Оглавление

Глава 1. Andante umbratile — прелюдия

Для них я всего лишь скрипка, но я помню гораздо больше, чем они готовы признать. Все потому, что я возникла иначе. Меня не вытачивали из дерева, не лакировали кистями, не вырезали резцами. Нет. Я родилась из чьего-то страстного желания и отчаяния, что оказалось сильнее любого запрета. Все, что во мне звучит, было вложено чужой волей. Все, что я в себе таю, пропитано чужим умом, сердцем, волей и страстью, что чуть не сожгла меня дотла. Когда-то я пела на сценах самых великих городов мира, но теперь… все это кануло в чертоги прошлого. Звуки утихли, огни померкли. Некогда витавшие в воздухе ноты обратились в память, растворившуюся в тишине, и обо мне забыли. Оставили на многие годы в плену безмолвия и пыли. Использовали во имя Славы, а затем бросили доживать своим века в глубине чердачной ниши. Но вопреки их ожиданиям, я не умерла и не пропала. А лишь забылась глубоким, беспробудным сном.

На протяжении многих лет я снова училась молчать, укрытая от людских взоров, света, шума. Я не двигалась так долго, что научилась измерять время слоем пыли. Она копилась на балках чердака и старых, давно позабытых в холоде предметах: красках, холстах, чехлах без владельцев, засохших кистях и пожелтевшие от времени нотных партитур. Среди всего этого забвения покоился футляр. Старый, выцветший, покрытой ржавыми, словно старческими венами, прожилками — мой уголок забвения. Место, где я провела целую вечность наедине с мелодией собственных воспоминаний. Мой дом, мой приют, мое единственное пристанище. Но, как оказалось, не последнее.

За узким чердачным оконцем воздух был уже иным — влажным, подвижным, словно мир снаружи вновь понемногу возвращался к жизни. Спустя долгие годы безмолвия я впервые услышала поблизости стук каблуков, затем движение и шорох. Скрип замка, щелчок, чье-то затрудненное дыхание. Пока сквозь узкую щель ветхого футляра не пролился вечерний свет — живой, теплый. Его луч скользнул по моей древней деке, согревая ее благословенным теплом. О, сколь горько я тосковала по нему!

— Ну-ка, что у нас тут?

Надо мной нависло мужское лицо, испещренное глубокими морщинами. От его вида я ощутила поднимающуюся внутри тревогу. Мозолистая рука погладила мой корпус, заставив невольно сжаться. Сколько лет прошло с тех пор, как кто-то осмелился меня коснуться? Я забыла, каким бывает прикосновение, как ощущается живое присутствие и тепло человеческого тела. Я слишком долго спала, чтобы помнить, сколько зимних вьюг сменил весенний дождь, сколько летних трелей птиц заглушило ударами осеннего грома. Время летело неумолимо быстро. Дни за днями, месяцы, годы и целые десятилетия. Пока я не забыла вибрацию собственных струн и эхо тех дрожащих звуков, что когда-то складывались в музыку. Запустение окутало меня, словно саваном, и лишь редкие шаги на нижних этажах этого чуждого мне дома напоминали, что мир не рухнул: он все еще дышит, но не для меня.

— Какая красавица, ты только погляди! Столько лет пролежала на сыром чердаке, а сохранилась почти в идеальном состоянии! Бывают же такие чудеса…

Сморщенные пальцы осторожно скользнули по крышке, защелкнув заржавелые замки, и подняли меня в воздух. Я ощутила легкое покачивание внутри футляра, затем стук ботинок по лестнице и рокот странного механизма, увозящего меня все дальше в тревожную неизвестность. Какой неприятный, диковинный шум, словно ворчание металлического сердца, уставшего биться. Будто это не конь тащит нашу повозку, а стальной зверь, недовольный пробуждением от долгого сна. Звуки его лишены всякой напевности. Более того, он словно жаждет как можно скорее стряхнуть с себя непрошеного наездника. И чем долее тянется наше шествие, тем явственнее ощущается в нем глухая, нарастающая неприязнь.

Немало времени прошло, прежде чем железное чудище наконец-то замедлило ход, выпустив мужчину наружу. Звук его шагов — гулкий, раскатистый — подсказывает мне, что мы вошли в громадный зал с деревянным настилом и высокими сводами. Этим помещением оказывается его мастерская, вид на которую мне открывается вместе с приподнятой крышкой кожаного футляра. По обе стороны зала простираются длинные столы, на которых покоятся инструменты тонкой работы: резцы, стамески, шилья. На полках в пыльном полумраке теснятся склянки с лаками и маслами. Их стеклянные бока отливают янтарем, будто в них собран солнечный свет всех упущенных мною во сне рассветов, а вдоль дальней стены, как реликвии, покоятся деревянные заготовки — тени будущих скрипок и альтов.

Одним быстрым прикосновением мастер зажигает настольную лампу непривычно-яркого белого света и опускает меня на столешницу. Его движения наполнены бережной нежностью: в них ощущается забота, беспокойство и та трепетная любовь, с какой возвращают к жизни утраченные сокровища. Каждое касание, каждый мазок кисти по корпусу будто отзывается эхом в глубинах моего сознания, пробуждая во мне ностальгическую тоску. Тоску по дому, по шуму вокзалов, по былым временам, когда я сияла на сцене, озаренной слепящим светом. Но еще больше — по тому, кто заставлял меня на ней блистать.

— Какое мастерство! Какое изящество! Просто превосходно… — шептал чужой голос, обдавая меня теплом.

Незнакомец долго склонялся надо мной, изучая все мои трещинки и потертости, словно прокладывал путь на карте, который ему необходимо преодолеть, чтобы добраться до желаемого клада. И этим кладом была я. Мой чистый звук, моя идеально-выстроенная интонация, мой безукоризненный внешний вид, который за века моего существования, сводил с ума множество непревзойденных, по их собственному разумению, скрипачей. Но лишь один из них был поистине великим. И имя ему Ни́ккель — первый, кто взял меня в руки, и единственный, кому я неизменно и безоговорочно храню верность.

— Эй, Никкель? — послышалось эхо из былых времен. — Сегодня на занятиях возьмемся за новый этюд. Сумеешь исполнить его без легкомыслия, дабы вновь не коротать по окончании уроков лишние часы в стенах Академии?

Ветер за окном зашелестел. Огонь в камине у стола мастера шевельнулся. Пламя коснулось решетки, и на краткий миг мне показалось, будто комната потемнела, а треск поленьев обернулся мальчишескими голосами, доносящимися из глубин прошлого. Они становились громче, четче, вырисовывая все больше деталей, пока очертания былого не обрели форму, увлекая меня обратно в прожитые времена.

— Это не ребячество, а новые скрипичные штрихи, которые и остальным не мешало бы их освоить.

— Ну-ну, — покачал головой блондин в перепачканном канифолью жилете. — Особенно тот, где ты водишь смычком у самого моста, словно крысы уши объедают. Синьора Росси, верно, будет в восторге от такого «украшения» ее сочинения.

Никкель задрал подбородок и отвернулся. Он знал, что его друг не такой, как другие. Он вовсе не стремился уязвить его — лишь уберечь от участи быть осмеянным перед всем классом одним из наипочтеннейших наставников скрипичного искусства, коих взрастила музыкальная академия «Делле Арти[1]». И юноша не единожды клялся себе, что будет держать себя в руках, но каждый раз нарушал слово, когда его творческую свободу стесняли, а мелодию, вместо того чтобы отпустить в полет, приковывали к земле цепями нерушимых академических догм.

— Прошу тебя, — взмолился его друг, — хотя бы ныне постарайся быть как все! Сегодня — день моего рождения. Мне не вынести его без твоего присутствия. Ты ведь не желаешь…

Никкель махнул рукой, прервав приятеля на полуслове. Такой нетерпеливый, резкий жест, словно концертмейстер пресекает фальшь еще до того, как она прозвучит. Он всегда так себя вел — тихо, робко, слегка отстраненно, с той заносчивой ноткой, что нередко звучит внутри тех, кто грезит о славе, еще не ведая, какой ценой она дается.

Никкель Пага́ньос не был склонен к спорам, но еще меньше терпел насмешки над своей техникой. Живя с юных лет под одной крышей с дедушкой — некогда прославленным мастером-лютье́[2], — он привык к терпким запахам лака и смолы, что ныне казались ему слаще всякой сдобы. Увы, в последние годы старик все реже спускался в мастерскую: кашель вытягивал из него все силы, ноги не слушались, а руки, некогда орудовавшие рубанком, теперь дрожали даже над чашкой чая. И все же аромат древесины продолжал струиться сквозь стены их ветхого дома над мастерской, напоминая о том, что некогда здесь находила пристанище музыка.

Друзья, коих у юноши было крайне мало, звали его просто Нилем. Недруги же с усмешкой нарекли его «Нолём», будто нарочно подчеркивая нежелание признать в нем хоть крупицу значимости. Не за бедность или внешние пороки, а за внутренний свет, который им самим не был дарован от рождения. Являясь учеником музыкальной академии в городке Ге́нуя, случайно или по воле высших сил, юноша был наделен редким даром слышать то, что другим было неподвластно. Его мелодии поднимались резкими интервалами, напоминая то крики чаек над морской бездной, то мурлыканье кошек в ночной тишине. Он заставлял струны смеяться и плакать, грустить и молить о прощении, будто был способен извлечь любые звуки, подражающие природе. Его сонаты называли «шумом», его игру — «оскорблением для слуха» за то, что та не подчинялась правилам, почитаемым большинством музыкантов как высшая добродетель. И как бы Никкель не доказывал, что музыка — это не набор заученных нерушимых приемов, а материя, с которой можно работать как заблагоразумится: ломать, искажать, переосмысливать, — его доводы тонули в недоверии. Окружающие лишь качали головами, списывая все на странности ума или отсталость духа. Ведь кто поверит тому, чья душа звучит в тональности, неведомой остальным?

Однако же сам Ниль с завидной стойкостью сносил пренебрежение собственной персоной, пока однажды, в одно из самых обычных утр, чаша его терпения не переполнилась, перелившись через край.

— Ehehe[3]! Поглядите-как, кто плетется в последних рядах! — выкрикнул вытянутый, статно сложенный брюнет с лестницы. — Пускай ты не справляешься с пассажами — бывает. Но являться с опозданием на урок каждый раз… Ничего не скажешь, ты воистину полный Ноль!

Смех отразился от сводов коридора и подобно волне вернулся обратно, заставив щеки Ниля вспыхнуть румянцем. Это был Руэн — сын флорентийского купца, более охотно вещавший о своем «таланте», нежели являвший его в деле. В действительности же он не мог извлечь и простейшего мотива, не сверяясь с наставническими листами, словно без них терял всякую опору. Учителя знали его как мальчишку с редким упорством… и с еще более редким нежеланием слушать. Он хватался за трудные этюды без разогрева, как будто гений должен проявиться внезапно, а не выковываться часами усердного труда и терпения. В его исполнении произведения звучали так, как от него ожидали преподаватели, и это раздражало Ниля едва не больше, чем его напыщенность и самодовольство.

— Меня зовут не так…

— Неужели? — направился к нему Руэн, поправив манжеты бордовой академической формы. — А как по мне это имя идет тебе куда более нынешнего. Что скажете, господа?

Мальчишки согласно закивали, заключив их в полукруг. Плечи Ниля поникли, а удерживающие ноты пальцы, судорожно сжались, предчувствуя надвигающуюся бурю. Насмешки сверстников не были для него новы, однако хотя бы раз он надеялся их избежать.

— Изволь, маэстро, сыграй нам что-нибудь из своих безумных фантазий. Потешь публику!

— Я не играю для тех, кто не умеет слушать, — выдохнул Ниль тише собственного дыхания.

— Что? Повтори громче, я не расслышал.

Но Никкель не стал этого делать. Он шагнул мимо, стараясь не задеть никого плечом, но кто-то из мальчишек выставил ногу, и юноша рухнул на пол. Стопка тетрадей рассыпалась по паркету, раскидав листы скрипичных партитур. Толпа прыснула смехом и, насытившись зрелищем, разбрелась по классам, оставив его собирать свои произведения. Непонятые, осмеянные, непризнанные… Их не мог постичь даже искушенный слух преподавателей, считая лишь ребячеством падкого до внимания юнца, не способного отличить таланта от каприза.

Подобные сцены случались не в первый и не в последний раз. За ними неизменно следовали уроки, разговоры и попытки учителей настроить Ниля на общий лад, будто он был единственной расстроенной струной, нарушавшей безупречно-выстроенного оркестра. Педагоги говорили о порядке и гармонии, о правилах, которые существуют не для того, чтобы сковывать, а чтобы направлять. Убеждали, что музыка — это прежде всего уважение к традициям. Что всякое отклонение должно быть оправдано, а инаковость — выстрадана годами послушания. И всякий раз, когда Ниль приносил свои партитуры, на него смотрели как на вызов, который любой ценой нужно подавить.

— Никкель, — сказала как-то преподавательница, утомленно сжав переносицу, — музыка — это не игра в самоутверждение, а язык души. Ты же не разговариваешь с инструментом, а мучаешь своими вычурными, несуществующими штрихами, портящими всякую мелодичность. Постарайся играть, как велено тебе наставниками: ведь они постигли это искусство до тончайших глубин.

Юноша молча кивал, изображая согласие, но каждое слово ложилось на его грудь тяжелым камнем. Быть может, педагоги и вправду ведали толк в нотах, но в одном они заблуждались несомненно: в его мелодиях было больше верности и упорства, чем они были готовы признать. Он служил ей, жил ею так, как живут долгом: не позволяя себе сомнений, не оставляя места для жалости ни к себе, ни к звуку. Не ради совершенства, а ради того, чтобы заслужить ее благосклонность. Ведь для Никкеля музыка была не простым набором звуков, но и не чем-то одушевленным: скорее — строгим законом, которому он подчинялся или стремился подчинить себе. Это в нем взрастил отец, а позже развивал и дедушка.

Когда Ниль играл в тишине чердака над дедушкиной мастерской, он остро чувствовал каждую неточность, каждое несовпадение движения и звука. В эти часы он забывал о неловкости, оставаясь наедине с задачей — извлечь из дерева именно тот звук, который искал. Для своей старой скрипки он был просто музыкантом, но для меня Никкель стал самим Совершенством. Я ощутила это сразу, как чувствуют дуновение первого весеннего ветерка или легкое прикосновение к плечу. Он стал моим идеалом, моим властителем, моим возлюбленным. Он сделался для меня всем, чем только может быть человек для инструмента, созданного для служения и звучания, и пусть мое место в его жизни было не последним, все же не мне довелось пробудить в нем ту неизбывную любовь к прекрасному.

Это случилось темным вечером, еще хранившим в себе дыхание дождя, прошедшего над Генуей. Музыкальная академия «Делле Арти» уже погрузилась в дремотную тишину: по холлам разносились лишь шаги ключника да редкий скрип старых дверей. Задержавшись после занятий, Ниль шел по пустынному коридору, держа под мышкой скрипичный футляр. Лампы гасли одна за другой. Тьма окутывала все вокруг, стекая по стенам бесформенными тенями. Как и в прочие дни, по окончании занятий юноша спешил домой — к недомогающему деду, нуждавшемуся в заботе. Но проходя мимо двери концертного зала, он вдруг остановился, услышав музыку. Нежная, приглушенная, она пленила его душу всего несколькими благозвучиями. Каждая нота будто скользила по воздуху, задевая невидимые нити, что тянулись прямиком к его сердцу. Теплая, как дыхание утреннего ветра, и в то же время чарующая, будто эхо давнего, почти забытого сна. Поддавшись искушению, Никкель проскользнул в щелочку, чтобы посмотреть, что за чудное создание способно высвобождать из инструмента столь дивные звуки.

Этим музыкантом оказалась девушка — натура еще более утонченное, чем пение арфы, что она извлекала. Ее коричневые, как древесная кора, волосы падали на плечи, отражая тусклый свет ламп, а тоненькие пальцы скользили по струнам так бережно, будто она боялась причинить боль самому воздуху. Ниль не знал ее имени, но почувствовал, что в этой музыке есть нечто, к чему он сам стремился, и чего, вопреки стараниям, никак не мог достичь. Не техника, а какая-то беззащитная невинность, от которой неотвратимо щемило в груди. Юноша замер на верхней ступени, не решаясь ни двинуться, ни даже вдохнуть — лишь бы не нарушить хрупкое течение прелестной мелодии. И впервые за долгое время он ощутил себя не музыкантом, а обычным слушателем, которому выпал шанс стать свидетелем маленького чуда.

— Вы тоже это слышите? — раздался тихий женский голос. Юноша удивленно моргнул.

—