Он улыбался. В его и без того рыжеватых глазах отражались желтые, пронизанные ярким солнечным светом гостиничные гардины, из-за чего в эту минуту он был похож на огромного тигра, попирающего жертву тяжелой когтистой лапой. Противник унижен и посрамлен, да и могло ли быть иначе? В очередной победе не было ничего удивительного — он всегда добивался своего. Но упоение собою не наскучило. Казалось, с каждым разом, возвышаясь над жертвой, он получал все больший кайф. Тем более в эту минуту. Одно дело в Москве — там, возможно, ему довелось бы испытать некоторый привкус обыденности. Но здесь и сейчас — это совсем другое. В эту минуту он испытывал настоящее торжество.

Мыслей не было. Все это словно бы промелькнуло в сознании, и исчезло. Он вновь осклабился, обнажив крупные чуть желтоватые зубы, и шагнул вперед.

Даже не понял, что произошло: беспомощная, послушная, как бессловесная овца, жертва резко взмахнула рукой, и горячая волна захлестнула его. Еще не поняв, что произошло, все еще хищно улыбаясь, он пытался руками удержать кровь. Взгляд, лишь мгновение назад торжествующий, изменился: сначала в нем блеснуло удивление, но очень скоро на смену ему пришло бешенство. Пытаясь дотянуться до противника, он снова шагнул вперед, потом еще раз. Неожиданно его ноги подкосились, и он осел на четвереньки. Бешенство сменилось неуверенностью и страхом. С немым вопросом он смотрел на свою жертву, в мгновение ока превратившуюся в палача. Густая темная кровь толчками вытекала на мягкий ковер песочного цвета и не успевала впитываться.

Несколько мгновений, и все было кончено. На прислоненном к стене футляре мастеровой скрипки зловеще поблескивали не успевшие застыть капли крови.

Заводная мелодия в народном стиле гремела на весь Дворец Эспланада: баяны дружно выводили переливчатую трель проигрыша, балалайки дрожали в отчаянной борьбе с ними, пытаясь перебить, перекричать, и только строгие наущения скрипки умудрялись сдерживать буйство звуков, не позволяя озорной музыке превратиться в какофонию. На сцене резвились, бросаясь искусственными снежками, юноши и девушки, посредством танца изображая русскую зиму. Это был, что называется, фирменный номер «Калинушки», неизменно исполняемый в самом финале. Танцу этому было уже много лет, но он не приедался, не надоедал ни зрителям, ни самим танцорам. Менялись лишь костюмы, но рисунок танца оставался нерушимым. Когда-то, некоторые даже помнили это, костюмы к «Зимушке» были самыми дорогими: высокие белые сапожки, пышные голубые юбочки, едва прикрывающие трусики, и белые жакеты в талию, щедро украшенные натуральным мехом песца. И даже шапочки на голове тоже были песцовые. Но время шло, костюмы трепались, песцовый мех желтел и истирался. В общем, пришло время обновлять гардероб. То ли начальство денег пожалело, то ли и правда защитники животных извели своими нападками, но в новых костюмах мех был уже искусственным.

«Зимушка» вошла в свою завершающую фазу: в центре сцены лихо кружилась солистка «Калинушки» Катерина Одинокова. Верчение она исполняла виртуозно, это вынуждена была признать даже Полина Градова. Хоть и скреблась в душе зависть к сопернице, но она старательно гнала ее прочь, потому что Катя была ей еще и подругой. Обе занимали ставки солисток, и в то же время весь коллектив прекрасно понимал: настоящая солистка в ансамбле одна, Одинокова. Даже на афишах красовалась именно она: невероятно красивая, с милой улыбкой и неизменной задоринкой во взгляде. Правда, фотографу довелось немало потрудиться, чтобы поймать этот взгляд, зато афиши действительно выглядели впечатляюще и функцию зазывания исполняли на двести пятьдесят процентов — никогда еще «Калинушка» не выступала перед полупустым залом.

Музыка оборвалась внезапно. Баяны, балалайки, бубны — все звуки смолкли враз, лишь одинокая скрипка все еще пела в тишине. Аркадий Вайс, скрипач-виртуоз, лауреат всевозможных конкурсов, уже отставил в сторону смычок, но еще несколько мгновений скрипка, казалось, звучала сама по себе.

Вместе с музыкой оборвалось и бешенное верчение Катерины. Голубенькая юбочка колыхалась вокруг стройных ножек, не в силах справиться с силой инерции. Зато Кате это удалось на «отлично». Она застыла перед залом с щедрой улыбкой на устах, и лишь немногие знали, что в эту минуту ей совсем-совсем не до улыбок: такой красивый и, казалось бы, незамысловатый элемент танца выматывал тело, истощал организм. Любой неподготовленный человек попросту распластался бы на земле после нескольких оборотов такого верчения. Катерина же стояла твердо, словно оловянный солдатик, даже не покачиваясь — такому вестибулярному аппарату и космонавты позавидовали бы.

Ее мастерство было оценено по достоинству: благодарный зал взорвался овациями. Зрители аплодировали стоя, долго, очень долго. Некоторые несли цветы, которые, конечно же, предназначались именно Катерине. А ведь старались все, но плоды, как водится, пожинает сильнейший.

На сцену поднялся невысокий смуглый мужчина с небольшой корзинкой диковинных орхидей. Полина улыбнулась: о, знакомые лица! Впервые этого дядьку с красивой проседью сквозь черные чуть волнистые волосы она увидела, кажется, в Стамбуле. Или в Анкаре? Неважно, в Турции. Или в Греции? Нет-нет, точно в Турции, она еще приняла его за турка. Потом были Париж, Лондон. Теперь вот, спустя некоторое время, он появился уже в следующем гастрольном туре по Юго-Восточной Азии. Значит, отслеживал передвижения «Калинушки» по свету. Что ж, это становилось интересным. Вот только шансов у мужика — ноль целых ноль десятых. Потому что, насколько знала Полина, Катины симпатии не распространялись на излишне смуглых мужчин.

Всюду, где появлялся жгучий поклонник, одно и то же: везде цветы, везде подарки. В первый раз Катерина жестом фокусника вытащила из букета шикарный шелковый шарф ручной росписи, в следующий — коробочку с золотым браслетом. Что теперь? Уж не кольцо ли? Обручальное, с огромным бриллиантом? Ну не просто же так мотается поклонник вслед за «Калинушкой», может, созрел для чего-то более серьезного, чем шарфики-браслетики?

К великому разочарованию Катерины, из букета она достала всего лишь карточку-открытку с несколькими словами на английском. Скривила губы:

— А я-то думала!.. Все, спекся мужик.

— Еще бы! — воскликнула Полина. — Он уже столько денег на наши концерты потратил, а переезды, отели?

В гримерке они были вдвоем. Уже не нужно было улыбаться на публику, отпала нужда держать марку. Можно было снова стать собой, расслабиться, снять, наконец, надоевший до чертиков грим, от которого безумно страдала кожа. Это молоденькие девчушки, только-только ставшие участницами знаменитейшего коллектива «Калинушки», еще не понимали всей коварности такой, казалось бы, мелочи, как грим. Катерина же с Полиной Градовой были, можно сказать, ветеранами сцены. Ветераны не ветераны, но больше десятка лет уже отплясали, оттопали свои «дробушки», «вертушки» да «веревочки». Впору было о пенсии задумываться — короток профессиональный век артистки балета.

Катя прочла надпись на открытке и хихикнула:

— Поужинать предлагает. Слышь, Полина?

— Слышу, — равнодушно отозвалась та, с несказанным удовольствием отдирая огромные, словно коровьи, накладные ресницы — непременный атрибут, этакий сценический костюм для лица. — Мало тебя ужинать приглашали?

— Сюрприз обещает.

— Ага, — с нескрываемым сарказмом произнесла собеседница, снимая грим салфеткой с жирным кремом. — Он тебе что угодно наобещает. А весь сюрприз в том, чтоб в койку тебя затащить.

Катерина неуверенно пожала плечиком и внимательно посмотрелась в зеркало. Нет, все-таки вблизи на нее лучше не смотреть. Может, из зала она и могла выглядеть привлекательной в этих жутких ресницах, но вблизи… Придя в ансамбль девятнадцатилетней девушкой, она первое время противилась, пыталась обойтись собственным макияжем, быть может, чуть ярче обычного. Однако ей быстро объяснили, что с таким лицом можно ходить по улицам, ужинать в ресторане, «зажигать» на дискотеке, но не выступать на сцене. Потому что даже с последнего ряда зала зритель должен был видеть лицо с четко различимыми глазами и губами, а не блеклое пятно на фоне яркого сценического костюма.

— Не скажи, — протянула она, вслед за подругой избавляясь от тяжелых искусственных ресниц. — Стал бы он за мной по свету мотаться, если бы его конечной целью была банальная койка?

— Конечной целью любых мужских закидонов является именно койка, — назидательно ответила Полина, сбрасывая с себя жакет с белыми, якобы меховыми манжетами и оставаясь в кружевном бюстгальтере. — Ты как будто вчера на свет родилась.

— Не скажи, — повторила та, вглядываясь в собственное отражение, лишенное жутких ресниц, но все еще с чудовищно-яркими тенями и румянами. — В койку он бы попытался затянуть меня сразу. А этот и во Францию поехал, и в Англию, теперь вот в Сингапур притащился…

Полина подозрительно уставилась на подругу:

— Я не поняла, ты что, пойдешь?

— Пока не знаю, — равнодушно протянула та, безжалостно снимая салфеткой остатки грима. — Но скорее да.

— Совсем сдурела. Зачем тебе этот араб сдался? На экзотику потянуло?

— Много ты понимаешь, — лениво возразила Катя, и вдруг ее словно прорвало: — Полин, ну ты как маленькая, ей-богу! Неужели все нужно объяснять на пальцах? Ты же видишь, что у нас с Андрюшкой происходит!

Та недоуменно уставилась на подругу:

— А что происходит? По-моему, ничего…

— Ничего! — оборвала ее Катерина. — В том-то и дело, что ни-че-го! Ровным счетом ничего не происходит!

— А что должно происходить? Кать, все ведь давно в прошлом.

— Дура ты, Полина, — со злостью ответствовала собеседница. — Неужели так трудно понять?

— Да что понимать-то? — возмутилась та. — Вы ведь уже год, как просто друзья! Или я действительно чего-то не знаю?

— Все ты знаешь.

Катин голос внезапно стал тусклым, словно бы уставшим. И сама она как будто обессилела, сидела на жестком неудобном стуле, как старая кляча: жакет расстегнут и даже снят с плеч, но дальше дело не пошло, она как будто забыла о нем напрочь, погрузившись в тяжкие воспоминания.

— Все знаешь, только придуриваешься, вроде ничего не понимаешь. «Друзья». Скажешь тоже! Нашла друзей! Да я каждую ночь волком вою, представляя, как он в эту минуту с Мартой кувыркается, а ты говоришь — друзья! Ты что, и в самом деле решила, что все в прошлом?

Полина молчала, удивленно глядя на подругу. С Андреем Семыниным Катерина встречалась около года, может, даже больше. Собственно, «встречались» — явно неподходящее слово в данной ситуации. Трудно встречаться в том самом смысле, работая в одном коллективе и едва ли не постоянно гастролируя. Собственно, чуть ли не с первого дня стали жить вместе, благо Катя, как, впрочем, и Полина, в силу своего несколько особенного положения в коллективе заслужила себе право на отдельный номер, обычно полу-люкс, но случались и настоящие люксы. Правда, коллектив «Калинушки» никогда не останавливался в шикарных пятизвездочных отелях, чаще избирая для проживания скромные гостиницы не слишком далеко от центра, однако в любом варианте люкс или полу-люкс был куда предпочтительнее обычного двухместного номера.

Андрей, как и Полина с Катей, был танцором. Практически ровесник Катерины (год — не разница, пусть даже не в его пользу), тоже вроде как солист, однако до отдельного люкса пока еще не дослужился, и на гастролях делил номер с Женькой Киреевым, балалаечником и просто хорошим парнем. Высокий, статный — впрочем, других танцоров в «Калинушке» не держали, Андрей всегда, в любой компании, чувствовал себя в центре внимания. И заслужить благосклонность Катерины ему оказалось совсем-совсем несложно.

Не секрет, что на гастролях артисты живут, можно сказать, отдельными семьями. Не все, только те, кто нашел себе пару в своем же коллективе. В общем, Катерина с Андреем не были исключением или хотя бы какой-то редкостью. Изначально и сами не думали, что их связь продлится сколь-нибудь долго, однако, как уже было сказано, прикипели друг к другу всерьез и, казалось, на веки вечные. Ровно до тех пор, пока Катерина не вывихнула ногу, и в очередной гастрольный тур Семынин отправился без нее…

В общем, с тех пор бесконечно, казалось, влюбленные стали просто друзьями. Катя жила одна и в Москве, и на гастролях. Андрей же, как и раньше, стал делить один на двоих номер с Женькой Киреевым. Это длилось уже больше года, и все окружение давным-давно привыкло к мысли о том, что всяческие «асисяи» между ними остались в глубоком прошлом. Однако поди ж ты. Выходит, не все, ой не все…

— Так ты?… — Полина не посмела произнести вслух свою догадку, лишь поглядывала сочувственно-удивленно на подругу и молчала.

— Угу, — промычала Катерина и вдруг расплакалась. — А он, дурак, не понимает. Ну не могу же я подойти к нему и сказать: «Вернись, Андрюшечка, я все прощу!» Ты ж понимаешь?…

Полина закивала. Еще бы, конечно, чего уж тут не понять?

— И ты решила, — догадалась она, — что от ревности он сам сделает первый шаг?

Подружка кивнула и с надеждой взглянула на нее:

— А ты как думаешь?

Полина пожала плечом, словно бы размышляя:

— А что, почему бы и нет? Очень даже может быть. Ревность, она хорошо мужиков подстегивает. Можно попробовать. Только ж надо сделать так, чтобы он понял, куда ты идешь, и зачем.

Катерина кокетливо улыбнулась:

— Естественно! Обижаешь, подруга, сама знаю.

 

У выхода из Эспланады толпились люди. Чужих здесь практически не было — чего там, чай, не звезды эстрады, не мировые знаменитости, всего-навсего ансамбль песни и пляски, пусть даже и весьма именитый. Были здесь музыканты, танцоры, хористы, поджидали своих же, курили, о чем-то спорили. Лишь один человек не вписывался в общую картину. Невысокий, смуглый, с красивой проседью сквозь смоляные волнистые волосы. Гастролирующая публика его почти не замечала, вернее, попросту не обращала на чужака внимания. Только Андрей Семынин, недовольно поигрывая желваками, с подозрением буравил взглядом коренастую фигуру в шикарном льняном костюме не то от Армани, не то от Гуччи, не то еще от какого знаменитого дизайнера.

Полина с Катериной вышли вместе. Первая тут же направилась к друзьям: Максу Журавлеву, Андрею, Женьке Кирееву да Ирочке Бекетовой. Катя же царственной павой подплыла к чужаку, приветливо ему улыбнулась и, взяв поклонника под руку, повела в сторону сверкающей зазывными огнями шикарных бутиков и ресторанов Раффлз-авеню.

Семынин с плохо скрытой тревогой смотрел вслед удаляющейся парочке, а Женька простодушно поинтересовался:

— Куда это она?

— А сам не догадываешься? — вопросом ответила Полина. — Поклонник пригласил отужинать, чем Бог послал.

Ирочка хихикнула:

— Ой, это тот, который?…

Полина прервала:

— Он самый. Ну в самом деле, сколько можно мариновать мужика? Он за ней по свету мотается, подарками забрасывает. Можно хотя бы поужинать в виде благодарности? Что тут такого?

Ирочка снова хихикнула, на сей раз куда более красноречиво. Киреев понятливо хмыкнул, Журавлев презрительно скривил красивые, словно бы обведенные косметическим карандашом губы. Андрей же просто промолчал. Впрочем, ему и не нужно было говорить, на его лице и так все было написано.

Полина подхватила под руку Макса, на какое-то мгновение склонила голову к его плечу, словно бы демонстрируя тем, кто еще не в курсе, их с Журавлевым отношения, и предложила:

— Ну что, пойдем?

Ирочка аж задрожала от негодования:

— Нет, ты что? А как же Аркаша?!

Ах, да, опомнилась Полина. Аркаша, черт бы его побрал. Сам ведь до отеля не доберется, заблудится.

Вайса, того самого скрипача-виртуоза, Полина, мягко говоря, несколько недолюбливала. Да и вообще, правильнее всего было бы сказать, что «долюбливала» его только Ирочка Бекетова.

Уже одно то, что почти тридцатилетнюю женщину никто никогда не именовал иначе, чем Ирочка, говорило само за себя. Если бы не сто семьдесят пять сантиметров роста, ее вполне можно было бы назвать маленькой беспомощной девочкой. Вот такое странное сочетание: довольно высокая, как для женщины, но вместе с тем непременно «маленькая и беспомощная» — эти слова словно бы сами напрашивались на язык при взгляде на нее. Естественно, ладненькая — иных в «Калинушку» не принимали, Ирочка непременно вызывала к себе некоторое умиление и даже сочувствие. И трудно было сказать, за что именно ей сочувствовали. За ее ли инфантильность, или же за то, что никак не может оторваться от своего Аркаши.

Вайса не любили все. Кроме Ирочки, разумеется. Однако редко кто мог себе позволить не любить его, так сказать, открытым текстом, публично. Ибо мало найдется желающих заиметь себе столь беспринципного врага. Сам по себе Аркаша был вроде и веселый мужик, довольно остроумный, компанейский, и если бы не сволочизм высшей категории, его смело можно было бы назвать душой компании. Но в том-то и дело, что закрывать глаза на его повышенный сволочизм не было никакой возможности.

В «Калинушку» Вайс пришел чуть позже Полины с Катериной, года через полтора, через два — кто теперь упомнит точно? Практически одновременно с ним пришла и Ирочка Бекетова. Первое появление Аркаши в коллективе так не вязалось с его нынешним обличьем. Теперь он носил натуральную прическу: темно-рыжие короткие кудряшки. А вот до «Калинушки» работал в цыганском театре «Ромен», из-за чего ему приходилось красить шикарную шевелюру в радикально-черный цвет.

Было в ту пору Вайсу лет около тридцати, Ирочке же едва исполнилось девятнадцать. Никто кроме них самих не знал, каким образом Аркаше удалось привязать к себе глупую девчушку. Он ведь даже не пытался скрывать свое семейное положение, о котором красноречиво свидетельствовало широкое обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки. И наличия двухлетней дочери тоже не скрывал, как и того, что никогда и ни при каких обстоятельствах не оставит семью. Однако Ирочка почему-то не смогла отказать знойному черноволосому красавцу, впоследствии оказавшемуся ярко выраженным шатеном.

Произошло все до банальности просто: на первых же гастролях Ирочка и Вайс оказались словно бы изгоями: только-только пришли в ансамбль еще не влились в коллектив, все относились к ним настороженно, не зная, чего можно ожидать от новеньких. Вот так судьба и прибила Ирочку к сильному мужскому плечу. А обладатель сего надежного плеча не слишком-то и интересовался ее мнением, желанием: сгреб дурочку в охапку и утащил в свой номер, как паук глупую беззащитную муху. Почти десять лет с тех пор минуло, Аркашина дочка благополучно вошла в переходный возраст, а Ирочка и по сегодняшний день не могла выпутаться из его коварных сетей. А вернее всего, просто не хотела из них выпутываться. Хоть и знала, что ничего ей не светит с Аркашей, кроме почетного звания «гастрольной жены», а ничего с собой поделать не могла.

— А как же Аркаша?

Ирочкин голос стоял в ушах. Никто ничего не ответил, никто даже не скривился, по крайней мере, внешне неудовольствие компании не бросалось в глаза. Не из особой симпатии к Вайсу, конечно. Просто бросать Ирочку одну посреди чужого города казалось кощунством, и пришлось волей-неволей ждать Аркадия.

Макс равнодушно щелкал кнопками пульта, даже не пытаясь выбрать программу по душе, скорее, сугубо из спортивного интереса. Давно привыкшая к такому обращению с телевизором Полина, полулежа в кровати, читала свежий детектив с грозным названием «Бог наказывает иначе». На что-либо более серьезное в походных гастрольных условиях не было ни сил, ни желания, а детектив, если, конечно, качественный, имел способность отвлечь от лишних мыслей и хлопот. Одна беда — тащить на гастроли полчемодана книг. Потому главным ее правилом было никогда не покупать детективы в твердой обложке. Только в мягкой, наиболее легкий и компактный вариант.

Как обычно, на самом интересном месте, когда только-только начал вырисовываться подозреваемый, еще так невразумительно, понятно лишь самым проникновенным и догадливым читателям, раздался телефонный звонок. Полина была уверена, что это Катерина, но не было сил оторваться от чтения, а потому не отреагировала на звонок, предоставив право поднять трубку Журавлеву.

— Смольный, — несвежо пошутил он недовольным тоном, словно бы его оторвали от невесть какого важного занятия, и буквально через пару секунд протянул трубку Полине: — Тебя. Катька.

К сожалению, Полина не ошиблась. Пришлось отложить книжку в сторону и с обреченным видом изображать радость в голосе:

— Ты уже вернулась? Ну как, сюрприз удался?

— Не то слово! — Катерина была возбуждена сверх меры. — Полинка, быстренько объявляй общий сбор. Всех ко мне. Скажи Вайсу, пусть бутылку прихватит — у него есть, я знаю. Он же в каждой стране первым делом фирменную водку покупает. Все, жду. Только быстро-пребыстро! И смотри — лишнего не сболтни.

— Не вопрос, — не слишком радостно произнесла Полина и положила трубку на телефонный аппарат. А впрочем, подумала она, интересно взглянуть, что там за сюрприз. А детектив до завтра не прокиснет.

Уже через пятнадцать минут компания в полном составе ввалилась в небольшую комнатку Катерины. Хозяйка стояла в дальнем углу, дабы не путаться под ногами у прибывающих гостей, и с восторженно-загадочным видом ожидала, пока народ устроится кто на кровати, кто в единственном кресле, а кто и просто на полу, прислонившись к стене. Едва дождавшись, пока все рассядутся, торжественно объявила:

— Я выхожу замуж! Аркаша, наливай!

Вайс, бережно держащий в руках литровую бутылку фирменной китайской водки «Маотай», не шелохнулся. Остальные тоже молча ждали пояснений. Абсолютное большинство с любопытством, лишь Андрей смотрел на хозяйку с яростью и дикой ненавистью.

— Ну же, — поторопила Катя с бесхитростной улыбкой, — Аркаша, наливай же!

Тот вновь не шевельнулся. Ирочка, по обыкновению прижавшаяся к своему рыжему сокровищу, озвучила общий вопрос:

— Позволь узнать, за кого? За того араба, что ли?

Катерина радостно кивнула:

— Ага. Представляете?! Он, оказывается, какой-то шейх из Эмиратов. Так, ничего особенного, — намеренно-пренебрежительно скривилась она, — парочка нефтяных скважин, а в остальном — простой, в общем-то, парень.

Киреев несмело возразил:

— Нашла парня! Мужику в лучшем случае за полтинник, а может и больше…

— Какой ты, Женька, бестолковый! — Катя засмеялась и принялась вытаскивать походные пластиковые стопочки из упаковки. — Аркаш, ну ты будешь разливать, или как? Какая разница, сколько ему лет? Вы только представьте — две нефтяные скважины! Две!!! Это ж страшное дело! Это ж я за квартиру вмиг расплачусь!

— Насколько я знаю, банки ужасно не любят, когда с ними раньше времени рассчитываются, — поделилась соображениями Ирочка. — Они на этом якобы теряют кучу процентов.

— Мой любит! — хихикнула та, подмигивая Вайсу: дескать, смотри-ка, кто бы мог подумать, что твоя красавица разбирается в таких вещах.

Полина спохватилась:

— Кстати о процентах. Все забываю спросить: а под какой процент ты в ипотеку вляпалась?

Катя на мгновение замешкалась с ответом, припоминая:

— Под десять.

— Под десять? Что, сразу десять, с самого начала? Ни фига себе. Это где ж такие ссуды выдают?

Одинокова смутилась:

— Я не люблю говорить вслух о деньгах. Это слишком личное. Не то что замужество! Представляешь, две скважины!

— Нет, Кать, постой. Что-то я не поняла. В самом деле под десять? Класс. Поделись адресом — может, я сумею перебраться к ним? Сейчас такое вроде возможно. Есть сложности, конечно, и все-таки. Я бы попробовала — попытка — не пытка. Как называется? Банк, я имею в виду.

Аркаша заржал:

— Банк спермы!

Одарив Вайса презрительным взглядом, Полина оставила его реплику без ответа и вновь обратилась к подруге:

— Так что за банк?

Одинокова недовольно скривилась:

— Ой, Полинка, я тебя умоляю. У меня сегодня такой замечательный день, я замуж выхожу, а ты пристала с какими-то процентами. Не опошляй. Давай не будем сегодня обсуждать материальные проблемы. Тем более что скоро все они, по крайней мере, мои, будут решены раз и навсегда. Ты хоть представляешь себе, что это такое: две нефтяные скважины?! Ты только вдумайся: звучит, как песня: «Две нефтяные скважины»!

Ирочка восхищенно протянула:

— А-баль-деть! Везет же некоторым!

Вайс ощутимо пихнул ее локтем в бок:

— Можно подумать, тебе повезло меньше.

Та дернулась, не столько, впрочем, от удара, сколько от осознания, что своими бестолковыми словами могла ранить Аркашино самолюбие:

— Ну что ты, Аркашенька, мне повезло, мне с тобой очень повезло! Просто… Катьке ведь не повезет так, как мне, правда? Ты ведь мой, да? Она ведь тебе не нужна? — выкрутилась она. — Что ей остается делать? С Андрюшкой у них все кончилось, тебе не нужна, а жить-то надо. Тогда почему бы не с этим, со скважинами? По-моему, для безрыбья очень даже нехилый вариант.

Полина скривилась от ее слов. Даже не столько от слов, сколько от самого Ирочкиного поведения. Как-то эти ее скромность и самопожертвование в наше время выглядели не только неестественно, а уж совсем глупо, и периодически ужасно раздражали.

— Спасибо, Ирочка, утешила. Конечно, куда моему нехилому арабу до твоего Аркашеньки.

Макс, все это время сидевший молча, подал голос:

— Кать, а ты вообще в курсе, что у арабов многоженство процветает?

— Я, Журавлев, может не доктор наук, но и не идиотка. А еще я знаю, что у них в Эмиратах женского населения примерно наполовину меньше, чем мужского. А если еще учесть многоженство, то получается, что очень многие мужики не могут найти себе пару. Правда, моего Фархадика это не касается — такие мужчины, естественно, без бабс не остаются. Мало того, что две скважины, так ведь еще и не урод. Не сказать, что красавец, но и не кошелек с ушками.

Народ примолк, и только Полина осмелилась озвучить догадку:

— То есть у него уже есть жена, я тебя правильно поняла?

Катя поджала губки, но лгать не осмелилась:

— Три. Но одну он готов выставить вон, она ему давно надоела. Так что я буду третьей, а не четвертой.

Женька присвистнул, Вайс грязно выматерился и заржал. И тут же вспомнил о водке. Подошел к столу, где хозяйка давным-давно расставила стопочки и на пластиковых тарелочках исходили соком нарезанные лайм и ананас, во фруктовой вазе лежала горка апельсинов и крупные аппетитные бананы.

— Если он без вопросов готов выставить одну жену, почему бы ему не выставить остальных? Это во-первых, — не желала угомониться Полина. — И вот тебе во-вторых. Если он с такой легкостью избавляется от жен, ты не боишься, что однажды он с такой же легкостью избавится от тебя?

Катерина дернулась, как от пощечины, одарила Полину укоризненным взглядом: мол, спасибо тебе, подруга, поддержала! Но ответила уверенно, даже задорно, словно перспектива стать не то третьей, не то четвертой женой вовсе ее не пугала, а напротив, только веселила:

— Ну, от меня не так-то легко избавиться, правда, Андрюша?

Семынин не ответил, лишь отвернулся от нее, не в силах вынести торжествующего взгляда бывшей любовницы.

Полина, казалось, даже не расслышала ее слов:

— Говорят, у них там женщина при разводе ничего не получает, уходит из дома в том, в чем была в тот момент, когда ей объявили о разводе, даже тряпки свои забрать не может. Потому они и носят все украшения одновременно, как своеобразную страховку от несчастного случая.

— Нолито, — торжественно провозгласил Вайс. — Налетайте.

Народ потянулся к столу, а Катерина продолжила дискуссию:

— Так с такими украшениями запросто можно прожить без мужа, я тебя умоляю! На кой хрен он мне сдался, если у меня на шее будет болтаться десяток-другой таких камешков?!

И жестом фокусника продемонстрировала друзьям какую-то побрякушку на золотой цепочке, вытянув руку вперед для лучшего обозрения. Заинтересованная компания поставила стопки обратно на стол и внимательно пригляделась.

— Ну-ка, ну-ка, — первым потянулся Аркадий и сгреб чужой подарок в огромную ручищу с редкими рыжеватыми волосиками на тыльной стороне ладони.

Чуть дернул, и цепочка выскользнула из Катиных пальцев. Теперь подарок покоился на его могучей лапище. Все сгрудились над Вайсом, стараясь разглядеть повнимательнее, что же это за штучка такая эксклюзивная, что за подарок из Африки, пардон, с Ближнего Востока.

Никто не ослеп, потому что свет на подарок практически не падал, плотно заслоненный спинами любопытной публики. На мясистой ладони Вайса тускло посверкивал золотом изящный листик.

Катерина силой стала оттаскивать от Вайса любопытных друзей:

— Ну, кышь, кто так смотрит?! Так вы ничего не увидите! Дай сюда!

Стена вокруг Вайса поредела, однако отдавать подарок шейха он не желал, отдернул руку от Кати, задрал ее высоко вверх, и только тогда глазам зрителей кулон предстал во всей красе: на золотом, усыпанном алмазной крошкой листике висела большая росинка, готовая, казалось, в любой момент сорваться вниз. Крупный бриллиант в форме капли, чуть желтоватый, или же просто казавшийся желтоватым в окружении золота, был очень оригинально вмонтирован в лист: верхняя, более узкая его часть словно бы влилась, застыла в металле, нижняя же была свободна от всего на свете и заманчиво сверкала в электрических лучах хрустальной люстры, многократно повторяя радужные зайчики и щедро разбрасывая их повсюду. Вайс удивленно присвистнул:

— Вау, дорогая штучка! Как раз хватит, чтобы…

— Хватит! — грубо оборвала его Катерина. — Хватит, на все хватит! Дай сюда!

— И-ти-ти, — Вайс по-дурацки покачал головой, словно ответственный родитель, не позволяющий неразумному дитяти расшалиться сверх положенного. — Что упало, то пропало.

— Дай сюда! — в Катином голосе засквозили нотки истерики.

Полина удивилась — чего она так разошлась? Ну не заберет же он у нее подвеску, в самом деле. С каких это пор Катька перестала понимать шутки? Подошла к Вайсу, подставила ладонь под его руку:

— Дай-ка, Аркаша.

Тот послушно опустил кулон на ее ладошку. Полина взяла его за цепочку около самого листика, внимательно пригляделась:

— Красивая штучка. Жаль, я в бриллиантах не разбираюсь. Интересно, сколько карат?

— А фиг его знает, — легкомысленно заявила Катерина, явно успокаиваясь. Деликатно забрала подарок из руки подруги, и улыбнулась беззаботно: — Неудобно было спрашивать. Но вообще-то я думаю, что карата четыре будет, или около того. Сложно определить на глазок, да еще и форма неправильная. Да, думаю, минимум четыре карата. Даже с половиной. Но скорее все же пять, если не больше. В Москве схожу в ювелирный, пусть специалисты оценят.

В комнате воцарилась тишина. Кто-то завистливо вздохнул, кто-то посмотрел неодобрительно. Семынин отвернулся к окну, и словно бы любовался залитой разноцветным неоном Темасек-авеню, подковообразным отростком от одной из центральных улиц Сингапура Раффлз-роуд. Отсюда, из номера Катерины, можно было увидеть даже кусочек большого торгового центра «Марина-плейс».

— Так я не поняла — мы будем обмывать мое замужество, или как? — чуть обиженно, но скорее насмешливо произнесла Катерина, старательно надувая губки. — Я думала, вы за меня порадуетесь, а вы… Друзья, называется. Я, между прочим, уже не девочка, пенсия не за горами — чем я буду заниматься, кто скажет?! На Черкизовском тюбетейками торговать? Надо же думать о будущем! Пусть даже разведусь через пару лет, так за это время я себе всю оставшуюся жизнь обеспечу. Да и вообще, если учитывать их женский дефицит, я там одна надолго не останусь. Ну?

Она взяла свою стопку и требовательно протянула ее в пространство. Андрей вновь повернулся к окружающим, по ее примеру схватил стопку и фальшиво-радостно провозгласил:

— Ну что, за молодых?! За султана и его третью — или все-таки четвертую? — жену. Пусть вам сладко естся-спится.

И махом выпил. Взял с тарелки кусочек лайма, втянул носом горьковатый цитрусовый аромат и, на мгновение задержав воздух в легких, с шумом его выдохнул. Обвел злым колючим взглядом компанию:

— Ну, что же вы? За султана! За третью жену!

— Вообще-то он шейх, — поправила Катерина.

— Да какая разница, — Семынин выразительно махнул рукой, в которой до сих пор держал кружочек лайма. — Один черт, лишь бы побольше нефтяных скважин.

— Это точно, — согласился Вайс и выпил, предварительно сделав характерный жест рукой с зажатой в ней стопкой в сторону виновницы торжества: мол, за тебя, за султана. Остальные последовали примеру старшего.

После первой рюмки разговор пошел оживленнее. На Катерину уже никто не накидывался за, мягко говоря, неординарное решение, лишь весело подшучивали по поводу того, каково это быть третьей женой. И упорно именовали шейха султаном.

— Кать, а Кать, — простодушно поинтересовался Женька. — А у них можно гражданство получить, например, по жене? Я вот слышал, там при рождении и женитьбе государство мощную материальную помощь выделяет, правда, это распространяется только на граждан. Давай, когда тебя твой султан бросит, ты за меня замуж выйдешь?

Вайс расхохотался:

— Размечтался. Катька-то себе достойную пенсию обеспечивает, иначе б она в сторону того султана и не глянула. А тебе, Женька, до пенсии еще пахать и пахать. Это ж только балетные на пенсию рано выходят, у них работа вредная — целыми днями ножками всяческие па выделывать. То сдвинут, то опять раздвинут.

Ирочка смутилась, покраснела. Полина рассердилась:

— Ты бы, Аркаша, за словами следил. И за их смыслом тоже.

— А что, скажешь, неправ? — настаивал рыжий. — Покажи мне хоть одну из присутствующих, которая не занимается такими упражнениями. Ты-то, может, и надеешься за Макса замуж выйти, наивная, но это тебя хоть как-то оправдывает. Катьку тоже понять можно — бабе за тридцатник перевалило, тут за козла пойдешь, не то что за султана со скважинами, лишь бы взял кто-нибудь.

Семынин тихо, сквозь зубы оборвал:

— Аркаша, не хами дамам.

Тот словно не расслышал его слов:

— А Ирку чем оправдаешь? Только профессиональной привычкой. Ведь с самого начала знала, что я жену не брошу — между прочим, мы с ней пятнадцать лет душа в душу, да-да, пятнадцать — я из Джакарты как раз к праздничному столу попадаю. Юбилей!

Ирочка скукожилась на кровати, спрятав лицо в ладони, и то ли плакала, то ли просто сидела в прострации. Вайс же и не думал угомоняться:

— Вот моя Лилька — настоящая женщина, я ее только после свадьбы в койку затащил, хоть и обхаживал восемь месяцев. А эту…

Он с откровенным презрением посмотрел на Ирочку и продолжил:

— А эту шалаву разве назовешь женщиной? Вы бы видели, что она мне позволяет, какие па я с ней танцую!

Киреев неуверенно выступил вперед:

— Вайс, ты сволочь!

— Да пошел ты, — отмахнулся тот, словно от назойливого комара. — Тоже мне, защитник нашелся. Ладно, киска, извини, иди к папочке.

Подошел к кровати, подхватил Ирочку на руки и со всего маху уселся на пружинящий матрац. Попрыгал на нем вместе с ношей, криво усмехнулся:

— А у тебя кровать-то получше будет, удобная. Ты ее уже опробовала?

Катерина не ответила. Никто не ответил.

Промолчала и Полина. Больше всего на свете в эту минуту ей хотелось, чтобы кто-нибудь, наконец, заткнул Аркашин поганый рот. Но понимала, что сия мечта так и останется мечтой, несбыточной, а потому заветной. Никто не осмелится пойти против Вайса. Ни в их маленькой компании, ни в труппе «Калинушки» не сыскать такого смельчака. Даже нет, не смельчака, а откровенного безумца. Заиметь себе врага в лице Аркаши нормальный человек не захочет ни при каких условиях. Вот если бы Вайс вдруг разлюбил их скромный коллектив, а еще лучше и вовсе уволился из ансамбля… Ох, с каким облегчением вздохнули бы все вокруг! Кроме разве что Ирочки Бекетовой — та, пожалуй, сошла бы с ума от горя. Ну и пусть себе. Зато остальным какое облегчение. Эх, и чего бы Аркаше, скажем, не вернуться в свой «Ромэн»? Перекрасился бы снова в радикально-черный цвет, да и косил бы себе «под цыгана».

Обиды на ребят не было. Вайс был старшим в компании. Но не это останавливало Журавлева с Семыниным. Киреев не в счет — слишком мягок и нерешителен. Аркаша был здоров, как матерый бык-производитель, и казалось просто нереальным причинить ему какую-то боль. Он словно был защищен панцирем от всех бед, и сквозь этот непробиваемый кокон не смогли бы проникнуть ни физические уколы, ни моральные. В силу абсолютного цинизма Вайс был совершенно неуязвим. И при этом маниакально мстителен. Именно поэтому, что бы ни сказал, чтобы ни вытворил этот рыжий гигант, ему все всегда сходило с рук: нельзя было предугадать, чем он накажет обидчика, пусть даже тот действовал максимально справедливо с точки зрения здравого смысла. И с этой позиции Аркашу можно было рассматривать, как крест, тяжкую обузу, которую по какой-то слишком веской причине не удавалось бросить по дороге.

Нельзя сказать, чтобы друзья не пытались с ним бороться. Да только попытки выходили совершенно бесплодными, пустыми. Как было сказано выше, бить Аркаше морду или строить ему козни никто не собирался — слава Богу, люди подобрались сплошь здравомыслящие. Если уж бороться, так всем вместе. Объявляли бойкоты, не приглашали в компании, не делились новостями. Однако Вайса не нужно было приглашать — он приходил сам. Неизбежно, как вслед за теплой солнечной осенью наступает зима: холодная, бесснежная, мрачная. Так и Аркаша — зови, не зови, а никуда от него не денешься. Он сам придет, сам наговорит гадостей, сам рассмеется, пытаясь превратить свои едкие замечания в шутку. И сам же противным рыжим взглядом даст понять, что в каждой шутке, как известно, лишь доля шутки…

Ирочка попыталась вырваться из железных объятий Вайса, да тот тихонько прикрикнул:

— Сидеть! — и для острастки ощутимо шлепнул ее по костлявому боку.

Бекетовой ничего не оставалось делать, как смирно покоиться на его коленях.

— А то смотри, я свое внимание на другую переключу. На Катьку. Нет, Катька мне больше не подходит, она скоро в Эмираты линяет, а я не люблю силы по пустякам разбазаривать. Полинка, во, точно. А что, Полинка, может, станцуем танец страсти, а? Я на тебя давно глаз положил. Вот только ты не такая послушная, как Ирка, так оно только интереснее. Я тебе гонору-то быстро поубавлю.

— Вайс, ты сегодня заткнешься, наконец? — психанул Макс. — Тебя не волнует, что я тут стою? Я тебе, случайно, не мешаю?

— Не мешаешь, — благодушно улыбнулся тот. — Ты сегодня с Полинкой, завтра еще с кем-нибудь, мало ли желающих тебя ублажить? А я вот возьму да Полинку осчастливлю, пока под тебя другая будет подкладываться.

— Аркаша, не сходил бы ты, дорогой, туда, куда обычно посылают в подобных ситуациях? — почти ласково поинтересовалась Полина, медленно закипая. Только-только выяснили с Максом отношения, только-только все начало образовываться.

Вайс посмотрел на нее с хитрой усмешкой:

— Что, рожей не вышел? Не любишь рыжих? Тебе больше блондины по душе?

Блондинов мужского пола в их небольшой компании отродясь не водилось. Если и можно было кого-то хотя бы условно отнести к этой категории, то Женьку Киреева. Но вовсе не из-за откровенно светлых волос: Женька был средне-русым, как и положено природой русскому человеку — не от этого ли слова произошло само название России? А вот кожа его и в самом деле была излишне светлой — иной раз при особо-ярком электрическом освещении он казался как будто прозрачным.

От привлеченных к нему Аркашиными словами недоуменных взглядов Женька немедленно покраснел, аки красна девица. Полина тоже почувствовала, как к лицу приливает кровь. Вот ведь гад, всегда все вывернет наизнанку, и самые безобидные вещи начинают казаться преступлением против человечества. Самое интересное, что, выплыви правда наружу, куда больше от нее пострадал бы сам Вайс. Однако его это совершенно не смущало. Еще бы — он, пожалуй, единственный человек из Полининого ближнего и дальнего окружения, которого нисколько не интересовало чье-либо мнение о собственной персоне.

— Заткнись, Вайс! — уже совсем не дружелюбно произнесла она. — Ой, Аркаша, договоришься ты когда-нибудь. Смотри, найдется на твою голову народный мститель. Ирочка, забирай своего придурка домой, надоел — сил нет.

Бекетова сидела на руках Аркадия безответным изваянием, с каждым словом сжимаясь все сильнее.

— Расслабься, курица, — в очередной раз хлопнул ее по тощенькому бедру Вайс. — Это они все шутят. Ты же знаешь, я — душа компании, без меня веселье не состоится. Ладно, Киреев, смелый ты мой, наливай. Надо наших молодых обмыть.

Женька послушно разлил водку по стопкам и даже подал две из них Ирочке и тирану Вайсу. Под предлогом, что нужно взять кусочек ананаса, та, наконец, смогла вырваться из тисков «хозяина», и скромненько встала в уголочке между стеной и подоконником.

— Ну, за молодых! Чтоб у твоего султана нефть в скважинах не переводилась, — провозгласил Аркадий и махом опрокинул в себя водку. Скривился, но за закуской вставать не стал. — А ты, Макс, последний козел, если думаешь, что ты у Полинки единственный. Сам подумай — разве такая баба может быть одна? Точно тебе говорю — ты у нее всего лишь запасной аэродром, я даже знаю, кто твой соперник. А может, наоборот он запасной, а ты основной игрок? А что, вполне возможно, и даже где-то логично. Да и цена твоя, пожалуй, повыше будет. Во-первых, ты на четыре года ее моложе. Или на пять?

Он вопросительно обвел глазами аудиторию, но ответа не услышал, махнул рукой и продолжил:

— Неважно. А бабы, они молоденьких мужичков ох как любят! Им старые пеньки на хрен не нужны, разве что ради скважин.

Полина перебила со стервозной улыбкой:

— У тебя-то, Аркаша, ни скважин, ни Максовых достоинств. И для Ирочки ты, можно сказать, пенек. Пенек и есть. Тебе ж вроде уже на пятый десяток перевалило, да? Или я ошибаюсь?

Тот не обиделся, только усмехнулся довольно:

— Глупая ты, Полинка. Я вот тебе в ближайшее время продемонстрирую, какой я пенек, гарантирую. Никуда не денешься, вопрос времени. Видела, как Ирка рыпалась? И чего добилась? Так же будет и с тобой. А пока поверь на слово. Ирка, скажи ей, как у меня аппарат работает?

Ирочка вновь покраснела, словно ей было не двадцать девять, а лет двенадцать. Смутилась, в глазах сверкнули слезы, только кивнула вместо ответа, подтверждая сексуальные способности «хозяина», и отвернулась к стене, вжав голову в плечи.

— Дурак ты, Аркаша, и шутки у тебя дурацкие, — Полина демонстративно отвернулась от Вайса и почти вплотную подошла к Ирочке. — Вот ты мне скажи, ты мазохистка, да? Ради чего ты все это терпишь?

Ирочка промолчала. Полина облокотилась на подоконник, и стала безучастно разглядывать чужой город за окном. За ее спиной кто-то что-то говорил, Вайс по обыкновению разливался соловьем. Краем уха она улавливала его грязные намеки в свою сторону, но даже не пыталась его остановить. По опыту знала — чем больше ему сопротивляешься, тем хуже делаешь сама себе. Конечно, ужасно не хотелось, чтобы Аркаша разболтал всем и каждому свои соображения по поводу мнимой Полининой легкодоступности, особенно ее, конечно же, волновало мнение Макса. Хуже нет ничего, чем оправдываться. Промолчи — решат, что виновата, начни оправдываться — тем больше окажется подозрений, чем достовернее доводы в пользу собственной невиновности. А потому она не стала влезать разговор, но дабы ни у кого не возникло на ее счет подозрений, предпочла изобразить, что попросту не слышит нападок по причине беседы с Ирочкой. Да вот беда — та молчала, и Полине ничего не оставалось делать, как наслаждаться красотами ночного Сингапура, открывающимися из окна отеля.

Однако Ирочка внезапно отозвалась, когда Полина уже забыла о собственном вопросе, повисшем в воздухе.

— Я его люблю, — прошептала Бекетова.

— Что? — от неожиданности Полина даже не расслышала ее слов.

— Я его люблю, — чуть громче повторила та, по-прежнему избегая взгляда собеседницы.

— Ирочка, да ты что?! — громко воскликнула Полина, но под укоризненным взглядом подруги тоже перешла на шепот. — Ирочка, милая, ты в своем уме? Разве можно любить это чудовище? Я понимаю, он может быть хорошим любовником…

Бекетова вздрогнула, словно само это слово оскорбляло ее до глубины души. Полина поразилась: ну прямо дитя малое, десять лет ходит в любовницах, а все никак не может привыкнуть к собственному статусу.

— Я имею в виду, он, может быть, удовлетворяет тебя, как мужчина, — неловко поправилась она.

— Я его люблю, — упрямо прошептала Ирочка, намекая, что одной только физической удовлетворенностью ее чувства к Вайсу не обходятся.

Полина критически покачала головой.

— Ну, не знаю. По-моему, его можно убить, это как раз запросто, никто бы не удивился, а многие бы даже обрадовались, но любить?! Он тебя унижает, как хочет, и с каждым разом все грубее и пошлее, а ты все терпишь. Дура ты, Ирочка. Я бы на твоем месте его убила, честное слово! Мне даже на своем месте частенько хочется его прибить, а ты все терпишь. Нет, ты и впрямь мазохистка, только сама об этом не догадываешься.

— Какая, к черту, мазохистка?! Если б ты знала, как мне тяжело это выдерживать! Мне ведь тоже порой хочется его прибить, но как представлю, что без него останусь — хоть вешайся. Нет, Полин, я не мазохистка. Те удовольствие получают от унижений и физических страданий, а я просто страдаю.

— Вот-вот. А от страданий своих тащишься. Это и есть мазохизм. Как минимум моральный, а о физическом тебе самой лучше знать. Козел он, твой Аркаша. И большущая сволочь.

Ирочка грустно кивнула:

— Я знаю. А что делать? Сердцу ведь не прикажешь.

— Дура ты. «Не прикажешь»! — передразнила ее Полина. — Женька вон с тебя глаз сколько лет не сводит, а ты со своим Аркашей ничего вокруг не замечаешь. Он тебя носом в дерьмо при всех окунает, а ты молчишь, как тварь бессловесная. Чем тебе Женька плох?

Бекетова покраснела и замкнулась, ни словом больше не обмолвилась. Полина повернулась к остальным, и обалдела: в тесном предбаннике перед входной дверью, не стесняясь посторонних, жарко целовались Катерина и Андрей.

— Ну вы даете! — восхитилась Полина, радуясь за подругу. Вот молодец, это ж как точно нужно было все просчитать. План сработал, как часы, и даже гораздо скорее ожидаемого. — Кать, а как же султан?

Семынин не без труда оторвался от сладких губ возлюбленной и радостно провозгласил:

— А султан напрасно надеялся. И нефтяные скважины ему не помогут, правда, Катька? Жених нашелся. У нас свои есть. Я, может, сам женюсь.

— «Может»? — удивилась Катерина, с претензией взглянув в его глаза.

— Расслабься, не может. Женюсь, так и быть, уговорила. Ладно, братва, у нас тут медовый месяц начинается, не могли бы вы свалить потихоньку?

Вайс подхватился с кровати, налил водки в рюмки:

— Султан умер, да здравствует султан!

Больше тостов не было. Кто-то выпил, а кто и просто так ушел по-английски, прекрасно понимая, что молодым нынче не до гостей.

Закусив лаймом и скривившись от его кислоты, Вайс по-хозяйски обхватил Ирочку, сказал почти добродушно:

— Пошли, курица. Я тебе сейчас тоже медовый месяц устрою.

В комнате остались только Катя и Андрей.

Макс дулся со вчерашнего вечера. Не высказывал никаких претензий, не изображал из себя обиженного, но Полина видела, что он явно ею недоволен. Следуя собственным принципам, она не собиралась оправдываться, тем более, что совсем не чувствовала себя виноватой. Но даже если допустить, что подозрения Вайса имели под собой основание, разве было у Макса моральное право на обиды, разве мог он предъявлять ей претензии? Уж если говорить о претензиях, то у Полины их, пожалуй, наберется куда больше. Но она ведь, даже зная наверняка, а не всего лишь догадываясь о неверности Журавлева, и не думала его упрекать. Напротив, всеми возможными способами старалась показать, как она рада тому, что они снова вместе. Ну почему мужчины не могут жить только настоящим, кому нужны эти экскурсы в прошлое?

Журавлев появился в их труппе года четыре назад. Вайс правильно подметил — Макс был на пять лет моложе Полины, и это обстоятельство ее жутко удручало. Попробуй не обращать внимания на возраст, когда вокруг скачут молоденькие девчушки, только-только выпорхнувшие из стен хореографического училища. В таком окружении, пожалуй, даже Ирочка Бекетова не могла чувствовать себя уверенно, хотя уж Вайс на нее, что называется, «подсел» конкретно, как на наркотик. У Полины же, увы, были самые веские причины для беспокойства.

Они не сразу обратили внимание друг на друга. Да и вообще Полина его в то время за мужика не считала — чистой воды мальчишка, у него, кажется, даже растительность на лице в ту пору едва-едва пробивалась. Она уже тогда была созревшей женщиной — еще бы, кажется, ей было двадцать шесть с хорошим хвостиком. Кое-что успела познать на своем веку, кое-что посмотреть. Макс же Журавлев (скорее, в то время его вполне можно было назвать Максимкой, или Максиком, как ребенка) выглядел совершеннейшим сопляком. Высокий, не в меру худой, что с трудом удавалось скрывать сценическими костюмами. Вообще-то внешне он не слишком отличался от Макса сегодняшнего, но все-таки это были два разных человека. И главным различием между ними являлся, пожалуй, взгляд. Если раньше его глаза смотрели на окружающих с откровенным вызовом и ничем не оправданной наглостью, в то же время в них частенько сквозило наивное удивление и какой-то глупый юношеский задор, то нынче Журавлев смотрел на мир совершенно иначе.

Сегодняшний Макс умел так посмотреть на женщину, что у той сердце в мгновение ока почему-то начинало стучать в самом низу живота. Нельзя сказать, что он был слишком красивым, вовсе нет, но было в нем что-то такое, что раньше Полина видела один только раз. Несколько лет назад ей довелось побывать свидетельницей на свадьбе лучшей подруги, Ольги Бирюковой. Сама Ольга всю жизнь была полной, отчего безмерно страдала и даже была уверена, что никогда не выйдет замуж. В отличие от нее, Полина с детства была худышкой, занималась танцами и никогда не сомневалась в будущем счастье, в том числе семейном. Судьба же все вывернула наизнанку.

Толстушка Ольга отхватила себе невероятно красивого мужа. Вернее, Саша Ресниченко, ее муж, был не столько красив, сколько… Полина даже себе самой не могла объяснить, каким же ей показался Сашка. Вряд ли это можно назвать красотой, но вот обладал Ресниченко каким-то животным магнетизмом, что ли, из-за которого практически ни одна женщина не могла взглянуть на него равнодушно. Ни брюнет, ни блондин, ни тем более шатен. Скорее средне-русый, как Женька Киреев. Прямые его жесткие волосы имели цвет мокрого песка. Но это совсем не главное. Даже окажись он абсолютно лысым, наверняка не потерял бы своего магнетизма, и женщины оборачивались бы на него точно так же, как и на обладателя шикарной шевелюры. Нет, волосы — далеко не главное в мужчине.

А что главное? Лицо? О, лицо у Ресниченко было очень правильное, в меру вытянутое, с характерно выраженным гладковыбритым подбородком. Тонкий, почти прямой нос с чуть заметной горбинкой посередине. Нет, и не лицо. Наверное, дело опять же во взгляде. Вот умел Сашка посмотреть так, что женщина тут же вспоминала о своей женской сущности, и уже не могла забыть о ней до конца вечера, даже если Ресниченко давным-давно не было рядом. Он мог спокойно вести обычный разговор в окружении множества других людей, в присутствии новобрачной супруги, но при этом все равно создавалось впечатление, что он готов прямо тут же, на глазах изумленной публики, сорвать с тебя одежду и ласкать, ласкать, ласкать до умопомрачения. Причем, не ради собственной похоти, а сугубо ради самой женщины, только бы доставить ей максимальную приятность.

Полине было стыдно признаться себе, что Ольгин муж произвел на нее столь неизгладимое впечатление. И не признавалась. Но нет-нет, да и вспоминала его наглый ласкающий взгляд с вечной лукавинкой, и свои ощущения, когда по телу словно бы бродили заблудшие мини-молнии, то и дело выпускающие разряд в совершенно не подходящих для этого местах. Иногда казалось, что влюбилась в него без памяти, хотя и видела всего раз в жизни. А в другой раз ловила себя на мысли, что никакая это не любовь, и даже не влюбленность, а обыкновенная ревность к более успешной подруге, зависть. Но эта мысль была еще отвратительней, чем влюбленность в чужого мужа.

А потом в «Калинушке» появился Макс Журавлев. Сначала Полина не заметила в нем ни малейшего сходства с Ресниченко. Вообще если и обратила на новичка внимание, то… Даже нет, не столько обратила внимание, сколько вздрогнула, услышав его фамилию. Уж больно та напоминала небезразличную ей фамилию «Жураховский». Но то была совсем другая, совсем печальная история, о которой нужно вести отдельный рассказ, и в ней, Полина не сомневалась, речь шла не о влюбленности, а именно о любви, о самой настоящей, чистой и светлой, не завершившейся, увы, ровным счетом ничем, кроме страшного предательства.

Журавлев же в то время даже не догадывался, какие чувства вызывает в Полине. Он на нее попросту не обращал внимания, она не входила в зону его интересов. Зачем ему двадцатишестилетняя «старушка», если вокруг полно двадцатилетних девчонок? И так продолжалось довольно длительное время, пока однажды после конкретной попойки неожиданно друг для друга Макс и Полина не проснулись в одной постели.

В тот раз они обмывали рождение дочери одного из музыкантов, Юры Туренко. Весть о появлении наследницы застала его во Владивостоке, куда «Калинушку» занесло в ходе сибирско-дальневосточного тура. Полина никогда не пыталась запомнить названия отелей, в которых останавливалась — города бы не перепутать с их-то гастрольным графиком. Тут же название гостиницы врезалось в память насмерть, словно от него зависело что-то жизненно важное — «Золотой рог», в честь залива в самом центре города. О том ужасном, постыдном случае хотелось скорее забыть. Она и по сей день не могла понять, как же ее угораздило так напиться. Нельзя сказать, что Полина была такой уж трезвенницей. Периодически выпивала, но вполне умеренно, только за компанию. В основном, опять же на гастролях, но совсем не часто. Обычно только в день приезда в новый город, иногда и в день отъезда, но это уже гораздо реже. Ну и, конечно, в виде исключения — какие-то неожиданные радости. Или чей-то день рождения, или, напротив, печальная дата. В общем, как все нормальные люди. В тот же день… Нельзя сказать, что она сознательно перебрала. Вероятнее всего, просто с организмом что-то не заладилось, а потому обычная для нее доза оказалась более чем достаточной.

Однако, как бы стыд ни выжигал душу из-за того некрасивого случая, но Полина испытывала невероятную благодарность судьбе за то, что он был. Потому что если бы этого не произошло там, в «Золотом роге», этого не произошло бы никогда. И тогда она никогда не стала бы счастливой.

Сначала она всячески старалась избегать общества Макса. Даже если где-то и сталкивались (а случалось это, надо сказать, постоянно — летели одним самолетом, жили в одном отеле, танцевали на одной сцене), старательно отворачивалась в сторону, делая вид, что не замечает его. Слишком утрированно игнорировала. Наверное, довольно глупое поведение, Полина и сама это понимала, да ничего не могла с собою поделать.

Журавлева же ситуация безумно забавляла. Если изначально, увидев поутру рядом с собой в постели Полину, он поразился собственной неразборчивости в пьяном угаре, то постепенно стал обращать на нее внимание. Ему нравилось смущать ее взглядом. Казалось таким смеш