,
А он спас их оттуда.
Он был привязан к столбу,
Избит, а затем распят.
На него надели терновый венец.
Чтобы слушать мессы и заутрени
И чтобы поклоняться Господу,
Я советую вам ходить в монастырь».
 

Надев кожаные сапоги и прихватив дротик, дикарь целует мать и уходит, но, отойдя на расстояние броска камня, оборачивается, видит, что она упала без чувств и лежит возле моста.

Будущий рыцарь порвал со своей семьей. «Ты оставишь отца и мать свою». Затем он заходит в богатую палатку девицы и, выпив ее вино и съев ее пироги, получает от нее двадцать поцелуев и кольцо. Это его первый подвиг, недостойный его высокого предназначения.

В своем замке у моря держит двор король Артур. Персиваль подходит.

 
И видит в дверях
Вооруженного рыцаря
С золотым кубком в руке.
Он держит копье, и поводья,
И щит в левой руке,
А золотой кубок в правой;
Доспехи ему очень шли,
И все они были алого цвета.
Юноша увидел красивые доспехи,
Которые были совершенно новыми.
Они ему понравились, и он сказал: «Право,
Я попрошу у короля такие же.
Если он мне их даст, они мне подойдут.
Горе тому, кто пожелает другие».
 

Неизвестный спрашивает его, куда он идет, и он отвечает, что хочет попасть ко двору, чтобы попросить у короля эти доспехи. Не поняв его, человек, на котором надеты доспехи, поручает ему сказать Артуру, что, если он не хочет стать его вассалом, пусть пришлет бойца – защитника его интересов, чтобы биться за свое королевство и золотой кубок – символ власти. Молодой человек въезжает верхом на коне в мощеный квадратный двор, где король сидит за столом со своими рыцарями и ужинает. Он обращается к королю, но не получает ответа:

 
Король задумчив и не звучит ни слова.
«Право, – говорит тогда юноша,
– Если из него невозможно вытянуть ни слова,
Как же он посвящает в рыцари?»
 

Натянув повод своего коня, он задевает короля и сбивает с него шапку на стол (Перс, 950–956):

 
«Сделайте меня рыцарем, – говорит он, —
Сэр король, потому что я хочу уехать».
Ясны и веселы были глаза
Молодого дикаря.
Никто, видящий его, не считает его в здравом уме,
Но все, наблюдавшие за ним,
Сочли его красивым и благородным.
 

Король Артур приглашает его сойти с коня, он отказывается со словами:

 
«Никогда я не стану рыцарем,
Если не стану носить алые доспехи;
Отдайте мне оружие Красного рыцаря,
Которого я встретил в дверях
И который уносит ваш золотой кубок».
На это сенешаль Кей говорит:
«Друг, вы правы,
Идите и немедленно заберите
Его доспехи, ибо они теперь ваши».
Артур упрекает сенешаля за его обычное злословие:
«Этот юноша глуп и простодушен,
Но возможно, он хороший дворянин».
Девица, которая не смеялась шесть лет, со смехом говорит ему:
«Юноша, если ты достаточно взрослый,
Я думаю и верю в сердце…
Что в целом мире не найдется
Лучшего рыцаря, чем ты.
Так я думаю, считаю и верю».
 

Разъяренный сенешаль дает ей оплеуху и бросает в огонь придворного шута, потому что тот пророчески сказал:

 
«Эта девица не будет смеяться
До момента, когда увидит
Того, кто станет лучшим рыцарем».
 

Не продолжая разговор, уэльский дикарь бросается в погоню за Красным рыцарем, которого убивает ударом дротика в глаз. Ему никак не удается снять с убитого желанные доспехи, но ему помогает конюший Ионе. Не желая менять свою грубую рубаху на шелковую накидку, надеваемую поверх кольчуги, ни свои кожаные сапоги, он надевает поножи поверх них, в то время как Ионе одевает его в кольчугу, увенчивает его голову шлемом и помогает сесть на боевого коня, вставляет его ноги в стремена, которых тот никогда не видел, как и шпор, вручает щит и копье.

Вооружившись подобным образом, он расстается с Ионе, поручив ему вернуть королю золотой кубок, и замечает возле устья реки квадратный замок с четырьмя башнями, над которыми доминирует центральный донжон, а на каменном мосту, ведущем в него, дворянин бьется с двумя молодыми людьми. Тот, видя, что герой совершенно наивен, дает ему урок рыцарского фехтования, который юные читатели Кретьена должны были принимать на свой счет:

 
«Друг, теперь изучайте
Оружие и научитесь,
Как следует держать копье,
Пришпоривать и удерживать коня».
И показывает ему, и обучает его,
Как следует прикрываться щитом.
Повесить его спереди,
Чтобы он касался шеи коня,
И кладет копье на войлочную прокладку, и пришпоривает
Коня, который стоил сто марок…
Дворянин умел очень хорошо обращаться со щитом,
И конем, и копьем,
Потому что обучился этому еще в детстве.
 

Юноша повторяет движения с ловкостью, которая происходит от природы и наследственности:

 
Как будто он всегда жил
В турнирах и войнах
И странствовал по разным землям,
Ища боев и приключений,
Потому что он получил это от природы…
Когда юноша сделал выпад
Перед дворянином и, возвращаясь,
Поднял копье,
Как он видел.
«Сэр, – сказал он, – я правильно сделал?»
 

Он трижды возобновляет бой конным и пешим, упражняется в фехтовании, когда копья сломаны, а рыцари выбиты из седла.

Дворянин, чье имя мы узнаем сейчас, имя, известное нам благодаря опере Рихарда Вагнера «Парсифаль» – Горнеман де Гоорт, наконец посвящает его в рыцари и, надевая на него правую шпору, говорит:

 
«Обычай действительно таков,
Что тот, кто посвящает в рыцари,
Должен надеть шпору…»
И дворянин, взяв меч,
Опоясал его им, и поцеловал,
И сказал, что, дав ему
Меч, он посвятил его в высочайшее сословие,
Которое Бог создал и которым руководит:
Это орден рыцарства,
Которой должен существовать без подлости.
 

Каждое слово здесь следует обдумать и запомнить для нашей нынешней цели – взять из фантастического романа то, что автор передает нам относительно бытовавшей в действительности практики посвящения в рыцари и о природе самого института рыцарства. Отметим, что предыдущие произведения не дают нам таких сведений. Как ни странно, здесь не упоминается об обряде пощечины или ударе плашмя мечом, тем не менее занимающем важнейшее место, однако повторим, что Горнеман, не спрашивая, рожден ли Персиваль дворянином:

 
…дав ему
Меч, он посвятил его в высочайшее сословие,
Которое Бог создал и которым руководит:
Это орден рыцарства,
Которой должен существовать без подлости.
 

После вручения оружия начинается идеологическая подготовка: щадить поверженного врага, который просит о пощаде, не говорить много, помогать попавшим в беду девицам и женщинам, ходить в церковь молиться и не говорить при всяком случае «так меня учила мать»:

 
«А что же мне говорить, дорогой сэр?» —
«Вы можете сказать, что рыцарь,
Надевший на вас шпору,
Научил вас и наставлял».
И он ему обещал,
Что всегда будет поступать так,
Покуда жив, потому что он его учил.
Дворянин осенил его крестом,
Простер руку
И сказал: «Дорогой сэр, храни вас Бог!
Идите, куда вас поведет Бог,
Потому что оставаться без дела для вас мука».
 

Приходится опустить оборону Персивалем замка Борепер, его любовную связь с владелицей замка Бланшфлёр, которая показывает Персиваля совсем не тем целомудренным безумцем, каким его изобразил Вагнер, и встречу с рыбаком, приход в его заколдованный замок, где между камином и ложем парализованного короля, одетого в пурпур и собольи меха, он получает от него выкованный Требюше роскошный меч с перевязью. Приняв этот богатый подарок, юноша видит, как мимо него проходит процессия Грааля с кровоточащим копьем, Граалем, излучающим такой свет, что рядом с ним блекнут свечи, и украшенным драгоценными камнями серебряным блюдом. Верный рекомендациям своего крестного, юноша не задает вопрос: что собой представляет Грааль? Утром, когда он просыпается, замок оказывается пустым. Он встречает девушку, которая держит на коленях своего мертвого друга и которая открывает Персивалю, что он пользовался гостеприимством парализованного богатого Короля Рыбака. Она просит его описать кортеж Грааля и упрекает за то, что он не задал ни одного вопроса, чем излечил бы короля. Если он не сделал этого, то потому, что несет на себе грех за смерть своей матери. Здесь он узнаёт свое собственное имя: Персиваль Галльский, а также то, что меч, полученный им от Короля Рыбака, сломается и починить его сможет лишь изготовивший его кузнец Требюше. Что и происходит позднее, после боя против Гордеца из ландов.

Здесь описана хорошая сцена: Персиваль, опершись на свое копье, наблюдает за тремя каплями крови на снегу, которые уронил дикий гусь, раненный соколом. Думаю, это напоминание о кровоточащем копье. Сагремор и Кей напрасно пытаются отвлечь рыцаря от созерцания:

 
«Сэр, да поможет мне Бог,
Это неправильно, вы сами знаете,
И вы сами всегда
Говорили и клялись
Отвлекать рыцаря от раздумий,
Как сделали эти двое».
 

Глубокое раздумье, погружение в бездну мыслей составляет главную составляющую психологии рыцаря. Так что Говэну удается отвлечь его от раздумий лишь после того, как капли крови впитались в снег. Когда рыцарь в красных доспехах получает роскошный прием при дворе, появляется ужасная девица на муле, которая оскорбляет Персиваля и сурово упрекает его за то, что он не задал спасительных вопросов:

 
«Ты был у Короля Рыбака
И видел кровоточащее копье,
Но тебе было так трудно
Открыть рот и заговорить.
Ты не мог спросить его,
Откуда эта капля крови
На острие блестящего металла,
И о Граале, который ты видел,
Ты ничего не спросил, не поинтересовался,
Какой богач им пользовался…
Если бы ты спросил,
Богатый король, который так страдает,
Был бы сейчас излечен от своей раны
И мирно правил бы своей страной».
 

Она перечисляет последствия этого несвоевременного молчания:

 
«А знаешь, что случится
С королем, который не правит своей землей
И не излечился от своих ран?
Дамы потеряют своих мужей,
Земли будут опустошены,
Девицы потеряют богатство
И останутся сиротами,
Многие рыцари погибнут,
И все эти беды произойдут из-за тебя».
 

Персиваль клянется, что не проведет две ночи подряд под одной крышей до тех пор, пока не узнает, кому служит Грааль и почему кровоточит копье.

 
Персиваль, как говорит история,
В этот момент потерял память,
И ничего не помнит о Боге.
Пять раз проходили апрель и май, —
Пять полных лет —
Ни в церкви, ни в монастыре
Не молился он ни Богу, ни его святым…
И по этой причине не совершал
Посвящений в рыцари;
Необычные приключения,
Жестокие и суровые,
Он искал и находил,
Испытывал себя,
И не было такого трудного дела,
За которое он бы взялся и не довел до конца.
 

И вот однажды, когда он ехал по пустынному месту, он встречает пятерых рыцарей с их дамами, все пешие, одеты в грубые шерстяные плащи, в простые шапки, босые. Один из них останавливает его и говорит: «Назад,

 
Или вы не верите в Иисуса Христа,
Который оставил Новый Завет
И дал его христианам?
Конечно, это не причина и не основание
Носить оружие, это большая ошибка
В день, когда умер Иисус Христос».
А он, не имевший никакого представления
О том, какой сегодня день, ни час, ни время,
Столько забот было в его сердце,
Говорит: «Так какой сегодня день?» —
«Какой, сеньор? А вы не знаете?
Сегодня Святая пятница,
Когда следует покорно почитать
Крест и оплакивать свои грехи,
Потому что сегодня был распят на кресте
Тот, кого продали за тридцать сребреников,
Тот, кто был чист от всех грехов.
Ради грехов всего мира,
Которыми мир был запачкан,
Он воплотился человеком, да будет вам известно.
Он был поистине богом и человеком,
Которого родила Дева,
Зачатый от Святого Духа…
И тот, кто не верит в него,
Никогда не увидит его воочию».
 

Созрев для покаяния, он идет вместе с ними исповедоваться у отшельника, который вместе со священником и мальчиком-певчим (Перс, 6307–6309):

 
Начинал службу,
Самую прекрасную, какую только в святой церкви
Можно отслужить, и самую сладкую
Службу в Святую пятницу.
Персиваль кается в своих грехах:
«Господи, у Короля Рыбака
Я был однажды и видел копье,
Сталь которого сочилась кровью,
И эту каплю крови
На острие блестящего метала
Я видел, но не спросил о ней…
И о Граале, который видел,
Я не знаю, для чего он нужен,
И с того времени я испытывал такие страдания,
Что хотел умереть,
И я забыл Господа Бога настолько,
Что с тех пор не возносил ему хвалу…» —
«Ах, дорогой друг, – отвечает мудрец, —
Скажи мне, как тебя зовут?»
И он ему говорит: «Персиваль, сеньор».
При этих словах мудрец вздыхает,
Узнав это имя, и говорит:
«Брат, много тебе повредил
Грехом, о котором не знаешь,
От боли, которую твоя мать испытала,
Когда ты покидал ее,
Она упала на землю
Возле моста, возле двери,
И от этой боли она умерла.
Грех лишил тебя языка,
Когда мимо тебя проносили
Никогда не высыхающую сталь,
И разума, когда ты не спросил,
Увидев Грааль,
Для чего он нужен. Ты был безумен».
 

И вот тут отшельник раскрывает, что такое Грааль, – это единственное объяснение, которое мы имеем, ибо само по себе это слово, означающее «блюдо», не имеет ничего священного:

 
Тот, кто им пользуется, – мой брат.
Твоя мать была моей и его сестрой
И богатого Рыбака,
Который сын того короля,
Что пользуется Граалем.
И не думайте, что он ловит
Щук, миног и лососей.
Одну гостию, мы это знаем,
Приносят ему на этом Граале,
Она поддерживает и возвращает жизнь.
Такая святая вещь этот Грааль,
И такая сверхъестественная,
Что одна поддерживает его жизнь
Гостия, приносимая на Граале.
Уже пятнадцать лет так продолжается,
И он не выходит из своей комнаты,
Куда, как ты видел, вносили Грааль.
 

Сказав это, отшельник дает своему племяннику отпущение грехов, накладывает на него епитимью: никогда не проезжать мимо церкви, часовни или монастыря, не помолившись, и формулирует для него требования церкви к рыцарству:

 
Верь в Бога, люби Бога, поклоняйся Богу,
Почитай мудрых людей и женщин.
Вставай перед священником,
Эта услуга не требует усилий,
Но Бог ее любит,
Потому что она свидетельствует о смирении.
Если девица позовет тебя на помощь,
Помоги ей, и тебе воздастся,
И вдове, и сироте
Помоги, это благое дело.
 

Он обещает, и взамен отшельник сообщает ему тайную формулу, завершающую посвящение в рыцарство:

 
И в этой формуле было
Много имен Господа нашего,
Самых лучших и самых сильных,
Какие только осмеливается произнести рот человека,
Если не боится смерти.
Когда он сообщил ему эту формулу,
Он запретил произносить ее, кроме как
В случае смертельной опасности.
 

Легенда о Граале больше не упоминает о Перси-вале, а переходит к описанию приключений Говэна и посещению им заколдованного замка королев с белыми косами (еще одно царство мертвых), где он находит мать короля Артура и свою собственную. Когда он разрушил чары, старая королева расспрашивает его:

 
«Но вы не из дома
Короля Артура?» – «Точно, дама». —
«И вы, я хочу знать,
Из рыцарей Круглого стола?» —
«Дама, – говорит он, – я бы не осмелился
Сказать, что я один из самых заслуженных из них…
Но думаю, не из худших».
 

Он посвящает в рыцари пятьсот человек; при этом нам показывают ритуальное омовение, бдение над оружием, надевание шпоры, опоясывание мечом. На этот раз не забыта и оплеуха:

 
И королева топит баню,
И разогревает воду в пятистах чанах,
И влезают в них конюшие…
Для них пошиты платья,
Которые все были готовы,
Когда они вышли из бани.
Простыни были шелковыми,
А одеяния подбиты горностаем.
В монастыре до заутрени
Конюшие стоят,
Даже не преклонив колени.
Утром мессир Говэн
Своими руками нацепил на каждого
Правую шпору, и опоясал мечом,
И дал им оплеуху.
Теперь его спутниками стали
Пятьсот новых рыцарей.
 

Теперь последняя, но самая важная деталь, сообщаемая нам Кретьеном де Труа, который в точности описывает обряд посвящения в рыцари, каким он был примерно в 80-х годах XII века. Вот как заканчивается рукопись:

 
И когда королева ее увидела,
Она его спрашивает, что это было…
Так кончается первый Персиваль.
 

Во всем «Персивале» нет более незначительного стиха, чем это простое восьмистишие: «Она его спрашивает, что это было», но, возможно, это же и самый волнительный стих, потому что фраза была прервана смертью, остановившей руку писателя. Это не гипотеза, нам это известно от его конкурента, автора «Продолжения Персиваля» Герберта де Монтрейля: «Так нам сказал КРЕТЬЕН ДЕ ТРУА, который начал «Персиваля», но смерть его опередила и не позволила закончить».

Что еще он собирался нам рассказать? Наверняка о том, как Персиваль вновь придет в замок Короля Рыбака, чтобы задать тому спасительный вопрос, как кузнец Требюше починит его меч, как герой вернется в замок Борепер к Бланшфлёр, чтобы жениться на ней или окончательно с ней расстаться.

Какой простор для фантазии последователей: Герберта мы уже назвали, а кроме него были: Манасье и Вошье из Денэна, оба служили Фландрскому дому, который, похоже, очень интересовался Граалем и располагал книгой, положенной Кретьеном в основу его романа.

«Легенда о Граале», как и творчество Кретьена де Труа в целом, дает нам картину рыцарства, его обычаев, его доктрины, всех источников, из которых оно черпало вдохновение. Но от первого романа до этого произошла заметная эволюция. В «Эреке» разрабатывается тема любви и гордости, в «Клижесе», идет ли речь об Александре или о его сыне, – любви, в «Ланселоте» – тема любви, а также тема необходимости освобождать попавших в плен. В «Ивэне» конкретизируется тема миссии рыцаря по спасению попавших в беду девиц и наследниц, несправедливо лишенных наследства, но и здесь вдохновляет и ведет героя любовь. Совершенно иначе дело обстоит с Персивалем, который инстинктивно идет к любви, но божественное вдохновение опережает его, и в этом его укрепляют советы, полученные от матери и отшельника.

В тот момент, когда создаются и расширяются духовно-рыцарские ордена: Храма, Калатравы, Алькантара, Сантьяго, под влиянием бенедиктинцев из Клюни складывается образ образцового, хотя еще не идеального рыцаря, ведомого предначертанием.

Для всех прочих речь идет о том, чтобы «испытать свою доблесть и храбрость», найти приключения, заслужить своей доблестью любовь: дочь Тьебо соглашается принадлежать Мелианту Лисскому лишь в том случае, если он станет победителем турнира.

Чаще всего приключений ищут ради самих приключений, в них участвуют, как в наших спортивных соревнованиях, ради преодоления трудностей. Потому-то рыцари двора Артура срываются с места, когда девица на муле им предлагает:

 
Необычные приключения,
Жестокие и суровые.
 

И они дают клятву не знать отдыха, пока это не исполнится, а клятва, данная себе, – самая священная. «Отступить было бы подлостью», – как сказал однажды Говэн.

Но, за исключением Персиваля, который выполняет высокую символическую миссию, эти рыцари – все молодые, все пылкие, все влюбленные – сражаются ради себя самих или во имя своей прекрасной дамы, а не за веру и не за короля Артура, даже не за временного или постоянного сюзерена.

Отношения рыцаря с людьми, давшими ему приют, с победителями и побежденными, с друзьями и врагами основываются исключительно на честном слове, которое даже не именуется словом чести, но объясняется (Перс, 7390):

 
«Я вас уверяю и обещаю».
 

Вот какой урок Артур дал сенешалю Кею, любителю позлословить:

 
«Подло насмехаться над другим
И обещать не давая.
Дворянин не должен
Обещать никому ничего такого,
Что он не может или не хочет исполнить…
И, по правде сказать,
Унижает сам себя
Тот, кто дает обещание и не держит его,
Потому что он крадет сердце у своего друга».
 

От рыцаря не требуется соблюдение евангельского правила забывать обиды (Перс, 2864–2868):

 
Очень не прав тот, кто забывает,
Если причиненный позор и сделанную подлость.
Боль проходит, позор – остается.
 

Оказание помощи попавшей в беду даме или девице – непременная обязанность рыцаря. Следует вспомнить следующее наставление:

 
«Тот, кто не выказывает почтение дамам,
Теряет свою честь».
 

Какая слава для Франции, что она первой сформулировала кодекс поведения рыцаря в отношении женщины:

 
Все девицы вне опасности,
Их безопасность обеспечил король.
Совет этот повторен еще раз отшельником:
Если девица позовет тебя на помощь,
Помоги ей, и тебе воздастся,
И вдове, и сироте
Помоги, это благое дело.
 

В «Персивале» есть целая серия наставлений в отношении веры: сначала те, что вдова давала своему сыну, указывая дорогу к монастырю, затем их повторил Персивалю Горнеман после его посвящения:

 
«С охотой ходите в монастырь
Молиться тому, кто все создал,
Кто спасет вашу душу,
Кто в этом земном мире
Хранит вас как христианина».
 

И наконец, в третий раз (магическое число 3), повторенных отшельником наставлений:

 
«Верь в Бога, люби Бога, поклоняйся Богу».
 

И советует ему проявлять почтение и смирение:

 
«Вставай перед священником,
Эта услуга не требует усилий,
Но Бог ее любит,
Потому что она свидетельствует о смирении».
 

Закончим напоминанием слов Горнемана, сказанных им после посвящения Персиваля:

 
И мудрый дворянин взял меч,
Опоясал им его, и поцеловал,
И сказал, что, дав ему
Меч, он посвятил его в высочайшее сословие,
Которое Бог создал и которым руководит:
Это орден рыцарства,
Которой должен существовать без подлости.