Елена Клишина
Шот, или Кое-кто в моём рюкзаке

 

 

© Клишина Е. М., 2026

© Шевелева А. В., иллюстрации, 2026

© Макет, оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2026

Доктор Цветная татушка

Она лежит передо мной, туго спеленутая, как гусеница, смотрит своими круглыми глазищами и при этом не издает ни звука. Моя задача — просто быть рядом, возможно, положить руку на спинку, чтобы ей не было так страшно. А то, что ей сейчас очень страшно, я прямо ощущаю — правда, не знаю, каким местом, но довольно сильная тревога где-то в области груди. Возможно, в сердце, больше там ведь ничего такого нет, легкие точно не про тревогу. Хотя… говорят, если запаниковать, то дышать становится трудно. Что-то такое смутно припоминаю — в кабинете стоматолога испытывал нечто подобное. Правда, я давно там не был, никакая сила не способна меня туда привести. Да я и сюда бы не пошел, но это надо не мне.

Она подрагивает, и меня тоже начинает пробивать легкая дрожь. И еще мне очень хочется — именно сейчас, в этот момент — залезть в свой смартфон. Я не брал его в руки уже… получается, больше часа. Обычно самое долгое время, в течение которого я не беру его в руки, — сорок пять минут, один урок. Когда раздается звонок на перемену, я первым делом проверяю, как он там. Смартфон и всё, что в нем, для меня важнее всего.

Мне кажется, что мне самому скоро станет плохо из-за того, что вот уже целый час я не знаю, что делается в интернете. В моем интернете! В той части, которая принадлежит мне и которой я безраздельно (ну, почти!) владею. Черт, я прямо ощущаю в руке теплый, нагретый пальцами корпус. Это как продолжение моей руки, как продолжение меня, как мой внешний, дополнительный орган — очень, кстати, функциональный, в отличие от некоторых других. Да, у него довольно грязный чехол (придем домой — протру), стекло в трещинах, но в целом он вполне рабочий. Все равно новый не купят, пока этот не «сдохнет».

Я начинаю мысленно листать в нем разные вкладки, захожу в чаты, группы, пытаюсь открыть игру, приложение для рисования. Почему с ней не может посидеть кто-нибудь другой? Я бы и в коридоре мог подождать. Аж рука чешется — так хочется достать телефон…

Но она дрожит все сильнее, и мне теперь тоже становится страшно: а чего ее так колбасит? Она умирает? Ей вкололи не то лекарство? Может быть, это такая тайная программа уничтожения бездомных и больных животных? Потому что сейчас ей умирать совсем нет никакого смысла. Разве кто-то хочет умереть, когда уже вроде бы всё в порядке? Ну то есть пока еще не в полном порядке, но когда жизнь уже явно повернула в хорошую сторону.

— Как наши дела? — к нам подходит доктор, проверяет, с нужной ли скоростью капает лекарство в капельнице.

— Она трясется! — говорю я, и мой страх становится уже таким большим, что выходит за пределы моего тела криком. — Вы вкололи ей не то лекарство!

— Спокойно, не кричи, — говорит доктор, моло­дая женщина с цветной татуировкой совы на руке выше запястья. Ее кофта, или как там называется одежда ветеринара, тоже вся в цветных совах. — Ди, принеси нам градусник!

— Что вы ей сейчас вкололи? — не унимаюсь я, пока неизвестная мне Ди несет чертов градусник. На фига он вообще?

— Мы капаем ей физраствор с витаминами, потому что у нее обезвоживание и она очень худая. Глюкозу кошкам нельзя, потому что может развиться сахарный диабет, — говорит доктор.

В кабинет, где мы сидим, входит с градусником в руках Ди. Девчонка примерно моего возраста, может, чуть постарше. Вряд ли она работает здесь, потому что все равно не взрослая еще. Но на ней форма, похожая на ту, что на самом враче. Может быть, волонтерка.

— Давай, Ди, — командует доктор, и Ди вставляет моей кошке градусник в… ну, в общем, в то самое место, откуда у нее обычно валятся какашки. Но Шот настолько плохо, что она даже этого, похоже, не замечает, по крайней мере не орет.

Сопротивляться она тоже не может, так как три ее лапы и все туловище упрятаны в голубую фланелевую пеленку, в которую ее ловко завернула эта доктор Зло, коварная Айболитиха. Кто им написал все эти хвалебные отзывы в интернете? Кто-нибудь знает, сколько животных не выжило после лечения в этой клинике?

В четвертой лапе у Шот стоит порт — катетер с иголкой для капельницы. Это значит, мне уже объяснили, что нам придется прийти сюда еще несколько раз — ставить капельницу. Порт нужен для того, чтобы не втыкать ей в лапу новую иглу каждый раз. Порт поставили минут пять или десять назад.

Чтобы поставить порт, доктор Цветная Татуировка маленькими загнутыми ножницами выстригла у Шот шерсть на лапе — так, что там появилась нормальная такая проплешина и стала просвечивать беззащитно розоватая кожа. Я все боялся, что она стриганет шерсть вместе с кожей и Шот начнет истекать кровью. Я замечаю, что все руки у докторши в шрамиках — наверняка это следы когтей или зубов. Так ей и надо.

— Делаю контроль, — пояснила доктор, когда воткнула иголку и вставила порт в лапу Шот.

Из отверстия порта выкатилось несколько капелек кошачьей крови. Я отвернулся, чтобы не смотреть. Мне как будто самому в руку что-то воткнули, я даже потер то место, примерно там же, куда укололи Шот. Кто бы знал, как я не люблю врачей, особенно тех, которые стараются в меня что-то воткнуть! Я думаю, что у меня фобия по поводу этого всего.

— Отлично, — сказала ветеринарша. — Придерживай лапку вот так, чтобы лекарство нормально проходило.

И показала, как именно это делать. И вот я сижу, держу одной рукой лапку Шот, другая лежит на ее спине. А мысленно я уже давно достал мобильник и листаю вкладки и приложения. Сидеть мне так еще не знаю сколько — пока не закончится лекарство в бутылке, а она не маленькая. Неужели столько жидкости можно влить в не очень крупную кошку, поменьше-то нельзя? И все это время я не смогу взять мобильник в руку по-настоящему, от этого у меня какая-то буквально фантомная боль. Такое сильное раздражение, когда ты можешь получить то, что хочешь, прямо сейчас, но тебе упорно не дают это сделать.

— Простите, а вы сами не можете с ней посидеть? Вдруг что-то пойдет не так, или она будет дергаться, или еще что-нибудь, — успеваю сказать я, пока доктор не вышла из кабинета.

— Извини, — говорит она, — я не могу, у меня вон какая очередь!

Не может она! Ну так посади эту свою Ди! Вы же деньги за это берете!

Вообще-то нас с Шот не хотели принимать в ветеринарной клинике. Потому что я несовершеннолетний. Как пояснила администратор на входе, от нас одни неприятности. Не конкретно от меня и от моей кошки, а вообще от подростков. Типа, мы приносим животное, говорим, что деньги есть, а на самом деле денег нет. Или говорим, что родители в курсе, если мы принесли кого-то лечить. Администратор просит набрать кого-нибудь из родителей, а потом каждый раз выслушивает, что родители знать ничего не зна­ют ни про какую кошку, или собаку, или морскую свинку, «пусть несет туда, где он ее подобрал», или что в их клинике все дорого и «лучше бы мы ее выкинули», «тогда пусть помирает» и так далее, и тому подобное. «Поэтому приходите с мамой, — сказала администратор. — Или с папой». Ну, с моим папой сюда идти вообще не вариант. Шот ему сразу не понравилась, и он сказал, что участвовать в этом никогда, ни за что, ни за какие коврижки не будет.

С мамой было проще. Когда я принес домой Шот, на ее лице были написаны две эмоции. Первая: я принес домой нечто не очень приятное, и от этого, скорее всего, будут одни проблемы. Вторая: я сделал нечто такое, чего не делал раньше, чего от меня никак не ожидали, и мама вроде как в этом видит что-то хорошее.

При этом мама сказала, что раз я спас эту кошку, она полностью моя и все заботы о ней целиком ложатся на мои плечи. «Стоп-стоп-стоп, — подумал тогда я. — Я же вроде как совершил хороший по­ступок, нас же все и всегда учат быть хорошими, правильными и добрыми. И вы совсем не хотите мне в этом помочь?»

И мама еще сказала:

— Если ты берешь за кого-то ответственность, то бери ее целиком. А не вот это вот: я-то молодец, спас кошечку, а кошачий лоток мама убирай.

Ну, я и взял, ответственность в смысле. Вот только не надо мне цитат из «Маленького принца» — «мы в ответе за тех, кого приручили», — и прочей лабуды. Я взял эту ответственность временно. Я только отмою эту кошку, ну, подкормлю, потом дам объявление в соцсетях и найду ее хозяев. Ну потому что кошка-то породистая, я смотрел в интернете — шотландская вислоухая, такая не может быть ничейной кошкой. Скорее всего, она потерялась.

Будет стрим!

Тут надо рассказать, при каких обстоятельствах мы с Шот познакомились. Я шел из школы. Это единственное место, куда я хожу. Абсолютно единственное. Потому что туда ходить приходится. Я не бываю нигде, в других местах мне неинтересно. Точнее, есть такие места, куда интересно сходить разок или изредка, но ходить каждый день на всякие кружки и тренировки — вот вообще не мое. Если меня никуда не тащат, то мне никуда и не надо, я бы и в школу, если честно, не ходил. Мне интересно только в виртуальном мире — в той части интернета, где мне хорошо.

Я думаю, что я хикикомори. Это такие люди в Японии, которые никогда не выходят из дома, потому что они живут в Сети. Мечта, а не жизнь. Хотя на самом деле слово «хикикомори» меня оскорбляет, я видел фотографии настоящих японских хикки, и выглядят они не очень, и комнаты у них адский треш, я так не хочу. Хотя на самом деле мне не особенно важно, насколько чисто в моей комнате. Вообще, это мамина забота — ну то есть это она постоянно волнуется на эту тему. И вот пока она волнуется, я не буду думать об этом, еще успею. Буду решать проблему, как только она появится. Если будет некому наводить порядок, например мама передумает, то я, возможно, или начну убирать сам, или пересмотрю свое отношение к беспорядку.

Я шел из школы и думал о том, как сейчас приду домой, прямо в школьных штанах и джемпере завалюсь на кровать, возьму в руки смартфон и вернусь к своей настоящей — виртуальной — жизни. И буду лежать так до тех пор, пока кто-нибудь из родителей не вернется с работы. Потом они придут, и начнется: «иди ешь», «уроки сделал?», «что в школе?», «ты не заболел?», «почему в комнате такой свинарник (хотя на самом деле нет, я же просто лежу на кровати с телефоном, а не устраиваю фейерверки из мусора)?» Я не вру: каждый вечер реплики почти одни и те же. Поэтому мне надо отдохнуть как следует до того момента, когда начнется ежевечерний вынос мозга и ненавистная домашка.

Пожить в реале я всегда успею — мне всего двенадцать, впереди столько «интересного»: экзамены, потом опять учеба, потом ходи на работу, как мама и папа. И это жизнь, вы хотите сказать?

Жениться я не планирую — хочу жить сам по себе, чтобы меня никто не дергал. Я же никого не дергаю, вообще такой привычки не имею — к людям докапываться. Сижу тихонечко у себя в комнате, занимаюсь своими делами, никого не трогаю. Но нет же, родители вечно недовольны: и глаза-то я испорчу, и двигаюсь-то я мало, и друзей у меня нет, и «что из тебя вырастет», и «как ты жить-то будешь»… Нормально буду. Это когда еще произойдет. Сейчас я все равно не живу, а подчиняюсь — слушаю старших. Хожу в школу. Думаю, этого очень даже достаточно. И требовать с меня еще что-то — ну, извините.

Я в школу хожу каждый день, кроме каникул. Во время каникул я вообще никуда не выхожу. Когда каникулы короткие, это очень просто, никаких проблем. Неделя проходит совершенно незаметно, родители всегда на работе, вечером я им говорю, что погулял, и им этого достаточно. Зимой иногда спасает плохая погода: никто в мороз или в метель ребенка на улицу или еще куда-нибудь не отправит. Как я жду, что морозы ударят именно в новогодние каникулы!

Летом сложнее. В эти три месяца обязательно кто-нибудь из них или оба по очереди берут отпуск, и начинается: «пойдем в бассейн», «поехали на дачу», «а давай ты поедешь в лагерь?». В лагерь за городом ехать я точно не хочу — там, по рассказам одноклассников, никогда нет нормального интернета. Тогда родители предлагают мне лагерь городской. Мне приходится на него соглашаться как на меньшее зло, потому что ближе к вечеру я окажусь дома, и хожу в него две недели, как на работу. Задолбало. Ну это точно такая репетиция взрослой жизни. А не рановато ли?

Этой весной, когда стало теплее, из подвальных окошек повылазили коты, кошки и котята. Вот правда, зимой ни одного не видел. А тут — какая-то кошачья эпидемия. Я ходил мимо них и думал как-то отстраненно: ну кошки, ну бездомные, жалко их, да. Но это же естественный отбор — слабые умирают, сильные выживают. Если кто-то из этих котов не выживет, значит, что поделать, туда ему и дорога.

Если бы не одно сообщение.

За нашими домами есть овраг, там старый гаражный кооператив. В одной его половине часть гаражей завалилась, а в другой еще есть несколько целых, в которых кто-то хранит свои машины. В той части, которая заброшка, кто-то — какая-то отмороженная компания — снимает треш-видео. Ну, знаете, когда делают на камеру что-то неприятное: рискованные штуки типа паркура на руинах гаражей, рисуют какую-­нибудь дрянь на стенах, экспериментируют с пиротехникой, жгут что-то или просто свинячат. Иногда могут снимать, как завели