– Давай возвращаться, сын, поздно уже, надо вещи собирать. Все будет хорошо.
Когда взрослые так говорят, они как будто не понимают, что чего-то не договаривают.
Как будет это «хорошо» и когда?
Может, они сами не знают
Иногда я задаю глупые вопросы. Но без них никак нельзя, потому что, когда я получаю ответ, у меня будто сил прибавляется
Как вам рассказать про самолет?
Если я захочу рассказать, как умный, я скажу так:
– Это самолет модели «Аэробус триста двадцать», и в него вмещается сто шестьдесят человек. Он может пролететь почти пять тысяч километров со скоростью восемьсот сорок километров в час.
Но мне ужасно хочется рассказать вам по-другому. Даже, если я покажусь вам глупым и несерьезным:
Моя мама – чемпион по возвращению радости. Она всегда знает, как ее вернуть, даже если она прячется. Или улетает в открытое окно.
Когда-нибудь я ее тоже буду кружить, сколько она захочет.
Мне зверей жалко. И от клоунов я не смеюсь. Мои друзья – лучшие клоуны на свете, и цирк мне совсем не нужен.
Вечером я делал домашку по математике и отмерял отрезки для параллелепипеда. Каждый по десять миллиметров. Я представлял, что год моей жизни – один миллиметр. Значит, сейчас я всего десять миллиметров? Один сантиметр? А когда я буду учиться в летном училище – будет всего два? А женюсь я, интересно, в двадцать пять или в тридцать пять миллиметров?
А исчезну с земли?
Нет, лучше буду чертить параллелепипед.
Дал ему обратно пустышку. Ванька жадно схватил ее ртом и быстро зачмокал. А потом посмотрел на меня, отрыл рот и улыбнулся. Пустышка завалилась в угол его рта, так смешно, что я не удержался и рассмеялся. А он еще сильнее улыбнулся, так широко, что она вообще вывалилась.
Я просунул через решетку кроватки руку, и через секунду маленькие горячие Ванькины пальцы крепко взяли мой указательный.
– Сынок, – папа зашел так тихо, что я вздрогнул, – как вы тут? Справляетесь? – он подошел к нам. – Да он тебе улыбается, видишь? Мишка! Это ж первая улыбка Ванина, твоя улыбка, сынок!
Когда-то давно мы с папой и его друзьями с детьми играли в племя иноземце мазали друг другу лоб краской. Каждая семья своей. Нам с папой досталась оранжевая. И мы бегали по лесу в платках и банданах и искали друг друга по этой оранжевой полоске на лбу.
И сейчас мне казалось, что в этой комнате у нас троих на лбу эта оранжевая краска нашего племени. У папы, у меня и у Ваньки.
– Я люблю тебя, пап, – сказал я, кажется, впервые за много месяцев. А может, и за все три года, как мы живем в разных домах.
И первый раз за много месяцев я заплакал.
Папа сел рядом на пол и большой теплой рукой прижал меня к себе.
– Мишка… Мой первый, старший сын. И я тебя люблю. И на целых одиннадцать лет всегда буду больше любить, понимаешь? Ты навсегда мой сын. На всю жизнь.
Я никогда не думал об этом, а ведь это правда. И то, что я навсегда буду его сыном, – это же здорово. Почему я об этом никогда не думал?
– Хочешь, зимой на каникулах вместе поедем куда-нибудь? – спросил папа, и мы стали вспоминать наши прошлые поездки.
«Выходит, можно мечтать и о чем-то другом, – думал я. – И эти мечты тоже классные. И я в них верю».
Но один вопрос меня все-таки мучил.
– Пап, я хочу на футбол записаться. Не хочу больше на каратэ.
Я думал, что сейчас он начнет говорить, что это глупости и полная ерунда, но папа присвистнул:
– Ого. Жалко, конечно, что ты решил бросить, но надо пробовать. Иначе никогда не поймешь, что тебе по-настоящему нужно.
А потом добавил:
– Лисичкин-старший, а у тебя уже есть мяч и бутсы?
– Сын, привет, – сказал он. – Ты у нас много чего забыл. Давай я за тобой заеду и соберем все вместе?
Я и не думал, что забыл что-то у папы на даче, но согласился.
– Хорошо, пап.
– Василисы с нами не будет, мы приедем, а она уйдет по делам. Часа нам хватит?
– Хватит, – говорю и иду собираться.
Час бывает разный.
Тихий час в садике длился целую вечность.
Час в кино пролетает за одну секунду.
Один час, когда я чего-то сильно жду, тянется по миллиметру.
Со Славкой и Макаром часы просвистывают с космической скоростью.
Я не представлял, что целый час буду искать и собирать забытые вещи. Откуда я помню, что мне надо искать? И что я с папой буду делать, тоже не представлял.
Все кончилось. Наши пятницы и субботы, когда мы валялись на диване и смотрели до ночи фильмы и папа ни разу не вспоминал про домашку.
Когда он показывал мне приемы каратэ на ютубе, и потом мы их отрабатывали.
Когда ели «Маргариту» в кафе, а папа, когда заказывал, всегда просил, чтобы туда на всякий случай не клали маслины.
Мне кажется, что я забыл наш с папой язык. Как раньше у меня говорить не получалось, а нового языка не было.
Я поднял их. Это были театральные куклы на руку. Когда-то в детстве я играл в похожий театр, он назывался «Заюшкина избушка».
Я надел ушастого зайца на руку. У него смешная морда с двумя длинными передними зубами и приклеенная к лапе морковка.
– Вы для Вани их купили?
Василиса подняла сумку, выдохнула и улыбнулась:
– Нет. Это кукольный театр. Я показываю маленькие спектакли для больных детей. Нас целая команда, но сейчас многие в отпуске, я в городе одна осталась. А Ванька сейчас с моей мамой. Вот вырвалась на час.
Вот, оказывается, зачем она ходит в больницу.
– Знаешь, что такое травматология? Детская? Пойдем, если хочешь, покажу.
В кармане толстовки зажужжал телефон.
Мама. Полис.
Как я все забыл?
– Миша! Все в порядке? Ты чего так долго? – мама волновалась, и я почувствовал, что разрываюсь.
Она ждет внизу. Но мне интересно, что покажет Василиса, потому что мне очень хочется увидеть, что она… хорошая. И кажется, я ничего не знаю про больницу и детскую травматологию.