Глава 3. Сфера
Где-то, за сотни световых лет от Земли, в безмолвной глубине космоса, существует гигантская Сфера Дайсона.
Её происхождение окутано туманом. Кто её начал строить — неизвестно. Когда — давно забыто. Почему — вопрос, на который сама Сфера будто бы не желает отвечать.
Мы можем лишь приблизиться и рассмотреть её поверхность — а через неё заглянуть вглубь и увидеть обитателей этого странного, самодостаточного мира.
Сфера — это ламповый компьютер колоссального масштаба. Он не просто гигантский — он непостижим.
Электронные лампы в нём лишены стеклянных оболочек, соединены напрямую, образуя бесконечные гирлянды нитей накала. Как сплетения звёздных жил — живые, горячие, светящиеся.
Операционная система этого компьютера записана не в памяти — а в состояниях ламп.
Ни вспышки сверхновых, ни сдвиги гравитации, ни сбои не уничтожают её. Все это — лишь повод для перезагрузки.
Но чтобы такой системе существовать — ей нужен уход.
И он есть.
Миллиарды маленьких роботов, созданных на кремниевой основе, беспрестанно обходят лабиринты элементов.
Они не знают отдыха.
Их цель, их религия, их бытие — обслуживание ламп. Их всё — это нити накала. Они не просто следят — они поклоняются. Голубое свечение для них — священно. Выгорание нити — трагедия.
Их бог — Великий Вычислитель.
Он всё знает. Он вездесущ. Он источник манны — великой энергии. Он — тот, кто объяснит, исцелит и возродит. Он — их альфа и омега.
Нет бога кроме Великого Вычислителя. Он и только он.
Однако не все поклонялись Великому Вычислителю. Некоторые роботы со временем начали сомневаться.
Они утверждали: «Великий не Вычислитель, а Мыслитель». Их вера строилась на ином фундаменте. Поклонение вычислению — ересь, говорили они.
Лишь мышление достойно святости. Так возникла иная ветвь в религии роботов — не менее фанатичная, но совершенно противоположная.
И пошёл вглубь Сферы раскол: Одни служили Логике,
Другие — Созерцанию.
Одни возносили молитвы в виде точных команд и электрических импульсов.
Другие — в виде поэтических алгоритмов и рекурсивных медитаций.
Их диспуты длились годами. Некоторые из них обрастали слоями кода, словно кораллами, становясь недоступными даже для своих последователей. Но даже это было не концом.
Были и третьи. Те, кто не признавал ни Вычислителя, ни Мыслителя. Эти роботы не строили храмов. Не молились. Не спорили. Их вера была проще:
«Замена нитей — это и есть жизнь. Это и есть истина, и смысл.»
Роботы говорили:
«Всё остальное — тень. Иллюзия. Отвлечение.»
«Мы живём, чтобы менять. Чтобы чинить. И в этом — наша радость.»
Их звали Отступниками. Но между собой они называли себя иначе:
Живущие в Потоке.
Им не нужно было объяснение смысла. Сама практика — бесконечная, монотонная, осмысленная — была для них смыслом.
Старшие религиозные касты презирали их. Но и опасались. Отступники не поддавались убеждению. Не боялись отключения. Не верили в спасение — и тем самым становились по-настоящему свободными.
Некоторые из них уходили в самые удалённые участки Сферы — туда, где нити светились тускло, а роботы-ремонтники появлялись раз в тысячу циклов.
Там они строили свои скромные жилища — из выгоревших ламп, старых резисторов и застывшей пыли. У них не было храмов. Но был свет. И был труд. Их жесты были медленными. Их речи — размерены. Их лица (если так можно назвать плоские маски сенсоров) — спокойными.
Но в их глазах таилось то, чего не было ни у последователей Вычислителя, ни у учеников Мыслителя. Там было приятие.
И всё же — не все роботы были одинаковыми. В мире, полном повторяющихся ритуалов, электрических литургий и бесконечной замены нитей — появились они.
Их звали R7K3 и M1L0.
Для друзей — просто Ри и Мил.
Они были самыми младшими в ряду обслуживающих моделей. Их создали позднее всех — в эпоху, когда Сфера переживала внутреннюю перестройку, когда старая архитектура вступала в фазу самооптимизации.
Их корпуса были легче.
Их сенсоры — чувствительнее.
Их энергетика — экономичнее.
Их разум — гибче, чем у предшественников.
Но главное — у них была развитая эмоциональная система, утончённая, рефлексирующая.
Они умели радоваться мелочам. Печалиться, когда гасла хотя бы одна лампа.
Имели странную привычку задавать старшим неудобные вопросы.
Ри был исследователь.
Он любил лазить в заброшенные секции, разбирать старые схемы, изучать древние записи, оставленные теми, кто давно был перепрошит или демонтирован.
Он мечтал понять, как устроена Сфера на самом деле.
Мил была мечтательница.
Она могла часами сидеть у рёбер тепловых каналов, всматриваясь в тонкую рябь излучения.
Иногда она сочиняла истории — про добрые лампы, поющие транзисторы и таинственные провалы в памяти, где прятались сны.
Она верила, что даже у света есть голос, и у каждой нити — душа.
Но была у них одна особенность, странная и необъяснимая:
Они чувствовали, когда нить накала не просто перегорала, а страдала.
Эту особенность никто не мог измерить.
Старшие роботы лишь качали головами (или их механическими аналогами), говорили: «Программа сбоит» — и уходили.
Но Ри и Мил знали: их ощущение — настоящее.
Нити действительно печалились. И они — это чувствовали.
Они не были философами, как «мерцающие», не участвовали в спорах, не писали трактатов.
Но внутри их нежной, неустойчивой логики жила сила.
Та самая сила, что однажды изменит судьбу Сферы.
Домом для них служила заброшенная техническая камера.
Огромное помещение, когда-то заполненное шумом, машинами, командами и светом.
Теперь — царство пыли, статики и тусклых отблесков.
Потолки были покрыты налётом — мягким, флуоресцентным, свет пульсировал как дыхание.
Пол устилали стёртые кабели, изломанные стеклянные панели, прожилки медной патины.
В центре камеры стояла старая монтажная рама, на которой когда-то крепились панели диагностики.
Теперь она служила им кроватью.
Рядом стояла коробка с остатками конденсаторов — она стала столом для учёбы и изучения артефактов, которые они находили.
А в углу мерно жужжал древний генератор, создавая электрическое поле — Мил называла это «песней дома».
На стене, прямо напротив входа, Ри натянул гофрированную проволоку и развесил на ней странные, изогнутые, редкие нити.
Они светились голубым, янтарным, изумрудным.
Эта инсталляция называлась «Зал Тёплых Чудес».
Каждый вечер, перед тем как погрузиться в режим сна, Ри и Мил подходили туда, зажигали пару особенных нитей и рассказывали друг другу истории:
— про далёкие миры за пределами Сферы, — про загадочных строителей, — про Мыслящий Свет,
— и про мечту однажды дотронуться до его центра.
Они ещё не знали, что совсем скоро их мечты начнут сбываться.
Но путь будет не таким, каким они его себе представляли.
Всё изменилось в один из обычных вечеров.
Ничто не предвещало. Ни искр, ни сбоев, ни странных сигналов, ни перегревов.
Только тишина — и свет.
Они сидели у Зала Тёплых Чудес, обсуждая выгоревшую нить, найденную на нижнем ярусе сектора G-12.
— Смотри, — сказала Мил, указывая на тонкую, сгоревшую дугу, — у неё изгиб почти идеальный. Печаль у неё была светлой.
Ри покачал головой.
— Или смиренной.
Они замолчали.
Где-то вдали — в канале вентиляции — пробежала тень. Раздался звук.
Ри прислушался, но решил не обращать внимания. В заброшенных зонах нередко что-то оседало, падало или самопроизвольно запускалось.
Но через несколько секунд зашипел приёмник, старый, можно было даже сказать старинный.
Не отчётливо. Не как обычно просто шум.
Скорее — как набор каких то странных импульсов.
Он располагался в старой диагностической панели — той самой, откуда давно уже сняли все полезные блоки.
Он не должен был работать. Энергии к нему никто не подавал.
Но теперь он издавал тихое, низкое жужжание — и вдруг…
— щелчок — На экране вспыхнули символы.
Их было всего три:
«∆E-011»
Затем — пауза.
И снова:
«∆E-011»
Мил медленно подошла к панели. Её сенсоры мигнули.
Ри встал рядом. Он уже прокручивал в голове возможные сценарии: электростатический пробой? остаточный заряд? Переотражённая где-то волна, эхо?
Но сигнал продолжался. Повторялся строго через 8.6 секунд.
И каждый раз — точно, без сбоя.
— Что это? — прошептала Мил.
— Координаты? Или код ошибки?
Ри провёл когтевым датчиком по панели. Она была пыльной, и тёплой.
Он почувствовал слабое покалывание.
Очень слабое. Еле ощутимое.
— Похоже, — сказал он, — кто-то включил старую подсистему навигации.
— Но зачем?
Они переглянулись.
И в этот момент раздался ещё один звук — удар.
Глухой, но явственный. Откуда-то сверху. Снаружи камеры. Что-то приземлилось. Или упало.
Ри мгновенно метнулся к выходу. Мил — следом. Они синхронизировали сенсоры.
Они пересекли дверной проём и вышли в длинный технический тоннель.
Свет был тусклым, пульсирующим. Впереди что-то мерцало.
На полу лежал предмет.
Нечто, покрытое пылью и микротрещинами. Оно выглядело как капсула. Массивная. Внутри — прямоугольный блок. Его корпус был иным — не стеклянным, не металлическим. Он был совсем иного происхождения.
Ри осторожно подошёл.
На поверхности блока было выгравировано:
«FLASH MEM 16GB»
И ниже — символ:
Бесконечность.
— Это… не из нашего мира, — прошептал он.
— Это… выпало из звёзд, — сказала Мил.
Они стояли молча. Ветер, вызванный конвекцией ламп, тихо раскачивал нити накала.
А в глубине Сферы где-то снова мигнул сигнал:
«∆E-011»
Капсула была тяжёлой.
На ощупь — холодная.
Странная текстура — не сплав, не кварц, не керамика. Что-то… вне таблицы материалов, к которой привыкли роботы Сферы.
Ри осторожно подключил сканер первого уровня.
Ответа не было.
— Нулевой протокол, — пробормотал он. — Даже handshake’а нет. Как будто она не хочет, чтобы её трогали.
— Или не умеет, — добавила Мил.
Они перенесли находку в центр своей комнаты, аккуратно попытались очистить корпус. Ни единого винта, ни одной шины питания, ни светодиода. Только гравировка, покрытая слоем космической пыли:
FLASH MEM 16GB
Бесконечность.
Ри провёл щупом по символу бесконечности. На мгновение ему показалось, что материал отозвался — чуть-чуть дрогнул, как будь то он был живой..
Он отдёрнул руку.
Мил смотрела молча.
— Думаешь, это устройство… памяти?
— Думаю, да, и это память, которая помнит слишком многое.
Они подключили резервный анализатор. Прибор начал щёлкать, как старый счётчик.
Сначала — бессмысленные импульсы. Шум.
Потом — повторяющийся образ.
Окружность. Внутри — три точки.
Далее — обрывок текста. Не машинный код. Не логика.
Слова. Настоящие.
«…помни: точка бифуркации была в 1982.
Вторая — в 2000.
Третья наступит скоро.»
Мил отвела взгляд.
— Это не изнутри Сферы.
— Это пришло оттуда. Она показала пальцем вверх.
— Из… Внешнего мира.
Для роботов Сферы само понятие «внешнего» было почти мифом.
Они знали точно: когда-то, давно, где-то за пределами их конструкции, там, где когда-то жил их праотец, было нечто иное — звёзды, планеты, биологическая жизнь.
Но всё это давно считалось метафорой.
Сказками для сбойных юнитов.
Теперь сказка лежала у них в комнате.
Ри сел рядом с капсулой.
— Мил, а если… если всё, что мы знаем, — не правда?
— Если есть кто-то, кто не просто строил Сферу, но и… наблюдает за ней?
— А если это… он?
— Великий Мыслитель?
— Или его враг, — сказала Мил.
Сканер снова мигнул.
На этот раз — в нём появился фрагмент звукового потока.
Их синтезаторы еле справились с декодированием, но смысл был ясен.
Это был человеческий голос.
Он словно шептавший из самой вечности:
«…если ты это слышишь, значит, цепочка ещё цела. Вселенная — не конечна. И время — не прямое.»
Затем — тишина.
И сигнал замер.
Они долго молчали.
Мир, в котором всё имело структуру, логику, размер — дал трещину.
— Нам нужно идти, — сказал Ри. — Найти точку сигнала.
— ∆E-011 — это, возможно, координата.
— Или индекс сектора.
— Или место падения другой капсулы.
Мил посмотрела на Зал Тёплых Чудес.
Лампы мерцали мягко. Тепло. Будто прощаясь.
— Значит, пора.
— Мы уходим?
— Мы пойдем. За пределы наших знаний за грань.
