Солдат
Он шагал.
Винтовка тяжела, ранец тяжел, ноги тяжелы, алюминиевый котелок бренчит о штык, и этот звук раздражает его и без того напряжённые нервы. Он поправлял его несколько раз, но он всё равно бренчит, предательски бренчит. Он уже просто ненавидит этот котелок.
Болезнь ещё не прошла, и дыхание его было прерывисто. По всему телу пробегает то жар, то озноб. Голова пылает, в висках стучит. Зачем он покинул госпиталь? Врач настаивал, что после болезни нужен покой, уговаривал остаться — зачем же он ушёл? Он думал об этом, но не жалел.
Пятнадцать больных и раненых в грязном заброшенном доме в комнате на восемь циновок. Упадок сил, грязь, стоны, тяжёлый воздух и тучи назойливых мух — как он выдержал там двадцать дней? Каша из ячменя с щепоткой соли — как он не умер с голоду?
Солдат содрогнулся, вспомнив госпитальный туалет. Яма была вырыта неглубоко, и вонь била в нос и глаза. Мухи гудели тучами. Известковая грязь серого цвета вызывала тошноту.
Но здесь… Здесь лучше, чем там. Бескрайние поля — как же они прекрасны! Маньчжурская степь пустынна и безлюдна. На полях — лишь поспевающий гаолян. Но здесь свежий воздух, солнечный свет, облака, горы…
Резкий звук заставил его остановиться и оглянуться. Тот самый поезд всё ещё там. Сотни китайских кули, словно муравьи, тащащие огромную добычу, толкают длинный состав без котла и трубы.
Вечернее солнце косо осветило картину.
Там, на возвышении среди мешков с рисом, стоит тот самый унтер. Солдат просил подвезти его до станции Аньшань — идти было невмоготу. Но унтер закричал, что это не пассажирский поезд, и какой же солдат пехоты ездит на поездах?
«Я болен, видишь же — болен, у меня бери-бери. За Аньшанем наверняка будет наша часть. Мы же воины, помоги собрату!» — он умолял, но унтер не слушал. «Рядовой», — говорил он с презрением. А ведь именно солдаты выиграли сражение при Цзиньчжоу! Чёртов унтер, чёртов демон!
Муравьи, настоящие муравьи! Всё ещё там. Поезд — конец ему.
Внезапно перед глазами промелькнул состав, на котором он уезжал из Тоёхаси. Вокзал был завешан флагами. Долгое-долгое «банзай!» И вдруг — лицо любимой жены. Не заплаканное в день отъезда, а улыбающееся, каким он запомнил его в счастливый миг.
«Вставай, проспишь школу!» — будила его мать. Мысли неожиданно перенеслись в детство. Лысый лодочник с залива, блестящий на закате, кричит на свору детей. Среди них — он.
Прошлое и нынешняя боль и тревога чётко разделены, но в то же время соприкасаются. Винтовка тяжела, ранец тяжел, ноги тяжелы. Всё ниже пояса словно принадлежит не ему, и он даже не уверен, идёт ли вообще.
Коричневая дорога — колеи от пушек, следы сапог и сандалий врезались в землю и застыли, как камень. Дорога тянется вдаль. Он уже ненавидит эти маньчжурские дороги. Где же им конец? Когда он перестанет идти по ним?
Как же милы ему песчаные дороги родного края, влажный берег после дождя, гладкие и приятные тропы! Здесь же, хоть дорога и широка, нет ни одного ровного места. После дождя она становится мягкой, как глина, и сапоги — да что там сапоги! — погружаются в грязь по колено.
Перед сражением у Дашицяо они брели три ри по тёмной грязи. Брызги летели до макушки. Их задачей было прикрытие артиллерии. Пушки застревали в грязи, и они толкали их снова и снова. Если бы пушки Третьего полка не заняли позиции к утру, битва была бы проиграна. Они работали всю ночь, а на следующий день — бой.
Вражеские и наши снаряды со свистом пролетали над головой. Жара палила с небес. После четырёх часов пехота сошлась вплотную. Ружейная стрельба звучала, словно жарящиеся бобы на сковородке. Пули свистели у самых ушей. Кто-то в рядах вскрикнул. Он обернулся и увидел, как солдат, залитый кровью, алой на вечернем солнце, рухнул вперёд. Пуля попала ему в грудь.
Тот был хорошим парнем. Весёлый, остроумный, простой в общении. Из Синсиро, с молодой женой. В начале высадки они вместе ходили за провизией, гонялись за свиньями… Но этого человека больше нет на свете. Не верится, что е
