ПРЕДИСЛОВИЕ

«Читатели газет – глотатели пустот...» Это мы знаем от Марины Ивановны.

А читатели сценариев? Существует ли в природе такая оригинальная порода читателей? Можно ли представить себе читателя в трезвом уме, который предпочтет сценарий прозе? Так называемая киноповесть – все равно сырье, полуфабрикат, промежуточный продукт. И возникает резонный вопрос: зачем публиковать сценарий, если есть готовое кино, по нему снятое?

Западная, по примеру американцев, сценарная запись, постепенно утвердившаяся и у нас, на наш чувствительный русский взгляд кажется сухой и голой: слева – действие, справа – диалог, протокол будущей съемки, и ничего более, никаких эмоций, никаких прозаических красот. Такой текст интересен разве будущему режиссеру или продюсеру, нормальному человеку читать его скучно. Зато он куда практичней – считать деньги, которые понадобятся для постановки, по протоколу и проще, и естественней.

Стоит заметить, что жанр киноповести – чисто советский вклад в мировую культуру. Нигде в мире не известен этот странный симбиоз идеологической драматургии с лирикой. Наша сценарная школа традиционно косила под прозу. Она складывалась в тридцатые годы прошлого века, с появлением звука в кино, точнее – речи, и со временем дала таких превосходных мастеров, как Евгений Габрилович, Екатерина Виноградская, Юлий Дунский и Валерий Фрид, Юрий Клепиков, Наталья Рязанцева, Александр Миндадзе.

Как и отчего возникло это устойчивое тяготение к прозаической оркестровке сценарного замысла? Навряд ли на заре отечественного кино драмоделы Дранкова и Ханжонкова писали под Толстого и Достоевского.

А кто заведовал кинематографом в эти самые тридцатые годы, когда созрела и заработала на полную мощь машина сталинского террора и тотального идеологического контроля? Кто был тот чиновник, который говорил последнее «да» или «нет», решал, какому сценарию дадут зеленую улицу государственного финансирования, а какой отправится в корзину? Люди эти были или старые партийцы, вроде Шумяцкого и Малиновской, или кадровые чекисты, вроде Дукельского, в идеологии бдительные, но в специфике нового искусства разбиравшиеся слабовато. А сценаристу, грешному, жизненно необходимо было этих партийных дубов заворожить, увлечь перспективой художественно яркой и идеологически девственной победы, сулившей награды и расположение пахана. Вот так и пришли в наше сценарное письмо и укоренились в нем лирические отступления и даже пейзажные зарисовки.

Руководителям, правда, бдительность не помогла – Шумяцкого расстреляли, Дукельский куда-то исчез, Малиновская, по слухам, сгинула в ГУЛАГе.

А сегодня... Я восхищаюсь высоким профессионализмом своих молодых коллег Андрея Звягинцева или Тимура Бекмамбетова, но мне за ними уже не угнаться. Снимаясь у Звягинцева, я с увлечением следил за тем, как он работает на площадке с секундомером в руках – длинный кадр со сложным движением камеры и сменой мизансцены уложен в голове у режиссера не только в пласти-ческий, но и в четкий ритмический рисунок. И это правильно, потому что позволяет сэкономить деньги и труд съемочной группы.

Сам я так работать не научился. Ирина Третьякова, замечательный второй режиссер, просчитав с секундомером наш режиссерский сценарий, сказала мне в ужасе: «Да тут не на два с половиной часа, а на все пять!» Мне пришлось признать, что она права. «Но ведь это означает, что мы кучу денег и усилий потратим зря, эти сцены не войдут в картину!» И тут она была права. Я объяснил, что после многолетнего сидения над сценарием выжат как лимон и не вижу, как сократить его до нужного объема, а добросовестные попытки других людей проделать эту работу за меня вызывают у меня приступы бешенства. Ирина поглядела на меня, как на больного, вздохнула и сказала: «Ну, что же, будем работать по этому сценарию».

В советском кинорежиссер поневоле становился профессиональным лгуном. Если ты хотел снять что-нибудь, хоть немного отличное от обычной жвачки, ты должен был прятать свои намерения – писать одно, снимать другое, монтировать третье. Не показывать худсовету и парткому самые эффектные кадры, вставлять сцены, которые временно усыпят бдительность начальства, а потом будут выброшены. К несчастью, все равно приходил момент расплаты – сдача готовой картины, тут и начиналась катастрофа, борьба за каждый кадр, за каждую реплику...

Слава богу, сегодня эти уловки не нужны, цензура в российском кино приказала долго жить, и хотелось бы думать – навсегда.

Но путь от сценария к фильму по-прежнему долог, труден, извилист.

Я всегда с завистью и подозрением вспоминал классическое высказывание Рене Клера: «Мой фильм готов, осталось его снять». Думаю, все же лукавил мастер с присущей его соотечественникам тягой к блестящей фразе. Потому что, как бы тщательно ты ни рассчитал метраж кадра, как бы здорово ни играли актеры и ни снимал оператор, в тот момент, когда ты соберешь снятый материал за монтажным столом, ты увидишь – все пропало, мелодия, которая была отчетливо слышна в сценарии, потерялась, она то пробуксовывает, то бормочет скороговоркой. Тебе предстоит пережить отчаяние от собственной бездарности, каждый день задаваться сакраментальным вопросом – где были мои глаза и уши на съемке этой сцены? Потом придется шаг за шагом избавиться ото всего, что не получилось и чего нельзя исправить монтажом или озвучанием и, наконец, забыть сценарий. Забыть его, чтобы построить фильм.

Потому что у фильма своя мелодия, и ее нужно расслышать. Когда наконец сложатся несколько эпизодов и она вдруг зазвучит, все начинает меняться – концы и начала сцен, важное и второстепенное, линии, которые казались необходимыми, исчезают, а другие неожиданным образом переплетаются. Самый счастливый момент в этом мучительном процессе – когда ты перестаешь принимать решения, складывающийся материал ведет тебя, он сам меняет ритм и способ рассказа. Говоря современным языком, фильм рождается по мере того, как возникает принципиально иной способ подачи информации.

Перед вами первый законченный вариант сценария, записанный старым советским способом. Кому он может быть интересен? Киноведу, который любит сравнить фильм со сценарием, чтобы уличить режиссера в вопиющих проколах? Студенту ВГИКа или режиссерских курсов? Или просто любопытствующему чайнику?

Автор будет рад каждому читателю.

Андрей Смирнов, 2011 год

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СТАРЫЙ РЕЖИМ

За темными стволами сосен поблескивает вода. Над лесным озером курится туман.

В кустах на берегу показывается волк. Он бесшумно спускается к воде и жадно пьет. Раздается глухой удар колокола. Волк кидается в чащу.

Над водой разносится колокольный звон.

Там, на дне озера, стоят избы, крытые соломой, давно сгнившей. Водоросли колышутся в провалах окон. Течение слегка покачивает плетеную зыбку. Пятясь, выползает из прорехи рак.

Колокол на заросшей колокольне ходит из стороны в сторону.

В иконостасе храма плывет стая рыбок. Удар колокола вспугивает их.

Луч света сквозь толщу воды падает на черную, заросшую плесенью икону.

Плесень тает, проступает лик Богородицы с младенцем.

1909

– ...Боже пречистый и всея твари содетелю... – слышен голос священника.

Иван и Варвара стоят у аналоя. Огоньки свечей выхватывают из полумрака лица шушукающихся баб, бороду мужика, осеняющего себя крестом. Хлопает дверь, шелестят на ветру бумажные цветы на голове у невесты.

– ...Подаждь рабом твоим сим Иоанну и Варваре живот мирен, долгоденствие, целомудрие и сподоби я видеть чада чадов...

Священник надевает медный венец на голову Варваре. Булькает вода, капающая с потолка в переполненную бадью.

На клиросе переступают босыми ногами мальчишки-певчие. Один из ребятишек подставил другому рожки. Регент ухватывает его за ухо.

Глядя на них, Варвара смеется. Негодующе смотрит на нее отец Еремей. И в толпе замерли. Где-то хнычет ребенок.

– Устинья, унеси ты его Христа ради! – рявкает священник. – Всю службу нарушаешь! Тихо там, Иродово семя!

Он соединяет руки Ивана и Варвары.

– Исайя, ликуй! Дева име во чреве и роди сына...

 

В сарае бабы готовят постель. На доски укладывают ржаные снопы, застилают их рядном, несут перину.

Тетка Чуманиха, всклокоченная, уже пьяная, обходит кровать кругом, сыплет по углам маковое семя. Стелют простынь.

– Обожди, не гони...

Чуманиха роется в торбе, находит яйцо и, мелко закрестив его, засовывает под перину. Из кучи подушек выбирает одну, задирает простыню.

– Жопу горушкой. А то ишо промахнеть...

Бабы, смеясь, укладывают подушку, приносят лохань и утирку.

– Готово, матка.

Все смотрят на Чуманиху. Феклуша, сестра хозяина, сухая старая дева, наливает водки, подносит с куском пирога.

Чуманиха обходит постель, осеняя ее веткой рябины:

– Ангеле и все святые чудотворцы, Нифонт и Мароф, Киприян, Устинья, Конон Исаврийскaй, Димитрей Ростовскай, Илья Пророк, Микола Чудотворец, Егорий Победоносец и царь Давыд, Иван и Власий и Никита Великомученик, и моя слова страшно и заговор силен, от Исусова Кряста, от Хрястовой печати, от святых помощи, отыди бес нечистай, дух проклятай на сухия древа, на мхи и болоты, от врага супостата...

Бабы в страхе крестятся.

 

В сумерках работник Гришка открывает ворота. Девки у крыльца поднимают крик:

– Привязли! Привязли!

Иван спрыгивает на землю, поднимая фонтан брызг. Он берет Варвару в охапку, несет к крыльцу.

Появляется Баранчик с иконой в руках, Фек-луша в вывороченной шубе держит блюдо с зерном. Из-за ее спины с робкой улыбкой выглядывает Евсевна, мать Варвары.

Клашка, одна из девок, громко затягивает, остальные подхватывают:

– Золото с золотом свивалося,

жемчуг со жемчугом сокаталися,

да Иван и Варвара сходилися,

за единый стол становилися.

наша-то золото поярче да полутче...

Иван бросает на ступени овчину, ставит Варвару. Оба опускаются на колени. Баранчик делает в воздухе крест иконой.

– Бослови Бог!

Молодых осыпают зерном и хмелем. Евсевна плачет.

На улице мокнут лошади, телеги. На одной волчком вертится, ругаясь, инвалид без обеих ног. Подбегают двое мужиков, подхватывают его на руки.

– А ливенку-то!

Они забирают гармонь и бегом тащат безногого в дом.

 

Девки, тесно сбившиеся на дальнем конце стола, ведут нестройным хором:

– ... Мине батюшкин хлеб

Есть не хочется,

Его хлеб полынь пахнет,

Темной горькою горчицей

Отзывается...

В избе стоит туман, розовый от заката. Окна облепили снаружи ребятишки и бабы. Мужик теребит парнишку-балалаечника:

– Матаню давай, Матаню!

Феклуша снует у столов, за ней хвостом ходят две бабы, Матрена и Крячиха.

– Стюдень с потрохов тута, поросеночек... Матренка, башка дурья, а курник? Курник самый и позабыли!

Бабы со стоном кидаются за курником.

С Баранчиком сидят солидные мужики, отец Еремей, дьякон Левонтий.

– ...На кой он нужон, депутат? Сидять, гутарють на казенном жалованьи. А моя покамест обратно двух девок принясла...

– Зямли от ей все одно не дождешься, от думы энтой...

– Гнать их, дармоедов.

– Прежних-то разогнали, а толку? Нешто новые лучше?

– Нонешний год грех жаловаться. Уродила, дай бог...

– А цана? Один убыток.

– На хлебушко Господь цены строить... – строго замечает старик Лыков, осеняя себя крестом, и все вздыхают, крестятся за ним.

Бабы разглядывают Варвару.

– Да ты поплачь, девка, не стыдися, – советуют ей. – Слезами умоесся – сердечку-то и веселей...

Варвара застыла, как истукан, сложив на коленях руки, не поднимая глаз. У Евсевны интересуются:

– Волос у табе, матка, темнай, а дочкя белявая, ровно чухонка. Отчегой-то?

– Уж так Господь дал... – вздыхает она.

У крыльца сгрудилась толпа баб и ребятишек. Поют двое нищих, им подтягивает местный дурачок Мартынка в бабьем салопе.

– ...Сохрани и помилуй,

При путе при дороге,

При темной при ночи,

От бегучего от зверя,

От ползучего от змея,

Всех от скорби, от болезни,

Мать пречистая царица,

Святый Петр и Павел,

И Кузьма со Демьяном...

Слепой приземистый оборванец держится за локоть костлявого мужика с длинными, как у попа, волосами.

– Чего развылися, как по покойнику? – Феклуша сует им пирогов и селедок. – Свадьба тута, гуляють...

– А по такому прякрасному случаю! – наглой скороговоркой подхватывает длинноволосый. – Прикажи, хозяюшка, водочки православным божиим людям...

Слепой берет стопку, кланяется, бормочет тусклым голосом:

– Телесам на здравие, душам вечное спасение, грехам на прощение...

– С законным браком! – орет длинноволосый. – Дай бог хер поширше, целку потесней, штоб играла да пела, только б не скрыпела...

 

В горнице безногий растянул свою ливенку с лихим перебором.

– Матаню давай! – кричат ему.

Старший сын Баранчика Егор, уже порядком пьяный, втискивается на лавку к девкам:

– И-эх, красны дявицы, пирожныя мастерицы! Раздайсь, голожопыя!

Они визжат, пихаются, сваливают его на пол.

– Ступай свою тискай, чорт плешивый!

В сенях толкучка, одни выходят, другие заходят. В толпе парней выделяется Аниска, смуглая, сильно нарумяненная бабенка в яркой шали.

Иван встает с места, пробирается к двери. Всё покрывают переборы «матани». Девкам не стоится, они притоптывают на месте.

Краем глаза Варвара видит, как в сенях Иван разговаривает с Аниской. Смеясь, блестя зубами, она отсыпает ему жменю семечек. Молодой мужик с бутылкой в руках пляшет и орет:

– Нонче праздник, водку пьем,

Завтре по миру пойдем,

Вы подайтя Христа ради,

А то лошадь уведем!

Аниска поворачивается к парням и что-то говорит с ухмылкой, они гогочут. Иван бьет ее наотмашь. Слышен звон разбитого стекла, гремит упавшее ведро. Истошно визжит Аниска:

– Убивают, православныя!..

В горнице стоит невообразимый шум – топот каблуков, переборы ливенки и пронзительный голос Клашки:

– ... Приезжали к мине сваты

На хромой кобыле,

Усю приданую забрали

Мине позабыли...

В сенях поднимают плачущую, с разбитым в кровь лицом Аниску.

– И-эх, нажаривай!

Безногий, приклонив к мехам отрешенное потное лицо, лихо переходит с матани на кадриль.

– Мой сад-виноград,

Зеленая роща.

Дак кто ж виноват,

Жена али теща?

Иван садится на место. Его окликают бабы.

– Пироги, говорю, горечь одна!

– Ай с полынью? Дюже горько!

Покрывая все голоса, вступает басом дьякон Левонтий:

– Го-о-орька-а-а!

Варвара встает, подставляет лицо. Иван легонько целует ее.

– Пора молодых весть отдыхать-почивать, – говорит Чуманиха.

Бабы обступают молодых. Феклуша приносит лампу.

– Бослови, батюшка. Бослови, Трофимыч...

Баранчик послушно говорит:

– Бог бословит.

– Не пойду... пуститя... – упавшим голосом бормочет Варвара и заливается слезами: – Боюся, мамка-а..

Под общий хохот бабы уводят рыдающую Варвару и Ивана.

– Небось, он табе не покалечить...

– У храме ее смех береть, в постелю иттить плачеть...

Бабы закрывают скрипучую дверь сарая, лязгает замок, голоса и смех затихают.

На подушках виднеется голова Варвары с пробором и заплетенной косой. Она дрожит, одеяло натянуто до самого носа.

Иван лузгает семечки, глядя на улицу в щель между досками. Жалобно взвыла собака, слышится топот босых ног. Он снимает пиджак, стаскивает сапоги.

Вздыхает корова в хлеву. Приглушенно доносится гармошка.

Глаза Варвары зажмурены, руки, сжатые в кулаки, прикрывают грудь. Он пытается сдвинуть их, она не дается. Иван недоуменно смотрит, ухмыляется:

– Али в карты сыграть?

Она убирает руки. Он задирает подол ее рубахи, ложится на нее. Она покорно лежит, отвернув лицо, вздрагивая от его прикосновений. Скрипит кровать.

Она чувствует, что он застыл. Варвара косится на него и зажмуривается, наткнувшись на недобрый подозрительный взгляд.

Подхватив портки, он соскакивает на землю. Она слышит, как он сворачивает цигарку и вдруг негромко свистит.

– Тута я... – шепчет кто-то.

С повети прямо над Варварой торчит из сена чумазая физиономия Тимохи, Егорова сына. Охнув, Варвара прячется под одеяло.

– Тащи водки, – говорит Иван.

Он курит, на Варвару не глядя. Со двора доносится ругань, визжат бабы, там закипает драка. Доска сдвигается, в дыре появляется штоф, за ним миска.

– На кой энто?

– Стюдень.

– Вали отседа. А то поймаю.

Он запрокидывает бутылку, пьет.

Когда Варвара решается высунуться из-под одеяла, он стоит у кровати, угрюмо уставясь на нее. Он сдергивает одеяло и, взявшись за вырез, разрывает на ней рубаху. Он грубо, с остервенением ласкает ее. Вдруг она чувствует легкость.

Сидя в ногах кровати, он с яростью бьет кулаком по деревянной спинке.

Кровать с треском разваливается, оба оказываются на земле. Откуда-то сверху с клекотом срывается петух.

Иван берет бутыль, бормочет:

– А блядовать будешь – зарежу...

 

В щели сарая пробивается холодный рассвет. Вода в лохани покрылась коркой ледка.

Завернувшись в одеяло, стуча зубами, Варвара забирается в дальний угол, садится на корточки, мочится. Иван храпит на сене, раскинув ноги под овчиной.

Рыжий кот жрет студень, забравшись передними лапами в миску. Он замирает, облизываясь, готовый удрать.

Варвара присаживается рядом и жадно ест студень из горсти.

 

Под утро приснился Варваре сон.

Как будто стоит колодец не то на дворе, не то в поле, и потекла из него вода. Побежали по срубу струйки, вдруг выплеснулась волна, сорвала дощатую крышку и хлещет, заливая все вокруг…

И Варвара проснулась.

– Ох, грех, грех... чуяла моя серца. И куры, окаянные, всю ночь шабаршили, спать не дали...

Посреди сарая стоит Феклуша, хмуро оглядывая поломанную кровать, снопы, перины и подушки на земле.

Иван просыпается, садится. Притулясь к его боку, лежит в сене Варвара.

Феклуша принесла куренка, нагнулась к бревну, тюкнула топором. Подождала, пока он трепыхался, и стала кропить простынь цыплячьей кровью.

– Купил дуду на свою бяду…– проворчала она. – Чего космы-то распустила? Вставай, княгиня молодая. Бери ухват – да к печке. Погуляли, будя...

 

Девка гонит козу по улице и застывает, открыв рот, уставясь за ограду.

На дворе Феклуша развешивает на веревке наволочки, перину, простыню с багровым пятном.

Варвара моет полы в избе. Она выпрямляется, смотрит в окно на простынь, хлопающую на ветру.

 

В сумерках мужики молотят просо на току. Феклуша собирает в мешок провеянное зерно. Клочья дыма тянутся из раскрытых ворот овина. Налетает ветер, мужики отворачивают лица.

– А Чукановым-то делиться вышло, – говорит Егор, ни к кому не обращаясь.

Работник Гришка оживляется, опускает цеп:

– То-то Стёпка, старшой, вчерась в трахтере шумел, мадеры спрашивал...

Под взглядом Баранчика он принимается за работу. Угрюмый Иван стучит как заведенный.

Панька, старшая сноха, сбрасывает на землю снопы, кричит, дуя на пальцы:

– Люди давно шти хлебають, шабашить пора!

Никто не откликается. Мерно ударяют цепы.

 

На крыльце громко топают, ухнула дверь, слышится затрещина.

– Куды прешь, бесененок, пралик тя расшиби!

Варвара выскочила в сени.

– Сестрица, не шумитя, погодитя, Христа ради!

– Ай спить кто? – удивилась Панька.

– Хлебы спужаются...

С багровым лицом, крестясь и бормоча себе под нос, Варвара вынимает горячий хлеб из печи.

– Нешто слово знаешь? – подозрительно спрашивает Панька.

– Я вам опосля скажу... – бормочет Варвара.

Тимоха уже за столом, стучит ложкой. Баранчик дает ему легкий подзатыльник, тот послушно вскакивает, крестится.

– Очи всех на тя, Господи, уповают, и ты даеши им пищу во благовремении...

Варвара принесла хлеб, положила перед Баранчиком, стала ни жива, ни мертва.

Перекрестив ножом каравай, он отрезает краюху, нюхает пар. Поднялся, протянул деду на печь:

– Кушайте на здоровье, папаша.

Баранчик потянулся к чашке с кулешом, за ним остальные. Распробовал горячее хлебово, покосился на Варвару.

– А сама?

– Напробовалася... – бормочет она.

Чашка быстро пустеет. Варвара тащит самовар.

Панька говорит:

– Ярка белая чегой-то захромала... поглядите, батюшка.

– Чего ты там давеча про Чукановых болтал? – спрашивает Баранчик.

– Да энто я так... – ухмыляется Егор. – Крячиха cказывала, Стёпку, вроде, отец отделяеть вчистую...

Баранчик, со смаком хлюпая, тянет горячий чай. Феклуша разливает.

– А не сказывала Крячиха, почто они в мясоед одну репу трескають?

– Да будеть вам...

– Пока старик их дяржал, им в пояс кланялися. Первые богачи были. А помер старик, бабы передралися. Таперя заместо одного двора справного – два, один худей другого... Все бабы, от их вся зло, от баб...

Панька смеется. Иван уставился в пол.

– Думки твои мне известные... Ступай-кось чалому овса засыпь. Завтре картошек на базар повезешь. Панькя с тобой пойдеть.

– А стряпать? – спрашивает Панька.

– Вчерась я стряпала, завтре ейный черед, – подтверждает Феклуша.

– Череду не надо. На стряпню Варькя станеть. И боле никто.

У Феклуши темнеет лицо.

– Энто как же, Яков Трофимыч? Неладно выходить...

В сенях оборачивается Егор.

– Для чего, папаша, других баб обижать?

– Делай чего велено... – Баранчик косится на Варвару: – Подь сюды.

Он стирает пот, не торопясь, достает кошелек, выкладывает медяки.

– Одиннадцать копеек... Завтре в лавку сходишь. Сома соленого возьмешь да цыбик чаю. Копейку он мине должон...

Под взглядами баб Варваре хочется провалиться сквозь землю.

Вздрагивает красный огонек лампады в кивоте, хлопает дверь. Баранчик принес ярку, опустил ее на пол возле печки.

Феклуша на коленях бьет поклоны. Храпит Егор, во сне вскрикивает Тимоха.

Лежа на полатях, Варвара смотрит в темноту. Рядом ворочается Иван.

Скрипит кровать под тяжестью Баранчика.

Перегнувшись через Варвару, Иван спрыгивает на пол. В сенях он сует ноги в валенки.

Феклуша, вскочив, прилипает к окну. Баранчик приподнимает голову с подушки.

На дворе Иван заводит лошадь в оглобли. Подходит Баранчик.

– А ну, вертай коня на место.

Иван молча делает свое дело, проверяет гужи, затягивает седелку. Кончив возиться с упряжью, открывает ворота и говорит:

– После погутарим. А то так уйду.

Баранчик качает головой, бормочет угрюмо:

– Ирод турецкай, булгак, весь в матерю покойницу...

 

На Михайлов день Баранчик на дворе подрезает кабанчика.

В фартуке, весь в поту, с голыми волосатыми руками, он работает с удовольствием, неторопливо и ловко. На завалинке дед щурится на тусклое солнце. Увидев Варвару с миской каши, он замычал, заволновался.

– А я табе кашки запарила слатенькой... Да не бежи, дедунь, никто не отыметь...

Псы ворчат, вздрагивая от возбуждения, не сводя глаз с Баранчика. Он ухмыляется, поглядывая на старика.

– Энто он теперя тихой, как голубь, Трофим Яковлич. А был – чистый зверь. Как напьется, мы по суседям ховались с сестрой. Из прясла кол вынеть – и пошел махать. А именья своего – вша в кармане да блоха на аркане, всю жисть в батраках...

Феклуша наливает свиной крови в стакан, в другой – водки. Обтерев руки, Баранчик крестится, пьет водку, запивает кровью. Феклуша протягивает стакан Тимохе, тот с отвращением кривится.

– Какой ты мужик в таком разе? Варьке поднеси...

Варвара с удовольствием вытягивает стакан до дна, облизывает губы, кланяется.

– Благодарствуйте, батюшка.

У ворот останавливается телега с лошадью. Баранчик поднимает голову.

– А кучер иде же?

Варвара выскакивает на улицу, оглядывается по сторонам, заводит лошадь на двор.

Баранчик качает головой.

– Иде ж он его мотал? Энтому коню сколь ума вложено – Ваньке бы малость призанять. Не поскупился Господь, ума дал, как енаралу. Выводи его да напои...

Пошарив в телеге, Баранчик вытащил из-под дерюги овчину и два мешка. Он пощупал овчину, развязал мешок, обнаружил в нем овес.

Тут появился Иван. На негнущихся ногах он зашел в калитку. Лицо у него было разбито, напухший глаз сочился кровью.

– А вот и кучер пожаловал...

Иван, не говоря ни слова, шагнул в сарай и завалился в сено. Баранчик пришел следом.

– Полежи, полежи, охолонися. Може, в башке твоей провеется маненько...

Варвара, с лошадью на поводу, сунулась в сарай.

– Батюшки, рубаху-то скидай, все пельки оторвали! А глаз-то, глаз!

– Проморгается, – сказал Баранчик.

– Вина дай, – велел Иван.

Дождавшись, пока она отошла, Баранчик тихо, со злобой заговорил:

– Пошто же ты девку страмишь, дурень? Привел жану, а сам к Аниске? Али силом на табе хомут надели? А свадьба энта? Сколь добра перевели, коня на энту цену купить... А овес откуль?

– В трахтире, хохлы в Усмань торговать ехали... А пущай зевло не разевають.

Варвара принесла водку.

– Воровать-то грех, ай не слыхал? – Баранчик подмигнул Варваре. – Чего ж мало взял? Овес добрый...

 

Егор дремлет на лавке. Феклуша читает, бабы и Баранчик слушают, лузгая семечки.

– ... Мнози бо зверие в той пустыни тогда обретахуся. От них же един зверь, рекомый аркуда, еже сказается медведь, иже повсегда обыче приходити к преподобному...

Соседка Крячиха переспрашивает:

– Ведмедь, что ль? Страсти какия...

– ...Иногда же блаженный сам алчен бываше, аще и един кус хлеба обреташе у него и то перед зверем оным пометаше...

– Чаво?

– Ведмедю давал, а сам голодный сидел, – сердито объясняет Феклуша.

Крячиха вздыхает, накидывает платок на голову.

– Вот оно, святые-то люди как жили... Будя, побегла к свому ведмедю...

– Давай-ка, бабы, по углам, – кивает Баранчик. – По сено ехать с ранья...

Убрав со стола, Варвара постелила овчину на сундук и улеглась. Феклуша стала на молитву. Баранчик собрался задуть лампу, но, поглядев на Варвару, насупился.

– Энто дело неподходящая, – сказал он. – Вставай.

Она поспешно села.

– Он, конешно, дуролом. Брага в ём молодая ишо киснеть. А ты на свою сторону гни. Ты – баба, твоя места тама, где твой мужик, тверезый он али пьяный...

 

В сарае было темно и тихо. Варвара помолчала, потом пролепетала:

– Мине папаша велели сюды итить...

Спичка на мгновение осветила лицо Ивана. Варвара подождала, пока он закуривал, и полезла на сено. Набравшись храбрости, она сказала:

– Иван Яковлич, ежели ты со мной жить не хочешь, лучше я до мамани ворочуся.

Он приподнялся на локте, схватил ее за лицо, больно сдавил. Варвара сжалась, ожидая удара, но он не ударил, только смотрел на нее угрюмо. И вдруг выпустил.

Иван заворочался, зашуршало сено. Рука его легла на грудь Варвары.

Она осторожно подвинулась поближе. Потом она услышала храп.

 

На Николу Зимнего бабы собираются в церковь. Панька летит от печки к зеркалу и натыкается на Тимоху.

– Куды, чорт окаянный, своротил мине усе!

Баранчик недовольно косится поверх очков:

– Ты бы хуч в праздник-то без черта...

Тимоха, схватив зипун, налетает в дверях на Егора.

– Стой, дьявол!

– Тьфу, нехристи, черти вас забирають! – не выдерживает Баранчик.

Тимоха, уже с улицы, кричит:

– Сёдни ж Микола кузнец в колокола играть будеть!

Феклуша рассказывает Варваре:

– С городу приезжають его слушать, кузнеца. У нас колоколов один большой, четыре младших и два трезвончатых. Дак он с переливами, такой затейник...

– Запрягаю, што ль? – говорит Егор.

– Карьку не трожь, пущай отдыхнеть.

– Дай снарядиться-то! Не на пожар, чай! – кричит Панька.

Варвара ревниво следит за ней исподтишка – Панька куда ее нарядней.

– Яички-то позабыла! – всплескивает руками Феклуша. – Варькя, ступай собери яичков, отцу Еремею снесть. Чевой-то он дюже неласковай...

 

Егор вытянул из сарая сани, пошел в конюшню.

Жеребец лежал на боку в соломе. Над ним на корточках сидел Иван.

– Вишь, вода гнилая идеть с храпу, – сказал он, поднимая голову. – Я недоглядел. Вчерась, как с лесу приехал... Застудился Карькя.

– Варькя поила?

– Уж ты смолчи, – попросил Иван.

 

Подобрав подол, Варвара зашла в курятник и попала в объятия к работнику Гришке.

– А я табе давно стерегу, касатка ты моя белоглазая, потолковать хочу с такой бабой... – шептал он, целуя ее в шею.

Варвара отшвырнула его, он врезался в стену и упал. Куры подняли переполох.

– Ах ты, поганец! – она гадливо отерлась. – Ивану скажу, он табе живо ребра переломаеть...

– Для кого бережешься, невеста без места...

– Вань! – позвала Варвара.

Гришку как ветром сдуло. Она принялась собирать яйца.

Кто-то затопал на крыльце, послышались голоса, закричала Панька. Варвара выглянула наружу и увидела Баранчика, бежавшего по двору. Она поспешила в конюшню.

Баранчик, стоя на коленях, держал морду жеребца. Бока лошади поднимались и опадали с хрипом. Желтоватая пена сочилась с губ.

– Может, за Матюхой слетаю? Мигом! – дернулся Егор.

Баранчик встал и вышел на двор, ни на кого не глядя.

– Кто его вчерась поил? – спросил он хрипло.

– Бейтя, – сказал Иван.

Все услышали, как Баранчик скрипнул зубами.

– Ну, Ванькя...

Феклуша обернулась к Варваре.

– Она его поила и вываживала. Чего молчишь-то?

– Варькя самая и есть, – подтвердила Панька. – Я от Крячихи прибегла, как раз она его поила, Карькю...

Баранчик шагнул к Варваре и ударил кнутом.

Она вскрикнула, выронив решето, и кинулась бежать. Он догнал ее и бил без остановки, входя в раж. Она упала. Наконец он выдохся и, отшвырнув кнутовище, пошел в избу.

– Гля-кось... – Панька наклонилась над Варварой. – Они ей всю лицо расквасили...

Феклуша качала головой.

– Такую лошадь загубила!..

– Сама виноватая, – вздохнула Панька. – Наказывали табе батюшка: выводи хорошенько...

Подождав, пока они ушли, Иван взял Варвару за плечо. Она отбросила его руку и глянула с такой ненавистью, что Иван опешил.

Баранчик полез в буфет, достал стакан, бутылку, налил. Выпил и стоял, глядя в пол.

За окном слышался колокольный перезвон. Панька шепнула:

– В церкву-то пойдем, али как?

Феклуша отмахнулась: погоди, мол, сама видишь. Иван достал кисет, вышел в сени.

На крыльце он свернул цигарку, собрался закурить. Тут он заметил, что Варвары на прежнем месте нет.

– Варюха...

Никто не откликался. Он сошел с крыльца, заглянул в конюшню, в курятник. Ему почудился шорох, он прислушался. Взгляд его скользнул вверх к слуховому окошку сарая. Он кинулся в сарай.

Варвара, взобравшись на бочку, ладила петлю на веревке, захлестнутой за стропила. Услышав шаги, она заторопилась, сунула голову в петлю и прыгнула, но Иван успел поймать ее за ноги.

– Егорша! – закричал он.

Варвара кричала, билась в его руках, пыталась достать его кулаками.

– Не хочу, не хочу! – кричала она.

Прибежал Егор и, мигом взобравшись на балку, обрубил веревку.

Иван поставил Варвару на землю, она продолжала рваться, дралась. Он толкнул ее, она полетела в сено.

– Ай, грех какой, страмотища! – ахала Феклуша. – Ну, поучил тебе батюшка, дак уж и давиться! В праздник ишо!

Варвара сидела с веревкой на шее, обхватив колени, отвернув к стене разбитое лицо.

На пороге появился Баранчик.

Панька сообщила:

– Удавиться хотела... Вишь, какая гордёна.

– В церкву ступайте, – сказал Баранчик.

Он подождал, пока ушли все, кроме Ивана.

– Ступай, давися, – сказал он Варваре. – Встрявать не стану. И ему не дам.

Варвара угрюмо глядела в угол.

– Табе откель взяли? Ежли весь ваш двор продать с матерей в придачу... Ведь бедность голимая! А коню энтому двести рублев цана, не мене... Я тута хозяин, тута все в моей воле ходють. И ты ходить будешь.

Он повернулся и ушел. Трезвонили колокола.

В облаке пыли ползет по проселку телега. Баранчик, весь черный от пыли и пота, сидит в передке. За поворотом открывается река, желтеющее поле в низине.

Косцы обедают. Трещат кузнечики, да лук хрустит на зубах.

Подходит Баранчик, берет литовку, точит.

– Али вы тут ночавать собралися?

– Живоглот вы, папаша, – говорит Егор, налегая на картошки. – Полнивы какую с ночи размахали...

Баранчик мерно взмахивает косой. Встает Иван, поднимаются бабы.

Варвара вяжет сноп.

Скрытые по грудь во ржи, ровно, уступом идут косцы. Солнце вспыхивает на лезвиях кос.

 

Мошка тучей стоит у морды лошади, она отфыркивается. Варвара дремлет в телеге.

В ограде хутора топчутся, взбивая пыль, бесчисленные овцы. За колодцем виднеется крыша огромного шалаша. Отпихивая овец, Иван идет через двор.

Иван стукнулся головой о бревенчатый накат потолка. Низкая горница теряется в полутьме. По всей стене тянулись нары человек на двадцать.

– Тута, што ль, уваровского купца зарезали?

– Когда то было, при царе косаре...

На лавке сидит Дёма Цыган, перед ним бутылка и миска с огурцами. Разговаривает он лениво и нагло.

– Гляди, Трофимыч, ему щас деньги позарез. Он в Танбове магазины купил, мы таперя ссыпкой будем займаться. Ему это все с рук сбыть скорей. Гляди, перебьють, вон барин с Кирсанова другой раз ездиить...

– Капитал не дозволяеть, – бормочет Баранчик.

Дёма ухмыляется язвительно.

– Энто табе-то не дозволяеть? Куды ты их бережешь? Чертей на том свете поить?

– Сказал – цана несходственная, – Баранчик сердится. – Куды эвто? Одни облоги...

– Да они золотые, облоги-то! Ай сам не знаешь? Cюды назёму натолчёно – обоз немеряный. Облоги энти взодрать, да овсы пустить али ячменю – какие тыщи взять можно!

– Сам-то когда будеть? – спрашивает Баранчик.

– Сам-то? Вот гурта отгоним в Борисоглебск, после на ярмонку нам иттить. К медовому Спасу должон быть, беспременно...

Дёма провожает Баранчика через двор, забитый блеющими овцами.

– ...Они его в колодец бросили, купца, а он, не будь дурак, оттеля вылез. Они его в ножи. Вон тама в риге и откопали...

Варвара сладко потянулась в телеге.

– Энто чия такая будя, кобылица молодая? – спрашивает Дёма. – Твоя, Иван?

– Моя...

Варвара хмурится, дергает платок пониже на лоб. Они садятся в телегу.

– Хозяину-то чего сказать? – спрашивает Дёма, не сводя глаз с Варвары.

– Думать надоть... Пущай ишо сбавляеть.

Дёма ухмыляется, скаля белые зубы, кричит вслед:

– Дак я с табе много не возьму, не пужайся! Две красиньких да ведро вина поставишь, а?

Смеркается. Телега спускается с холма. Иван косится по сторонам.

– Вишь, ловок, цыган... да тута холку сотрешь яруги энти пахать.

– Эх, Ванькя... – хмуро вздыхает Баранчик. – Он дело говорить...

 

На мостках стирка, бабы стучат вальками. На берегу сидит старуха Бзыря, мусолит черный сухарь в беззубых деснах. Баба по прозвищу Трынка спускается к мосткам.

– Здорово ночевали, деушки. А я, вишь, как припозднилася со скотиной...

Они расступились, давая ей место. Домашка Слизниха при виде Трынки насупилась. Та опустилась на колени и стала вытаскивать белье из чугуна, в упор разглядывая Варвару.

– Чтой-то ты тихая нонче, – сказала Крячиха. – Али с похмелья?

– Мужик, леший, косой порезался, а пока я с им валандалася, козел все бураки помял...

Трынка все смотрела на Варвару.

– А на погляд ничего не видать. Девка и девка. Правду, што ль, гутарють, Ванькя с тобой не живеть?

Она спрашивала с беззлобным любопытством, и Варвара, не зная, что сказать, опустив голову, стучала вальком. Клашка засмеялась:

– Мужик не гораздый, так свекор-батюшка приголубить...

– Трофимыч-то? Ентот шустрый, только отвернися...

Варваре стало обидно за Баранчика.

– Папаша... – выдавила она. – Они справедливыя...

Бабы заржали.

– Уж наведался! – заливалась Клашка. – Баба Бзыря, скажи, а снохачи прежде были?

– А то!

– Али плохо? – ухмыльнулась Трынка. – Сперва свекор побалуеть, опосля мужик придеть, полировку дасть...

Домашка сердито плюнула.

– Тьфу, нечисть! Да я б ему всю рожу раскорябала, только б сунулся!

– Ты, Домашка, дюже гордая, – c невинным видом cказала Трынка. – А то бы приманула, уж отвалил бы Баранчик пятак за твои стропилы...

Бабы захохотали.

– Видал татарин во сне кисель, да ложки не было! – заливалась Трынка.

Домашка вскочила и спихнула ее в воду. Трынка вылезла, вцепилась в волосы Домашке. Началась драка. Бабы разнимали их, смеясь.

– Лягушка бесхвостая! Доска неструганая! Утоплю как кутенка!

Порядком помятая, Домашка, давясь слезами, схватила белье и ушла. Трынка отжала рубаху и, принявшись за стирку, опять пристала к Варваре:

– Неужли так целкой и ходишь? Ты ба к Чуманихе сходила...

– Ванькя-то с виду жеребец, – заметила Клашка.

– Он к Аниске ходил, она его не корила. Значить, справный, можеть по кобелиному делу займаться...

– А чего ж своих курей не топчеть?

Бзыря задумчиво сказала:

– А кто их, дьяволов, разбереть, какого им рожна надоть...

Варвара смеялась со всеми, радуясь, что от нее отстали.

Крячиха спросила:

– А ты слухала, как он ссыть? Неужли матеря не сказывала? Да у нас энто кажная девка знаеть! Мужик должон ссать, как конь, штоб кипела, горох с кусту сшибать должон. Тады он и табе нажарить не хуже жерябца. Ты послухай.

Вальки опять застучали.

– Ссыть он крепко, – робко сказала Варвара.

Бабы дружно покатились со смеху.

 

На дворе стояла лошадь, запряженная в телегу, тыквы навалены горой. Варвара с мытым бельем в пехтере зашла в калитку.

Ей послышались голоса в амбаре. Она хотела заглянуть туда, подошла, но, прислушавшись, застыла.

Оттуда доносился горячий шепот, возня и сдавленные стоны.

От летней кухни тянуло дымом, пыхтел котел, роняя пену. Варвара сняла его с огня и убежала в избу.

Стукнула дверь. Из сеней влетела Панька, разгоряченная и растрепанная.

– Ты пошто к печке совалася? Чего ты тама позабыла?

Варвара сделала вид, что роется в белье.

– Дак я...

– А энто што? Сам он туда прыгнул?

В руке у Паньки была дохлая мышь. Она схватила Варвару за волосы и стала таскать туда-сюда.

– Ты пошто мине мыша в котел поклала? Ах ты подколодница, анчутка белоглазая!

И сунула мышь ей за вырез рубахи. Варвара взвыла, как ужаленная, вырвалась и вытрясла мышь на пол.

– А я-то, дура, все не смекну! У мине молоко давеча вся скисла, заутре доенная! Принесла, поставила на одною минуточку…

Баранчик зашел в сени, черпнул воды и стал жадно пить. В его присутствии Варвара совсем потерялась, она боялась взглянуть в его сторону.

– За что же вы на мине напраслину говорите... – лепетала она.

Панька только рассвирепела.

– Вишь, тихоня! Люди-то недаром гутарють, что глаз у ей урочный...

– Закрой мельницу, – сказал Баранчик, переводя дух, и покосился на Варвару: – А ты чего терпишь, овца бесхвостая? Отбрехаться не умеешь?

 

В сарае для скотины Варвара убирала навоз.

– Чего там ишо? Обратно не поделили?

Иван пришел с поля.

– Подь сюды...

Она покорно подошла, стала перед ним. Он разжал кулак – на ладони у него лежали маленькие сережки.

Уронив вилы, она подняла на него растерянный взгляд. Обтерла руки, осторожно взяла сережку. Камешек блеснул розовым огнем.

В горнице умывался Егор. Заглядывая в зеркало из-за его спины, Варвара никак не могла попасть в дырку в мочке уха. Наконец попала, повела головой и, счастливая, повернулась к Ивану.

– Ой, Вань...

Феклуша с Панькой замолчали и тоже смотрели на Варвару.

– Небось, полтину отдал, не мене, – сказала Феклуша.

Баранчик, с сапогом и шилом в руке, глянул поверх очков:

– Ай с твово карману?

Варвара стала собирать на стол. Про сережки она не забывала, двигалась неторопливо, плавно.

У ворот кто-то кричал. Феклуша глянула в окно.

– Странница, што ль? Варькя, поди, вынеси хлебушка...

Варвара с краюхой хлеба в руках открыла калитку.

Евсевна с палочкой беспокойно оглядывалась на собак. Увидев Варвару, она вся расплылась счастливой улыбкой и шагнула на двор.

– Доча, дите моя... Эвон какая ты стала! А я, вишь, в Киев ходила, дай, думаю, кровиночку наведаю... Чего ты?

Варвара всхлипнула, и слезы ручьем полились по ее щекам.

– Маманечка родная...

Евсевна хотела обнять Варвару, но та рухнула на колени, обхватила юбку и ее босые ноги.

– Золотая вы моя! Заберите меня отседова! Христом Богом молю, нету моих силов!

На крик все семейство вышло на крыльцо, и Евсевна перепугалась еще больше.

– Да окстися, страм какой, люди глядять! Господь с тобой, Варюха!

– Зачем вы мине взамуж отдали! – вопила Варвара. – Али я вам постылая? Ножки ваши цаловать буду, христарадничать пойду, только заберитя!

С крыльца хмуро смотрели на них мужики.

 

У церкви топчется народ. Из толпы нарядных девок и баб доносятся взрывы смеха. Дёма Цыган развлекает их байками, скаля белые зубы, и то и дело косится на Варвару.

Она чувствует его взгляд и старается в ту сторону не смотреть.

Мужики потянулись к кабаку.

– А сам-то что ж? – спрашивает Феклушу Крячиха. – В городу застрял?

– Не поспел. Видать, не управился...

– В городу-то в соборе нонче сам преосвященный служить...

Подходит Панька, спускает Васятку, дает подзатыльник Тимохе, отряхивает его.

– В дерюге табе ходить! Домой ступайте...

Она спрашивает Феклушу:

– Вы на кладбище-то пойдете?

– Ишо вон святить не начинали, а дома-то делов...

– Без вас управим. Мы вона с Варькей...

Она подмигивает Варваре. Та с удивлением косится на Паньку.

– Ступайте, вон лучше с Крячихой, поплакайте да яблочков на могилки положьте...

Когда Крячиха отворачивается, Панька говорит Феклуше:

– Слыхали, чего бабы брешуть? Папаша, вроде, Сухалёв хутор купили... Энто где уваровского купца зарезали?

Феклуша в страхе крестится.

– Спаси Христос! Место клятое, кабы чего не вышло...

 

На углу Панька сворачивает в сторону от дома.

– Куды?

Она тянет Варвару за собой, смеется.

– Ах ты, тихоня белоглазая... Дёмка Цыган на угощенье звал.

– Да Иван узнаеть – убьеть!

– Невелик грех – в гости зашли, стакан вина выпили. Праздник же.

Панька, оглянувшись, зашептала со смехом:

– Влюбился в тебя Дёма, пристал, как смола, полтора рубля обещался дать... Мужики в трактире, все одно пьяные придуть. Он не обманеть, Дёма, он до баб лютый! Дурой-то не будь, сразу не ложися, сперва денежки.

– Пустите мене...

Панька разозлилась.

– Ишь, богачка какая! Авось не лужа, хватить и мужу! Поди их заработай, полтора-то цалковых!

Варвара вырвалась и побежала. Панька закричала ей вслед на всю улицу:

– Боисся, что люди порчу твою увидють?

Посереди двора в пыли на солнце храпел Баранчик в пиджаке и сапогах. Рядом с ним стояла нераспряженная лошадь с телегой.

Варвара стала тормошить Баранчика.

– Вставайте, батюшка, Яков Трофимыч, страмота! Люди скажуть, хозяин разлегся на дороге, как бродяга какой...

Он открыл глаза, приподнялся, он был пьян и мрачен.

– Пойдемте, батюшка, я вас на постелю отведу...

На кровати он тут же захрапел. Она стащила с него сапоги. Вдруг он сел, рванул ворот рубахи.

– А не хошь волку на холку? – Он показал кукиш. – Баранчик-то ишо сам кому хошь рога сломить...

– Да ляжьте вы, чего вам млеется! Где же вы так нахлесталися?

Мутный взгляд его немного прояснился. Он поглядел по сторонам и стал вставать.

– Вина дай.

– Може, вам закуски какой раскинуть, с дороги-то? У меня уха доспемши...

– Можно, раскинь...

Варвара принесла огурцов, хлеба, достала бутылку из буфета. Он налил водки, выпил. Съел ложку ухи и отодвинул миску.

– Своди меня на сенник, дух тута тяжелый, – он глянул на Варвару и мрачно засмеялся: – Я нонче такой кус откусил, дай боже проглотить...

В сарае он повалился в сено. Варвара принесла квасу, Баранчик жадно вытянул целый ковш. За распахнутой створкой был виден дед, сидевший на телеге.

– Иде все?

– Тетенька на кладбище собралися, мужики в трахтере, а Панькя...

– Ну, поцалуй меня ради праздника и ступай.

Варвара замялась.

– Ну?

Она опустилась на колени и чмокнула его в щеку.

– Кто ж так цалует? Ты как полагается, по-нашему, по-русски. – Он ухмыльнулся: – Не чужия мы.

– Да будеть вам...

Варвара робко потянулась к его щеке.

Он с силой дернул ее за плечи, она потеряла равновесие и упала на него. Он стал целовать ее в губы. Варвара рвалась, но Баранчик ловко перевернул ее на спину и навалился сверху.

– Папаша, окститеся, пуститя! Дедушка глядять!

Она закричала, чувствуя, что он задирает ей ноги, он накрыл ей рот огромной ладонью, а другой стаскивал свои портки. На мгновенье он приподнялся, рука его ослабла, и Варвара ударила его ногой в грудь. Он повалился на спину, стукнулся о камень и стал оседать.

Варвара вскочила, одергивая юбку.

– Батюшка, вы чего? Яков Трофимыч?

Она боязливо дотронулась до его плеча, встряхнула. Шея его дернулась, как у куклы. Варвара приподняла ему голову. Темная струйка вытекла из уха. Небольшая вмятина пониже затылка сочилась розовой кровью.

Дед на телеге сопел, пытаясь ухватить грушу деснами.

– Дедуня, ты же видал, видал?

Она рванула рубаху на груди и зашлась в крике.

 

По улице, обгоняя друг друга, бегут Иван с Егором. Крячиха, беспрерывно говоря, старается не отставать.

Толпа у ворот расступается, пропуская их в ограду.

Баранчик лежал на том же месте под навесом сарая, прикрытый попоной.

Панька, простоволосая, стояла над ним на коленях, царапала себе лицо, и слезы ручьем текли у нее из глаз.

– И-и-и, на кого же ты сыночков своих бросил, детушек горемычных! – взвыла она, увидав Ивана. – Закрыл свои ясны глазыньки, батюшка наш родный!

Иван приподнял попону, Панька, продолжая рыдать, схватила его за руку.

– Не трожь...

Под попоной Баранчик так и лежал со спущенными портками.

Посреди двора валялась, рыдая, Варвара. Феклуша била ее черенком метлы. Двор был полон народу.

– Кормилец ты наш! – кричала Панька.

В руках у Егора появились вожжи, он стал ими охаживать Варвару.

Иван поднялся, подошел к Егору.

– Не трожь.

Егор обернул разгоряченное, красное лицо.

– Змею в дом привел! Убивица!

И поддал ногой Варваре.

Получив удар в зубы, он упал. Над ним стоял Иван с топором. Егор испугался.

– Свою учи, – сказал Иван. – Энто моя баба.

На дворе стало тихо. Он подошел к Варваре. Она заслонилась локтем, пряча лицо.

– Ступай в дом, – сказал Иван.

Она стала подниматься.

Так он и шел за ней с топором в руке.

 

Кладбище на взгорке. Отец Еремей кончает молитву, кропит усопшего.

Феклушу подводят прощаться. Она валится на гроб, раскинув руки.

– И-и-и! Крови-и-инушка, братец наш родны-ый!

Подходит Егор. Вид у него растерянный, заметно, что он выпимши. Он боязливо целует покойника в лоб, мнется и говорит:

– Дуб рухнул, дуб...

Панька, опередив Ивана, вырывается из рук баб и кидается к гробу. Она покрывает поцелуями руки Баранчика, лоб, губы.

– Соколик ты наш! Свет ты мой яснай! Али мы табе не холили, не привечали!

Иван с каменным лицом стоит над бьющейся Панькой. Ее оттаскивают.

Иван склоняется над лицом покойника, смотрит. И вдруг, стиснув зубы, прячет лицо у него на груди. Подходит Варвара. Платок закрывает ей лицо. Она нагибается, целует руку покойника, не поднимая глаз. Гроб заколачивают, берут на полотенца, опускают. Поют «Со святыми упокой». Комья земли стучат о крышку.

Домашка с презрением говорит Варваре:

– Хоть бы повыла для прилику. Сноха ты али кто?

Варвара поворачивает голову. Домашка невольно отпрянула – такая ненависть на Варварином черном лице с разбитыми губами.

 

В избе сумеречно, света не зажигают. Дьякон Левонтий, перегибаясь через стол, тянет рюмку к Егору.

– Ты-то, Егор Яковлич, супротив покойника пожижей будешь, – говорит один из стариков. – Как ершик против щуки...

Егор ухмыляется.

– Конешно, воли-то не давали, все сами. Чуть не по-ихнему, сейчас в рожу заехать... А коли бы я захотел, давно бы на своей усадьбе сидел. Уважь, говорит, старый я, сынок, имей жалость... Как не уважить?

– Ты слухай, Ванькя, слухай, чего старшой гутарить. Он табе таперя на место отца, и ты должон ему виноватиться...

Иван смотрит в окно. Полощутся тополя на ветру.

Феклуша сидит со стариками.

– Кваску бы, хозяюшка...

– Здеся таперя хозяйка молодая, моя места таперя за печкей...

Панька, раскрасневшаяся, снует у столов.

– И, тетенька, грех вам гутарить, кому же кусок послаже да угол потеплей!

Феклуша довольна, но, не утерпев, указывает:

– А Мартынке кутьи не досталося...

– ...Врагу не сдаетца наш гордый Варях... – затягивает мужик.

Ему напоминают:

– Не на свадьбе гуляешь.

Он соглашается:

– И впрямь...

 

Двор опустел. Феклуша закрывает ставни.

Иван сидит на камне под навесом сарая. Подходит Егор, закуривает.

– Вот она как жисть-то повернулася, – вздыхает он. – Сироты мы с тобой, братка...

– Делиться будем, Егорша, – угрюмо говорит Иван.

– Энто ты из башки выбрось. Ни полушки не дам.

– Не дашь – силком заставют. Мир поделить.

– Насупротив братана иттить? Забыл, чего тятя наказывали? Ишо могилку-то только зарыли...

Феклуша у крыльца прислушивается к разговору мужиков, но подойти не решается.

– Как привел свою анчутку, все наперекосяк завалилася, – бормочет Егор. – Кабы не она, и папаня живые были...

Иван молчит. Егор вдруг всхлипывает, хватает его за рубаху:

– На кого бросить хошь, Ванькя? Они же мине заедять!

Иван стряхивает его руки.

– Завтре к сотскому. И конец разговору.

 

К воротам хутора подъезжает телега, груженная всяким скарбом – соха, борона, сундуки, табуретки. Иван ведет лошадь в поводу. Впереди бежит пес, следом бредет корова, привязанная к задку телеги.

Варвара отворяет покосившиеся створки ворот. Они заходят на двор.

Рига с током заросла крапивой. Позади колодца виднеется соломенная крыша огромного шалаша. За оградой тянется до самого горизонта бурое поле.

– Одни облоги, – хмурится Иван. – И впрямь холку порвешь буераки энти пахать…

По стертым ступенькам они спускаются в землянку.

Иван стукнулся головой о бревенчатый накат низкого потолка. Длинная горница теряется в полутьме, свет падает из узкого оконца под крышей.

Варвара косится на грязный земляной пол, трогает трещины рассевшейся, давно не беленой печи. По стене тянутся нары человек на двадцать. Там и сям валяется тряпье, чугуны, поломанные ульи.

– У его тута шашнадцать душ зимовало, у Сухалёва, – говорит Иван, принюхиваясь: – А дух стылый, нежилой…

– Зато сами себе хозяева, – бормочет Варвара.

 

Иван идет за сохой по целине.

Моросит дождик, листва берез на краю поля золотится. Тлеет костер, ворохом навалены корчеванные кусты, ветер гоняет клочья дыма.

Иван останавливает лошадь, садится на корточки, подкапывает камень.

Подходит Варвара. Вдвоем они тащат камень на край поля, где высится горка из сложенных камней.

 

Стукает дверь, Варвара, схватив лампу, спешит в сени.

– Иде ты запропамши? Ой, мамыньки, как есть – водяной!

Иван, насквозь промокший, стягивает рубаху. Под ним лужа.

– Как раз горяченького похлебать да на печку, – она торопится, тащит утирку и сухую одёжу. – Скидавай всё, глянь, текёть, как с утопленника…

Она хлопочет у стола, достает с загнетки дымящийся горшок, отрезает краюху хлеба.

– Хлебы маненько подгоремши. Печка c норовом, ишо не приловчилася. А тяпло держить, не зазябнем …

Горница прибрана – печь блестит свежей побелкой, огонек лампадки мерцает под иконой в красном углу. Иван садится за стол.

– Вина нету?

Варвара виновато разводит руками:

– Откуль ему взяться?

Она стоит, смотрит, как он ест.

– Тута полку ишо б одну али пару, приколотишь? А то чугунчики на земле, неладно… Глянь, чего нашла…

Она принесла и положила перед ним ходики с потемневшим циферблатом.

– Карасином помыла, кажись, они целые. Поглядишь? Гирьки в сарае валялися. Вот тута и повесить. Мы сидим, а они себе стук-стук, то-то важно будеть…

Иван молча хлебает щи.

Под утро приснился Варваре сон.

Как будто догорают дрова в печи, пробежит пламя и спадет, угли мерцают. А сама печка вроде как не в избе стоит – не то в поле, не то на опушке.

И вдруг хлынула вода из печи и хлещет потоком, заливая все вокруг…

С перепугу Варвара проснулась и села на полатях.

В окошко под крышей пробивается рассвет. Ходики тикают на стене. Никого нет.

 

Варвара тащит в сарай котел с горячим варевом. Свиньи, толкаясь, спешат к корыту.

Она садится к корове, оглаживает вымя. На дворе стукает калитка. Слышны неверные шаги, громко хлопает дверь землянки. Варвара доит.

 

Иван, босой, стоит у стола, пьет квас. Лезет на полати, лежит, уставясь в закопченные бревна потолка.

– А другие-то бабы ничаво, дюже довольные, – бормочет он. – Порча-то, видать, в табе сидить.

Не поднимая головы, Варвара разливает молоко по горшкам.

 

Варвара идет через просторный господский сад.

В аллее работают мужики, забивают ящики, грузят на телеги. Ползет воз с горой антоновских яблок. Девки, перекликаясь звонкими голосами, сгребают и жгут листву.

Тропинка выводит Варвару на лесную дорогу.

Из-за темных елей виднеется покосившаяся замшелая банька.

Свет едва сочится в маленькое оконце. Не найдя иконы, Варвара перекрестилась на угол.

– Чего кстишься? Тута не церква... – сказал кто-то рядом.

Тряпье на полке зашевелилось, показалась косматая голова Чуманихи.

– На лавку положь, чего принясла...

Варвара послушно выложила яйца, хлеб, курицу, бутылку. Чуманиха слезла с полка, добыла уголек из печи, зажгла глиняную трубку.

– Ты ишо со двора не ступила, я уж чуяла. Давно тебе дожидаюся...

Порывшись в торбе, Чуманиха достает пучок сухой травы.

– Заваришь в горшок, да двенадцать дён мужика поить. В похлебку али в квас, он не почуеть...

Кряхтя, Чуманиха вытянула из-под лавки склянку, налила в нее воды.

– Одежу прихватила мужикову?

Она взяла протянутую рубаху, осыпала золой, щепоть белого порошка бросила в склянку. Приложилась к бутылке, покурила, напустила дыму, стала раскачиваться и негромко бормотать.

Над склянкой закурился пар.

– ...Стану не благословяся, пойду не перекрестяся, с избы не дверьми, со двора не воротами, во чистом поле стоить бес Сава, бес Колдун, бес Асаул, послужите мине, беси, как вы Ироду-царю служили, летите на Окиян-море, на пуповине морской лежить Латырь-камень, на тем Латыре камени стоит дуб булатной, и ветвие, и корень булатной...

Она раскачивалась все сильней, корчилась, как от судороги, взмахивала руками.

– Плюй, плюй! – вскрикнула Чуманиха.

Варвара послушно плевала.

– ...И как тот дуб булатной, столь бы крепко и яро ставали у раба божия Ивана семьдесят семь жил и семьдесят семь суставов, и одна жила становая и любовная кость, и стоял бы на женскую похоть, на полую место, на молоду молодицу, на красну дявицу, и стоял бы не погнулси, не ворохнулси, не пошаталси...

Цепенея от страха, Варвара увидела, что вода в склянке закипает...

 

Сад опустел, утонул в тумане.

У костра работники ели кулеш, да нажаривала гармошка. Мужик у телеги окликнул Варвару.

– Ты, што ль, Варькя? – он засмеялся, и Варвара узнала Гришку. – Ай к Чуманихе собралася?

Варвара смутилась.

– Прогнал табе Егор?

– Да провались он… Такой скучный, тридцать копеек зажилил. Все ему не по нутре, в кажную кормушку сунется…

От костра поднялся и подошел рыжий парень с ямочками на румяных щеках.

– Бабочка какая из себе славная! Зови, Гриша, до нашего салашу. Меня Митряем кличуть…

– Мне домой надоть…

– Ей на Сухалёв хутор, – пояснил Гришка. – С нашей деревни…

– А мы вас довезем, – ласково улыбался рыжий. – На конной тяге-то способней, чем ножки труждать. Захар, а Захар, доставим бабочку?

– Баловство одна, – отозвались от костра. – Небось не твоя лошадь.

– Доставим, не сумлевайтеся, энто он заробемши, для грубости только. Увидал бабенку пригожую…

Варвара засмеялась.

– Поехали с нами, – поддержал Гришка. – Закусим маненько да тронем…

У костра мужик с гармошкой самозабвенно заливался:

– ...Уж вы слуги мои, слуги,

Слуги верныя мои,

Вы найдитя привядитя

Ванькю-ключника ко мне...

Грубо накрашенная девка рядом с ним проснулась и потягивалась. Митряй разлил водку, протянул Варваре. Она отказалась.

– Беспременно выпить полагается, – прерывая музыку, сказал гармонист. – А то путя не будя. Захарка имянинник, андела его.

Именинник с ленивой ухмылкой разглядывал Варвару.

– Мине в отделку гулять положено, а я тута с вами, мошенниками, колупаюся...

– Сёдни пророка Захарии и праведной Елисаветы… – подхватил Митряй. – Уважить надоть, чарочку во здравие, не то он дюже обидится, Захар…

– Так и быть…– она засмеялась и взяла стакан. – Проздравляем.

– Оказала! – обрадовался рыжий Митряй. – А вона закусить рыбки али жамочки мятной…

Все выпили, выпила и девка. Гришка закурил, глаза у него сразу стали пьяными.

– Эх, мы с Варькей… Варюха у нас баба не то што… она себе в аккурат соблюдаеть. Другая в рванье по двору гуляеть, помои под крыльцо сольёть, а Варюха ни-ни…

– Оно и видать, по полёту, – согласился Митряй, вздыхая. – Я на здешний народ прямо удивляюся. Оченно публика ломовая. У нас в Яльце, к примеру, ежли баба надлежащая, ей завсегда обхождение будеть…

– Надлежащая… Ой, не могу! – девка покатилась со смеху.

– У, сычужники! – крикнул гармонист и, кривляясь, передразнил: – У нас в Яльце, на сосне реце курица утенка высидела!

Гришка подмигнул Варваре:

– Бедовыя – страсть!

Она засмеялась, но смолкла под тяжелым взглядом Захара.

– Ишь, смеется-то как, зубья блескучие, – сказал он. – Не хуже щуки...

Она поднялась, подхватила корзинку.

– Пойду я.

– А я тебе не пустю, – Захар ухмыльнулся.

Митряй схватил ее за руку:

– Куды загорелася? Сейчас поедем.

– Ну и не балуй, коли пьянай... – она вырвалась и пошла.

Захар бегом догнал Варвару, схватил за плечи. Она ударила его и бросилась бежать, но, споткнувшись о подставленную ногу Митряя, упала. Оба навалились на нее.

– Тихо, ягодка, не щекотайся...

Они ловко задрали ей юбку на голову, скрутили руки. Загудела брошенная гармошка. Девка кричала:

– Ты-то куда, чорт лохматый? Ах, обормоты, страмники, пропасти на вас нету!

Варвара брыкалась, кричала, укусила чью-то руку, потом перестала биться, выла, пока ей не затолкали в рот юбку.

Она слышала пьяный крик Гришки:

– А я, што ли, не человек в таком разе?..

Ее бросили. Она слышала, как они торопливо покидали что-то на телегу, нахлестывали лошадь.

Стоя на четвереньках, перебирая пальцами, Варвара сумела стащить юбку через голову.

Вокруг никого не было. Туман стал еще гуще, дымился наспех разбросанный костер.

Зубами она ослабила узел на ремешке, которым были стянуты ее запястья. Вытащила руку, отшвырнула ремень. Ее вырвало. Она вытерлась листьями, пугливо оглядываясь, натянула юбку, нашарила свой узелок.

Высыпала на землю траву, которую дала Чуманиха.

 

В бане Варвара хлещется веником.

Взяла ковш, поддала. Раскаленные камни шипят, пар белыми клубами поднимается к черному от сажи потолку. Она берет веник, без устали охаживает себя по бокам, по ногам.

Дверь распахивается, на пороге стоит Иван, взмыленный, в потеках грязи.

Они смотрят друг на друга, оба тяжело дышат.

Он зажмуривается, мотает головой. И, вскрикнув, бьет ее в лицо. Варвара падает. Он бьет ее ногами. Она прячет лицо.

Он стоит над ней. Вдруг опускается, лихорадочно рвет с себя портки. Набрасывается на нее, целует, сжимает.

Варвара лежит как колода, тупо глядя в стену.

1914

На краю поля Варвара горбушей окашивает холмик в тени. Девочка играет с тряпичной куклой. Издалека доносится нестройное пение.

Девочка поднимает голову, прислушивается, ищет взглядом Варвару. Та прячется в траву.

– Мамка! Иде ты?

Девочка идет, встревоженно оглядываясь, собираясь заплакать. Варвара хватает ее, подбрасывает, делает вид, что хочет ее съесть.

– Спужалась, Палашка? Кровиночка, красавица мамкина! Золотце мое ненаглядное!..

Девочка тычет пальцем.

– Тама... Поють...

– Молются, – объясняет Варвара. – Вишь, сухмень какая. Боженьку просють, чтоб дождичка послал...

Пятеро мужиков, обливаясь потом, несут огромную икону Казанской. За ними тащится толпа баб и старух с хоругвями, с иконами, с малыми детьми на руках.

Варвара опускается на колени, припадает лбом к земле. Делает знак Палашке, та послушно крестится.

Дьякон Левонтий выводит:

– ...Прозябай траву скотам и злак на службу человеком, спаси человека со скоты, тебе молящаяся...

Бабы впереди оглядываются на Варвару. Она берет на руки дочку, дергает платок на лоб. Крячиха с иконой отходит в сторону. Дождавшись, когда Варвара поравнялась с ней, она пошла рядом.

– Слышь, касатка, – негромко говорит она, – Шла бы ты от греха, бабы серчають. Я-то ничаво, а они гутарють, чтоб уходила...

Оборачивается идущая впереди Трынка:

– Ступай добром, не то как бы хужей не повернулося!

Поднимается гвалт, бабы окружают Варвару, кричат:

– У ей глаз сглазной, весь молебен, може, псу под хвост...

– Иди, анчутка, и выблядку свою забери!

– Дите не трожь! – вскрикивает Варвара.

– Варвары, язычники, Иродово семя! – плачущим голосом кричит священник. – Грех на грехе! Да рази можно с вами Господу молиться!

Все крестятся, успокаивают отца Еремея.

– Бабы, известное дело... давай дале, отец.

– Не серчай, батюшка. Уж ты давай с Богом, а с нечистым-то мы сами... В чужой огород не лезь.

– Ну, будя, ишо иттить и иттить... – недовольно говорит дьякон Левонтий.

И, откашлявшись, запускает басом:

– ...Ныне же и нас, яко в пещи огненной горящих сушею, дождем прохлади, владычице...

Шествие движется дальше.

Варвара приводит в порядок растрепанные волосы, перевязывает платок. Девочка плачет.

– А чего дома припасёно для Палашки... – говорит Варвара.

Девочка поднимает глаза, слезы высыхают.

– Кисилькю? – хитро спрашивает она.

Рядом с землянкой белеет ошкуренными бревнами новая изба без крыши. Иван сидит верхом на бревне, тюкает топором. Подбегает девочка.

– Тятькя! Батюшка приехали!

Варвара, кланяясь, встречает попа у ворот. Пес лает, рвется с цепи.

– Ишь, злющий какой! Лошадку покорми, набегался за день...

– Може, сами закусите сперва?

– Сперва дело...

Он разворачивает на лавке узел, достает крест, требник, облачается. Девочка позванивает цепочкой кадила.

– Не трожь, не трожь, грех это... – с раздражением останавливает он Палашку. – Ишь, девку-то набаловали. Угольку принеси-ка...

Увидев избу, священник озадаченно говорит:

– Она же не покрытая. Куды ж ее святить? Крышу-то постелишь – тогда уж....

– Хотел к Петровкам покончить, – хмуро объясняет Иван. – А лето вишь какая бестолковая. Из долгу, обратно, не вылезти. Покамест ей так и стоять без головы... Посвятил бы ты лучше. Мало что, случай какой...

Взгляд отца Еремея проясняется.

– Понял тебя. Верная твоя думка. Без молитвы-то и кусок мимо уст пронесешь... Сперва, значить, на основание дому, а уж как покроешь – полный чин, как положено...

Они поднимаются на крыльцо избы. Священник кадит на все стороны, осеняет крестом.

– Станем добре, станем со страхом Божьим...

Хозяева крестятся, кланяются.

– ...Призри на раба твоего Ивана, изволившего в державе крепости твоея воздвигнути дом в жилище, утверди его на твердом камени, его же ни ветр, ни вода, ни ино что повредити возможет...

 

В сумерках они пьют за дощатым столом под яблоней. Варвара тащит скворчащую сковородку картошки с салом.

– Хочешь послушать совет добрый? – говорит священник. – Ступай к братцу, мирись, падай в ножки. А то бросай все и уезжай.

– Куды энто?

– Подавайся в Кирсанов али в Рассказово. Продай хутор. Все продай. Тута не ждать тебе добра. Уж я их до корешков знаю... А особливо бабы. Энти жалости не ведают...

Варвара стоит поодаль, слушает.

– И чем ты им не угодила? Почто они тебя анчуткой кличут? – отец Еремей сокрушенно качает головой, глядя на нее. – Сходить тебе надо в Задонск али в Дивеево. Свечку угоднику поставить, об умягчении злых сердец помолиться... Да о своих грехах поплакать…

– Убираться на носу, а она по угодникам пойдеть...

– Пущай после сходит, не в том дело.

Они чокаются.

– Выходить, мало что с деревни ушел, сижу тута, как медведь на берлоге. Совсем хотять выжить, вчистую...

– Егор-то, вишь, все думали, лапоть и есть лапоть. А он-то поумней нашего вышел. Хозяин ишо покрутей покойного Яков Трофимыча. Вся деревня у его вот где. Я и то ему должен... Одна тебе дорога.

– Не бывать энтому никак.

Они молчат. Стемнело. Девочка задремала в траве.

– А хорошо тута... С такой землей и маешься? Отец бы тута таких делов наворочал...

Иван угрюмо усмехается.

– Не дается в руки-то... По первому году ячмени посеял, уродила. А цана до самого низу дошла и до самого Рождества стояла... Прошлый год, сам знаешь, градом все повыбила, а нонче...

Он только рукой махнул.

– Да, брат, судьбу-то не переломишь...

 

Варвара подкладывает в кормушку лошади свежего сена. Запирает конюшню на замок, спускает пса, он уносится в темноту.

На самом верху избы фонарь освещает бревно и руки Ивана с топором.

– Долго полуночничать собрался? Уж светать скоро...

Собравшись с духом, Варвара говорит:

– Може, впрямь уехать?

– А вот энто видала?

Иван делает грубый жест.

– Сколь сюды поту влито, вколочено, а теперя все энто куму? Ишо поглянем, на чию сторону пересилить...

 

После воскресной обедни из церкви выходит народ. Феклуша подает нищим. К Егору подходят здороваться солидные мужики. Несмотря на жару, на нем суконная поддевка, сапоги с галошами. Нарядная Панька держит грудного малыша.

Из дверей появляются Иван и Варвара c Палашкой на руках. Разговор смолкает, люди расступаются.

– Дюже ты загордился, Иван Яковлич, – громко, с вызовом говорит Феклуша. – Братца бы старшого с праздником проздравил, не чужия…

Варвара невольно спотыкается, но, поймав настороженный взгляд Ивана, торопится дальше. Он отвязывает лошадь, Варвара с девочкой садятся.

Мужики видят, как Иван, пошарив в сене, вынимает двустволку. Он переламывает стволы, неторопливо осматривает и, взведя курки, прячет ружье на место. Телега катит через площадь.

 

По степной дороге Варвара идет в толпе богомольцев. Палашка дремлет в пехтере у нее за спиной.

На обочине девка плачет над лежащим стариком, кричит, трясет его немилосердно, брызгает на него водой. Прохожие останавливаются, кладут копеечки подле лежащего.

– В холодок его надо, в холодок!

Странник с голой, как шар, головой рассуждает:

– Пострадать-то первейшая дело, пользительно. Брюхо-то, она к земле тянеть, а боль душу легчить...

– Вона в переду бабоньку облегчили уж, – лениво замечает приземистый мужик Арсюшка. – Бусы агатовые прям с шеи сняли...

Рядом шагает его спутник Александр, безбородый, с женственным нежным лицом, длинноволосый, как поп.

Раздается рев. Старик, в дерюге на голом черном теле, весь обмотанный цепями, плюется, грозит палкой.

– Хвостатые, хвосты-то мельтешать! Восплачете, да поздно! Не угрызешь, не отмоешь... У, двоеверы, сучья порода! Поволокуть крючья железныя! В смоле кипеть, а зябко!

Бабы охают, крестятся.

 

– И каких только страстей на нашу головушку...

– Энто Андрюша Сенгилеевский, – объясняют в толпе. – Ужасть какой святой жисти человек. Вериги тридцать лет таскает чугунные на голой шкуре, гноем умывается...

Парамоновна, огромная толстая тетка, идет с молоденькой бабой Нюркой.

– Была девка как девка, а теперя кликать стала, – кивая на молодуху, рассказывает она Варваре: – В храме ореть как ошпаренная, пеной брыжжеть. Мужиков покусала, пятеро удержать не могли...

Нюрка, услышав, что говорят о ней, улыбается робкой дурацкой улыбкой.

– Дочкя, что ль? – спрашивает странник.

– Крестница.

– По грехам, стал быть, дается. Грешать – не думають, а опосля вон...

– Брехать – не пахать, – сердится Парамоновна. – нашел грешницу. Мужик у ей такой душегуб. Как нарежется – и давай ее утюжить чем ни попадя. Трясовица ее бьеть, огнеястра называется.

– Господь терпить долго, да бьеть больно.

– Господь у тебя какой-то жидовский, – с улыбкой говорит безбородый Александр.

– Сам жид, – не раздумывая, отвечает странник.

– Прям не Господь, а Иван Грознай. Застращал бабенку, осудил ни за что.

– А вот как батюшка родный: крепче сечеть – крепче любишь. Баба, она и есть сосуд гряха.

– Пущай сосуд, а все к Богу ближей тебе.

– Энто каким же местом, прости Господи?

– А хоть и брюхом. Жизню Господь даеть, а носить ее кто? Баба.

Странник плюет и отходит в сторону, крестясь, пропускает идущих.

– Энто и свинья нечистая поросятов носить. Суесловы треклятые, спаси Христос...

Бабы заспорили.

– Человек-то, видать, строгий, ретивой. Обиделся, вишь...

– Со свиньей-то тоже ровнять негоже.

Александр угрюмо улыбается.

– Вера-то не одним страхом стоить, – говорит он упрямо. – Христос без света – рази Христос?

Парамоновна неодобрительно косится на него.

– Тебя как величають, матка?

– Я дявица, а не матка табе. Звать Анна Парамоновна.

– Поём-то как, Парамоновна? – говорит Александр. – Свет твой присносущий, светодавче... А на фавор-горе как он им показался, апостолам?

Парамоновна растерянно оглядывается. Все слушают Александра. Варвара уставилась на него – он вдруг подмигнул ей.

– Лице его просияло, аки солнце, одежды же убелилися, аки свет... вот он, Исус. Я есмь пастырь добрый... Ай вру?

Бабы вздыхают.

– А звать тебя как, касатик?

– Лександрой крестили.

Парамоновна шепчет Варваре:

– Должно, батюшка, а скрылся, чтоб не донимали...

Дорога вползает в березовый лесок. Все пыхтят, утирают пот, радуются тени.

– Смерть как пить хотца...

– Ужо завтре опосля обедни вдосталь напьемся.

– У Алпатова в трактире блинцы с яичком разговенные – язык проглотишь...

– Да белужины под хреном, – мечтательно вздыхает Парамоновна. – Да чайкю...

– Да мужичкю... – лениво добавляет Арсюшка.

– Вот дурак-то, прости господи! Сказала ж – дявица я.

– Эвто поправим – мигнуть не успеешь, вона в холодок...

Парамоновна пошла пятнами.

– Кабацкие ваши рожи! Кобели бесстыжия! Вот Бог-то наказал – и борода не растеть, морда голая, как у бабы. Глядеть тошно!

– Твоя правда, не взошла у его борода. Зато огурец уродил! Иди, подержися...

Старухи хохочут. Александр ухмыляется:

– Загадку отгадай, Парамоновна. Сверху дыра, снизу дыра, посередке огонь да вода.

– Пьяницы проклятые! Пакостник, паскудник, глаза твои накройся!

– Да энто не ты, толстомясая, энто самовар...

Лесок обрывается, открывая даль. Дорога уходит под изволок к реке.

На горизонте поблескивают золотые купола. Сколько хватает глазу, по обоим берегам, по буеракам спешат к монастырю люди.

В наступившей тишине неожиданно раздается тонкий голос Александра:

– Да испра-а-авится мо-о-литва моя...

Другие подхватывают:

– Я-а-ко кадило пред тобо-о-ю...

Снизу, с берега, отвечают еще голоса. Молитва плывет над долиной.

Парамоновна качает головой, кивая на Александра:

– И попустил же Господь... бродяга голохвостый, а поеть – чистый херувим!

 

По берегу дымят костры богомольцев, расположившихся на ночлег.

Парамоновна ужинает хлебом и луком и рассказывает:

– ...Таперя повезла ее в Содомиху, к батюшке, за тридцать верст. Отец Силуян, дюже хорошо отчитываеть... Семь евангелиев по семь раз он над ей читал. Стихла, вроде. Дак мужик ейный, Пётра, такой озорник, чурбак с крыши ей на башку сбросил, она брюхатая была. И пошла-поехала, мальчонку мертвенького принесла...

Нюрка безучастно жует краюху хлеба, глядя за реку. Солнце садится в облака.

– Поучить-то некому, что ль? – зевая, говорит Арсюшка. – Ему бы оглоблей-то по зубам, небось притих бы.

– Завтре у плащаницы помолимся, авось прошибеть ее, обратно в образ придеть...

Александр угрюмо смотрит на Варвару.

– А ты чо молчишь, голубица? Дома-то, небось, тоже не мед? Ай мужик не дерется?

Варвара презрительно дернула плечом, укрыла Палашку.

– И отродясь пальцем не тронул. У нас дом большой, справный. У нас энтого не заведено.

– Молоканы, что ль?

– Православныя. Цветов пропасть, и лазоревые, и мальвы. Тута этак качели... Мы с Панькей, энто сноха старшая, сидим, арбузы трескаем. А то подсолнухи.

– На качелях? – удивляется Парамоновна.

– А свекор сам, Яков Трофимыч, батюшка, все лаской, все добром, гостинец завсегда привезеть...

– Ишь, забаловали тебя, – вздыхает Парамоновна. – Слышь, Нюрка, как люди-то живуть!

Варвара скромно опускает глаза.

– Чего ж и не пожить-то всласть, коли можно...

– Ой, брешешь! – говорит Александр. – Побожись!

У ближнего костра все затихли – поет горбун нищий:

– ...Ой, да обложили окаянные татарове

Да своей поганой силищей,

Обложили они славен Китеж-град

Да во светлый час, во заутренний...

Подходят еще слушатели, складывают копеечки в шапку. Горбун разливается, вскрикивает:

– ...И сказал господь Саваоф

Свет архангеле Михайле:

А поди-ка ты, Михайло,

Сотряхни землю под Китежом,

Погрузи Китеж во озеро.

Ин пущай там люди молются,

Без отдыха да без устали

От заутрени до всенощной...

Привстав на костыле, горбун зазывно кричит:

– Драгоценныя братия и сестры! Вы подайтя не нам на прошения, а своей души во спасения! Подайтя ни другу, ни брату, подайтя самому Господу святу!

 

У костра течет разговор:

– ...Сама-то не видала, брехать не стану, а слыхать сподобилась. К земле ухом ляжешь – колокола так и гудуть...

– В Макарьевском уезду, на Люнде-реке, во озере во Светлояре. Три дни ходу отсель...

– А ежели мырнуть, к примеру?

– Ишь, ловок! Мыряли табе поумней. А только ни един не всплымши...

– А почто же не видать его по сю пору, Китеж?

– По грехам по нашим. Вера наша самая правильная. Да нешто мы ее блюдем?

– Куды! Испоганили веру православную. Христа продали...

– Кто Расеей владает? Немцы да жиды...

– Ванькя-то русский больно прост. Сосуть нашу кровушку, известно...

– Царь-то будеть наш, православный, вроде...

– А кругом царя кто? Аблакаты-депутаты, жиды да татаре...

– А царица? Обратно немка...

Александр вскакивает.

– Да немцы-то откуль взялися? В книге-то про наши грехи сказано, про расейские. «Токмо о нас печалуют день и нощь, о отступлении нашем всего государьства московского яко антихрист царствует в нем и вся заповеди его скверныя и нечистыя...» А не знаешь, не бреши.

Баба колотит мальчишку, тот истошно ревет.

– Да провались ты, бесененок, послухать не даеть...

– Нешто можно дитю родную так лупцевать? – сердито говорит Александр. – Все татаре виноватые. Я вон у татарина на ссыпке служил – нация самая смирная, чистая, даром что нехристи. Али то немцы до полусмерти пьють, до смерти бьють?

– Табе и жиды, може, любы? – насупясь, спрашивает старик.

– Уж энти-то, по крайности, друг за дружку держатся. Да детишков своих не мордують вот этак по-нашему... Окаянней нас нету народа...

– Да что же это, братцы? – вскрикивает молодой мужик. – Не дам православных поганить!

Бабы осаживают его:

– Верно говорить-то... Проспися ступай!

Александр только покосился на кричавшего.

– Такой лютости, как у нашего брата, ни в какой земле не видать. И Китеж тот невидимый будя, покуда от зверьства своего не отступим, и даже тропы к ему не сыскать. О том в летопости сказано, а зашита та летопость в книгу голубиную, а книга та весом в полтора пуда, запирается винтами. А лежить та книга промеж Нижнего и Козмодемьянска, в горе зарытая...

 

Гаснут огоньки на берегу. Варвара лежит, обняв сопящую во сне дочку, глядя в небо.

Подходит Александр, валится на траву, встряхивает мокрой головой.

– Лихоманка его крутить... – ворчит Парамоновна. – Чего телепаешься туды-сюды, спать не даешь...

– Ужасно как выпить хочу. Хужей лихоманки...

– Возьми вон в корзинке, наливочка у меня с собой, разговенная... Охальник, а поешь больно пронимательно.

– Дотерплю... – вздыхает он. – Причаститься хочу завтре... А уж после, видно, запью.

Парамоновна укоризненно качает головой.

– Жидов-то зачем хвалил? Срам какой... Они же Христа нашего распяли.

– Дак он сам-то кто был, Исус? – сердито отвечает Александр. – А апостолы все двянадцать? А Богородица?

С перепугу Парамоновна садится, оглядываясь по сторонам, крестится.

– Да ты очумел! Ай он не русскай?

– Где оно все было-то? В какой такой стороне?

– У святом граде Ерусалиму, – с готовностью отвечает она.

– Тама жиды живуть, и царство у их жидовская.

– Богородица, что ли, жидовка? Энтого никак быть не можеть...

Не дождавшись ответа, она ложится, охает, переворачивается на другой бок.

– Ах, ты, Господи! – вздыхает она. – Я-то, дура, чаяла, что они его за нашу веру православную... А, выходить, свои своего да гвоздями! Ну, энто мы видали, энто по-нашему...

 

В полутьме храма слышен голос псаломщика, читающего часы. Время от времени его заглушает пение:

– ...Преподобный отче Серафиме, моли Бога о на-а-ас...

Толпа течет к возвышению, на котором стоит иеромонах возле серебряной раки с мощами угодника.

Палашка задыхается, плачет. Александр берет Палашку у Варвары, сажает на плечи.

По ступенькам поднимаются Парамоновна с Нюркой, встают на колени, прикладываются к раке. Иеромонах читает молитву.

– ...Угаси огневицу, укроти страсть и всякую немощь таящуюся, буди врач рабы твоея Анны, воздвигни ея от одра болезненна...

Он накрывает Нюрку воздухом, крестит.

Несут молодого парня с гноящимся лицом, с тяжелыми неподвижными ногами, поднимают его по ступенькам. Старуха мать колотится головой об раку.

– Помози, батюшка преподобный, надёжа наша!

Парня переворачивают, подносят лицом к раке, он прикладывается.

Варвара взбирается по ступенькам. Александр протягивает ей Палашку.

– Звать как?

– Палагией, отец...

Варвара, в слезах, припадает к раке.

 

В огромном переполненном соборе стоит туман от свечей и ладана, от человеческих испарений. Все пространство залито золотистым светом. Хор начинает «Херувимскую», по толпе пробегает вздох.

Варвара шепчет слова псалма, утирая слезы – никогда еще ей не приходилось видеть такое столпотворение народа, таких важных попов, такую красивую службу.

Выносят святые дары. Потир с вином несет древний белобородый архиерей.

– ...Великого господина нашего государя императора Николая Александровича всея России да помянет Господь во царствии своем...

 

Сзади в толпе раздается судорожный крик. Варвара оборачивается.

Нюрка, крестница Парамоновны, отбивается от мужиков, которые пытаются ее утихомирить. С перекошенным лицом она колотится в конвульсиях, кричит, лает. Рядом суетится Парамоновна.

Все покрывает бас дьякона:

– Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы...

 

В тени под липами Варвара с дочкой сидят на траве. На платке разложена нехитрая снедь. Вокруг неторопливо движется толпа.

– Господи, благодать-то какая! – вздыхает Варвара. – Сейчас кваску напьемся – и до дому, к тятьке. Кушай, ягодка, кушай на дорожку...

У трапезной послушник в белом подряснике торгует квасом.

– Налей, батюшка, на копеечку, – просит Варвара.

– Архиерейский квасок, на меду, – ласково говорит послушник. – Такого, как у нас, нигде не сыщете.

Варвара видит, как люди с разных концов устремились на площадь к собору. Странников как ветром сдуло с лужайки. Безногий нищий на тележке мчится, петляя между бегущими.

Из дверей собора выходят священники. Несут большую икону.

– Вишь, Палашка, – говорит Варвара. – Батюшка старшой вышел. Должно, крестный ход будя, поглядим...

– Война открылася, – объясняет послушник. – Государев манифест читают.

– Матерь Божия, спаси и сохрани! – крестится Варвара. – С туркой, что ли, война?

– С германцем.

 

Вся площадь запружена людьми. Толпа слушает в напряженном молчании. Всхлипывают бабы, крестятся старики.

На ступенях собора белобородый архиерей в очках читает манифест.

– ...В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага. С глубокою верою в правоту нашего дела и смиренным упованием на всемогущий промысел, мы молитвенно призываем на святую Русь и доблестные войска наши Божие благословение. Дан в Санкт-Петербурге в двадцатый день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, царствования же нашего двадцатое. Николай...

Архиерей дрожащей рукой снимает очки, лицо его залито слезами. Дьякон поднимает орарь, громовой голос летит над площадью:

– Спаси, Господи, люди твоя...

Толпа валится на колени.

– ...Победы над супротивныя даруя...

Появляется трехцветный флаг. Немолодой господин в пенсне взбегает по ступенькам, размахивая флагом перед толпой.

Как только смолкает молитва, раздаются крики:

– Бей немца!

– Да здравствует Россия!

– С нами Бог! За Русь святую!

– Государю императору ура!

«Ура» подхватывает вся площадь. Где-то запели гимн. Низкий голос дьякона вплетается в хор:

– ...Царь православный,

Сильный, державный,

Царствуй на страх врагам...

 

По дороге идет сильно поредевшая толпа богомольцев. Варвару обгоняет телега с мужиками. Один из них лежит, подпирая голову рукой. Варвара узнала Александра.

– Вишь, бабенка знакомая! – засмеялся Александр. – Все грехи отмолила? А я, вишь, пострадать хотел, святости набраться, ан не вышло, загулял я с ими, злодеями...

Варвара молча шагает за телегой.

– А пойду-ка я лучше на войну, – рассуждает Александр, ни к кому не обращаясь. – Може, и я на чего-нибудь сгожуся. Авось завалю германца, какой пожиже.

– Он тебе живо обротаеть...

– И на колбасу!

Мужики хохочут. Александр улыбается Варваре.

– Тоже не худо. Обратно сказать – кому я нужон? Невелик убыток... А тама я еще кренделей-то наваляю, пущай ружье дадуть.

Дорога раздваивается, телега сворачивает в одну сторону, Варвара – в другую. Александр спрыгивает на землю, подхватив котомку.

– Ну вас, ребяты, надоели! Чай-сахар!

И бегом догоняет Варвару.

– Ай не признала? А я вот он – человек Сашка, на ём сермяжка, на пузе мочало, не сказать сначала? С тобой пойду.

– Пьянай, что ль?

– Обязательно пьяный! В самый раз успел! Вина теперя не велено давать через энту войну, в кабаке свечами торговать будуть.

– Брешешь! – удивилась Варвара.

– Царь-то дюже хитрый. Немец-то пивом нальется, а мы насухую воевать будем. Тверезые мы куды свирепей...

Начинается дождь. Варвара вытаскивает девочку из пехтеря, берет на руки.

– Сейчас как вдарить! – озабоченно говорит Александр. – Дунем-ка прямоходом, версты на три ближе выйдеть...

Дождь льет как из ведра. Посадив на плечи Палашку, Александр бежит через поле и орет:

– Кому девчурку-снегурку, налетай – подешевела! Бежим до рынку, просим полтинку, кто дасть пятак, отдам за так!

 

В заброшенной риге Варвара с Палашкой сидят, зарывшись в солому, в уголке, куда не достает вода. Воротина валяется на земле, в зияющий проем далеко видно поле, буераки, ракиты у ручья, дрожащие под дождем.

Александр стоит на глиняном току под навесом, строгает палку.

Он заходит в ригу. На земле рядом с его котомкой стоит початая бутылка, разложены хлеб, груши, пучок луку.

С удивлением Варвара замечает, что по лицу его текут слезы.

– Ты чего? – с опаской спрашивает она.

Он отрывается от палки, застывает, глядя на дождь.

– Богородицу жалею... Вспомню, как она тама стоить у креста. А сыночка родимого стучать-приколачивають, железо ему в белые ножки загоняють... Ну, как же ей на энто глядеть! Она ж баба, хоть и Богородица...

Мерно шумит дождь, поле подернулось дымкой.

– В монастыре у нас, в Лебедяни, как зачнуть акафист «Всех скорбящих радосте», так слезми-то и обольюся. Слова-то какие жалостныя! «Странники и пришельцы все есмы на земли сей по глаголу апостолову: беды от врагов, беды от сродник, беды от лжебратии терпяще в лишениях многих и скорбех»...

Он улыбается виновато, утирая слезы.

– Чего ж ты так сокрушаешься? – растерянно говорит Варвара.

– Помру скоро. Знаменье была... Чухонец мертвый приходил...

– Отчего это?

– Дак зарезал я его... – он вздыхает: – Да ты не пужайся! Со слободскими подралися из-за девок. Как он зачал меня валять, чухонец энтот, бутылку мне об темечку всю изломал... Гляди, говорить, кончать тебе буду. А я лежу, склянку подобрал от бутылки. Как он размахнул, я ее и высунул... Посадили мене в острог натурально. Жилу спальную я ему нарушил, он скрозь и истек... Расстреляйте мене, говорю, самой страшной казнью, пострадать хочу на каторгу за грех свой. А судья тамошный как рявкнеть! Голос у его жестокий, куды, говорить, юрода такого на каторгу? И в монастырь на покаянию определил...

Варвара осторожно укладывает задремавшую Палашку, прикрывает ее платком. Александр пьет, протягивает Варваре грушу:

– Гляди, дуля какая налитая... А монастырское житие мне дюже по сердцу пришлася. Прижился я тама, как кот за печкей. Ночью колокол зыкнеть, сейчас сигай с лавки поклоны бить. Собрался послужить царю небесному, хотел посхимиться... А не взошел.

– Почто?

– Тоска заела, беда! Сижу в келейке-то, не удавиться ли, думаю. Гляжу – в окошке девка идеть, наша воронежская, к отцу Нифонту, к старцу нашему. Идеть она, значить, ножкими толстыми загребаеть, как гуска... Вспомнил я, как отец игумен изъяснял: баба, мол, покоище змеино, дьяволов увет. А в груди – чисто мед потек. Врешь, думаю, того быть не можеть, чтоб сласть такую и на погибель Господь наслал...

Варвара тихо смеется.

– Хоть на тебе поглядеть – проста, как курица, а глаз все одно лисий, с секретом, потому – порода ваша такая...

Он подался к ней и поцеловал в губы. Варвара ударила его кулаком, вскочила:

– Как щелкану-то по морде по голой, мазурик!

Глядя на нее с простодушным удивлением, он протянул ей нож и палку:

– На, вдарь, – тоскливо сказал он, – полюбилася ты мне, девка.

Слышно было, как вода бурлит в ручье.

– Я ж те куры строю! – Он скорчил гримасу и развязно, как приказчик, сказал: – Ежели не изволите отвечать на мою пламень по всей форме, ужо мне известно, как скончать эвту постылую существованья!

Они смеялись, глядя друг на друга.

– Дай укусить.

Помедлив, она протянула ему грушу.

– Не так... – он усмехнулся.

Она откусила кусок и высунула его в зубах. Они стали целоваться. Он шептал, смеясь:

– Зубы-то зачем счепила? Раствори вороты, да язычок не прячь... Вишь, ловкая! Скоро смекнула...

Варвара тихо прыскала, отворачивала лицо, когда он щекотал ей ухо, потом стала забываться.

В глазах ее отразилось изумление, сменившееся испугом, она страстно закричала, так, что девочка проснулась и заплакала. Александр отлетел, она кинулась к Палашке.

– Здеся мамка, здеся, не пужайся! Золотце мое, красавица мамкина...

 

Они бродят по ярмарке среди толпы. Оглушительно тарахтит музыка, со звоном несется карусель. Палашка поднимает крик, тыча пальцем в лошадок.

– Почем? – спрашивает Александр у карусельщика, достает медяки. – Эх-ма, была не была! На пару чаю хватить, да мне на косушку... Гуляй, Палашка!

Он сажает девочку на коня, наказывает крепко держаться. Под гром музыки Палашка, вся сжавшись от страха, пролетает мимо. Варвара не сводит с него влюбленных глаз.

– Батюшка у нас был на деревне, – рассказывает она. – отец Илья, дюже ласковый. Мы с маманей к ему на поденку ходили. Со скотиной уберемся, полы помоем, а уж в палисадничку самовар... Сидим с маманькой, чаю пьем сколько хочим, и никто нас не забижаеть... Благодать! – она опускает глаза. – Соскучился ты со мной...

Александр ухмыляется:

– Погоди, дай опохмелиться...

Они идут дальше. Здесь стоят хохлацкие возы, запряженные волами, груженные арбузами, дынями, кукурузой, баклажанами. В рядах жарится, шипит мясо, горами навалены огурцы, капуста, пшеничные хлебы.

– Опохмелюся и на сборную частю пойду, – говорит Александр. – Уж так надо...

Она шагает молча, глядя под ноги.

– Мало мине, мало... ишо бы надо покрепче вдарить.

– Ай бредишь?

– По греху и расправа.

– Какой грех-то, где грех? – он останавли-вается.

– Дак венчанная я... – горько улыбается Варвара.

– Что ж, что венчанная? Сама пречистая Иосифу обручёна была, а принесла от духа свята!

Она испуганно крестится.

– Чего брешешь? Бог накажеть...

– Накажеть – на то его святая воля...

Увидев вывеску трактира, Александр оживился.

– А я чаю – нету никакой вины. Все одного отца дети. Али Господу веселей, ежели ты с тоски вянешь?

Слышится крик и улюлюканье. Толпа гонится за девчонкой-нищенкой. Зажав в ладони рыбину, она мчится вдоль рядов, ловко уворачиваясь от преследователей.

– Держи воровку!

Краснорожий мастеровой, колдовавший над телегой, выпрямился, привлеченный шумом. Девчонка оглянулась на бегу и врезалась ему в брюхо. Он упал, она полетела на него, послышался звон разбитого стекла.

Из трактира вывалилась компания мужиков поглазеть на происшествие. Истошно вопит нищенка. Александр морщится, беспомощно оглядывается на Варвару.

– Затопчуть, окаянные... – бормочет он. – Чисто собаки...

Он бросился в толпу. Варвара услышала его крик:

– Православныя!

На мгновение Варвара увидела окровавленное лицо нищенки, выпученные глаза. В рот ей запихивали кусок мыла, она судорожно икала.

– Хватай их, ребята, одна шайка!

Александру удалось вырвать девчонку, он загораживал ее, отталкивая чьи-то руки.

Варвара видела, как сзади него вырос краснорожий мастеровой. Мутный недоумевающий взгляд его шарил по толпе, он взмахнул рукой, в которой блеснул железный шкворень.

Варвара вскрикнула.

– Варькя, ты, што ль? – окликнули ее. – А мы с Крячихой приехали... Наших-то никого не видала?

Перед ней стояла Домашка, рядом с ней сгибался под тяжестью мешков ее муж Игнаха Слизень. Варвара тупо посмотрела на Домашку и отвернулась.

Толпа растаяла, появился городовой. Вокруг него стояло несколько зевак, сиделец в кожаном фартуке что-то объяснял ему, встряхивая рыбиной. Нищенки нигде не было видно, пропал и мастеровой.

Темное пятно расплылось на дорожной пыли вокруг головы Александра.

 

На рассвете Варвара идет по пустынной дороге.

Поля тонут в тумане. Она прислушивается – где-то журчит ручей.

Она спускается к берегу, укладывает на землю пехтерь со спящей Палашкой. Скидывает рубаху и юбку, забирается в воду. Она трет подмышки, грудь, спину, погружает лицо в воду. Выходит на берег, отжимает волосы.

 

За поворотом дороги открывается хутор. Туман редеет, клочья его поднимаются к небу. Варвара останавливается, увидев, что лошадь бродит по усадьбе. Она вытаскивает Палашку из пехтеря и пускается бежать.

Дым – а не туман – стелется по двору. Курится крыша шалаша над землянкой. На месте новой избы торчит закопченная труба печи. Бледным пламенем догорает на земле крыша сарая, искры вспыхивают в головнях.

На почерневшей траве посереди пепелища, раскинув руки, храпит Иван. Лицо его в саже, волосы и брови опалены, на лбу сочится ссадина. Варвара трясет его, кричит. Палашка плачет.

Иван открывает глаза, налитые кровью, бессмысленно смотрит на Варвару и, пробормотав ругательство, валится как подкошенный.

 

Землянка залита непривычно ярким светом – низкое закатное солнце светит в провалы крыши. В горнице беспорядок, следы пожара. Под лаптями Ивана хрустит битое стекло.

Варвара с Палашкой на руках стоит у печки, глядя, как Иван засовывает в мешок рубанок и стамески. Он берет каравай хлеба, режет пополам. Втискивает топор за подпояску, вешает на плечо связанные сапоги.

 

Варвара с Палашкой смотрят вслед Ивану, уходящему по дороге. У поворота он оборачивается. Варвара едва различает вдали темный силуэт на светлой дороге.

И Ивану видны только смутные очертания бабы с ребенком у ограды, белое пятнышко платка на Варваре и синее на Палашке.

А потом на дороге никого нет.

 

На путях пыхтит эшелон под парами. Маршевая рота грузится в вагоны. Офицеры курят на перроне. Топчется в ожидании толпа новобранцев. Гремит гармонь, пляшут двое пьяных. Купеческое многолюдное семейство стоит, окружив двух румяных парней-близнецов. На снегу дымит самовар. Нищенка с ребенком останавливается рядом, низко кланяется:

– Православныя, подайтя Христа ради погорельцам, будьте такие милосливыя...

– Второй батальон – стройсь! – разносится команда.

Всё приходит в движение. Пронзительно гудит паровоз, кричат унтера. Рекруты торопливо хватают мешки и скатки, их целуют, крестят, они бегут в строй. Городовой подносит руку к козырьку.

Из церкви выходят люди после службы. Нищенка с ребенком кланяется:

– Подайтя Христа ради, православныя...

Это Варвара с Палашкой на руках.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВЛАСТЬ НАРОДА

1919

В снежном мареве ползет поезд.

Тянется мимо голая степь, холмы и овраги, тощие лозины над замерзшим ручьем.

В теплушке полумрак, сизый рассвет сочится в узкое окошко под крышей.

Мужик вздрогнул от толчка, нащупал мешок под собой, повел мутным взглядом и провалился в сон.

Все пространство вагона забито, сидят друг на друге, стоят в проходе, ноги в валенках торчат из-под лавки. Все спят. На повороте, как по команде, переваливаются от стенки к стенке, никто не просыпается.

Пронзительно свистит паровоз. Лязгают тормоза.

Поезд остановился. Путь завален бревнами.

Из белой мглы налетают всадники.

Варвара сидит в проходе на мешке. Прижавшись к ней, спит семилетняя Палашка.

Снаружи доносятся возбужденные голоса, чей-то отчаянный крик.

– Чего тама? – спрашивают мужика, прилипшего к окошку.

– Ездиют какие-то на конях, – тоскливо говорит мужик. – А кто их разбереть? Командуеть, вроде, в кожанке…

– Должно, комиссары…

С грохотом отваливают дверь, в теплушку один за другим влезают пятеро с винтовками и принимаются потрошить багаж.

– Полный спокой, граждане! Чего везем?

Поднимается гвалт.

Человек в кожанке спрашивает:

– Доктора есть?

Бородатый господин в шубе невольно дергает головой и отворачивается.

– Доктор? Спирт имеется?

– Безобразие, совести нету!..

Доктор получает по зубам, узлы его обшаривают, достают бутыль.

– Меня в расход пустють! – кричит мужик, повисая на парне в тулупе. – Хлеб казенный, вон она, бумага!

– Колечко быстренько, мадам!

Проснулся матрос, схватился за маузер, на него навалились, скрутили.

– А ну, серый, раздеть да на снежок его, пущай голышом прогуляется…

– Погоди, братва…

Он достает из штанов тряпичный узелок. На свет появляется серебряный портсигар, кулон с камешком на золотой цепочке.

Трогаются по дороге нагруженные сани. Всадники исчезают в метели. Машинист идет вдоль поезда, кричит:

– Путя нету, которые ехать желающие, ступайте завал разбирать!

Люди выбираются из вагонов.

Баррикаду на полотне занесло метелью. Выковыривают из-под снега и скатывают верхние бревна.

 

В сумерках приближается разъезд. На путях стоят несколько составов, горят костры, греются у огня люди с мешками. Из вагона кричат:

– Давно сидите, православные?

– Пять дён …

В теплушке ропот возмущения:

– Чтоб им повылазило, паразитам!

Лязг, толчок – поезд остановился.

– Ну, где ты, староста? – вздыхает кто-то в тишине. – Давай, чего тянуть…

Поднимается немолодой скуластый мужик в бараньем полушубке, обходит, собирает деньги.

– Мало, – сурово говорит он бабе. – Сказано: по триста.

– На чужом-то горбу много вас, охотников, – ворчит другая баба. – Нету – и ступай пешая…

Варвара, косясь по сторонам, копается в чулке.

С улицы колотят в дверь и кричат:

– Седьмой вагон, иттить собираетесь, ай заснули?

Староста обстоятельно заворачивает деньги в платок, крестится.

– С Богом!

И вываливается в темноту.

 

– …Пятьдесят седьмой смешанный? Нахальство какое, вы же только пришли! Да у меня тут неделями торчат!

Начальник разъезда, в тулупе поверх формы, сопливый, с распухшим носом, с красными слезящимися глазами, отмахивается от наседающих мужиков. Снежная крупа летит в выбитые окна, ветер гоняет бумаги по углам.

– Договаривайтесь сами. Договоритесь – пропущу сразу, мне зачем… – Деньги начальник сгребает в ящик стола. – Вон они, продпоезд на втором пути. Ступайте к командиру отряда.

Старосты стонут:

– Обратно отряд? Да нас уж почистили, с утра ишо… Такой отряд, еле ноги унесли!

– Это где же? У Снегирёвки? То бандиты, шайка Кольки Бербешкина озорует, – объясняет начальник, хватая взлетающие справки. – А эти губкомовские, с мандатом, по всей форме. Заградительный отряд имени товарища Бебеля. Они тут хозяева…

Старосты бредут вдоль эшелона. Где-то в вагоне бренчит балалайка. Из дверей смотрит наружу дуло пулемета, рядом боец пристроил швейную машину и строчит при свете коптилки.

– Потерял кого, борода? – спрашивает порт-няжка.

– Командера бы нам, самого товарища Бебеля, кажись…

Бойцы смеются.

– Ух, деревня! Да энто у нас звания такая, кличка геройская. А командир у нас вовсе товарищ Масяськин. Только они на деревню до зазнобе утекли…

Выглядывает еще боец, на ходу он проворно тасует колоду.

– Чего надо, отцы?

– Да, вишь, какая незадача, потолковать хотели с командером…

– Ты скажи, чего надо? Авось и без его сладим…

 

Староста влезает в вагон.

– Бабоньки, девоньки, до вас! – сокрушенно говорит он. – Велели девок да баб, которые покраше, посылать к им в отряд…

Воцаряется тишина.

– Побалуемся маленько, говорит, а завтре пропущать обещалися... Отряд имени товарища, не упомню как по батюшке, дюже мудреный... Которые нас утром парили – оказывается, бандюки. А энти вроде правильные, заградители. Дак чего делать-то, девоньки?

Мужчины молча рассматривают женщин. Все вздыхают.

– Нужно бабам иттить, – решительно говорит мужик. – Чего поделаешь, хлеб везем…

– Пошли, Манюш, чего сидеть… – встает бабенка, кивая другой.

Та нехотя поднимается, оборачивается к Варваре:

– Ай ты у нас барыня?

Женщины вылезают из вагона, собираются кучкой.

– Все собралися? – староста морщится, вздыхает.– Энто… Которые девки целые – вы уж не ходите, што ли…

Навстречу женщинам высыпают бойцы, подсаживают их в теплушку.

– Кинареечки, давай сюды!

– Да их тута целая стада, столько не требуется, – смеется парнишка с фонарем. – Ишь, разохотилися…

В теплушке заградителей багровым огнем светится раскаленная буржуйка, на крышке, стреляя искрами, жарится сало. Приобняв Варвару за плечи, парень в распоясанной гимнастерке рассказывает:

– …Паек – хлеба хунт, да каша, да суп с воблы. А я энту воблу не кушаю. Приварок у нас, котловая довольствия, да спекулянта прижмешь…

Парочка появляется из темноты и идет к печке греться.

– …Сапоги дали, вещевая тоже довольствия. А то намаялся без сапог… показал бы, да тута темень такая. Личность твою не разберешь. Семёнов, дай, братец, свечку, бабу поглядеть…

Он встает, подносит огарок к лицу Варвары. Держа в руке стакан, она покорно смотрит на него.

– Отпущал бы ты меня, касатик. Дите тама осталося.

– Зазябла, что ль? Дак самогонки выпей. Сейчас косточки-то разогреем… Куды ж ты собралася?

– С усадьбы мы. В прислугах служила.

– У буржуев?

– Зачем? Дворяны оне.

– Один хрен, сплотаторы.

– Поубивали их мужики, господ. Мальчонку и то не пожалели. Пришли пьяные, усадьбу спалили…

В темной глубине вагона вспыхивает драка, кто-то падает, визжат бабы.

– Того гляди, мешок сопруть, – бормочет Варвара. – Взял бы ты какую послаже, сынок…

– Маманя нашлася... А ну, катися! Одну тоску напущаешь...

Спрыгнув на снег, она дергает на лоб платок и пускается бежать по путям мимо костров.

В теплушке стоит храп на разные голоса. Огонек свечи вздрагивает в фонаре.

– … А на грудях орден серебряный. Ружье такая – не подымешь. Ужасный сильный. Он у их самый главный командер…

– Ты с им целовалася? – уплетая сало, интересуется Палашка.

– И не тронул, вот те крест! Добрый – страсть…

– Чего ж денег не дал? Небось, богатый…

– Самому, говорит, нужно, – Варвара вздыхает. – Солдаты жруть, поди прокорми…

– А звать его как?

– Звать? Альфред.

– Жид, што ль? – удивилась Палашка.

– Бог его знаеть…

За окошком занимается рассвет.

Гремит дверь, появляются женщины, втискиваются на места. Варварина соседка не держится на ногах, ее тащит подруга. Староста приходит мрачный.

– Маненько дожидать придется, – бормочет он. – Начальника куды-то арестовали, новый теперя другой сидить…

– Плакали наши денежки…

– Вот завсегда так, – с трудом ворочая языком, говорит на весь вагон одна из девок. – Завсегда женщина омманутая. За что ж мы обиду терпели?

Подруга, не выдержав, прыскает, смеются и мужики.

В вагон влезают два китайца с винтовками в шинелях и папахах, за ними – курчавый юноша в кожанке с изможденным лицом, с темными кругами под глазами.

– Проверка документов! – объявляет он, картавя. – Комендантский патруль!

Люди вскакивают с мест, кричат и топают ногами. Вмешивается староста:

– Дак проверенные мы, господин комиссар, до исподнего проверенные! Мы сей минут трогаемся, нас пропущають…

– Граждане, сохраняйте порядок. Без нас не отправят, мы – чрезвычайка. Товарищ Чжан, приступай.

В теплушке закипает скандал.

– У тебя тут четыре пуда, не меньше…

– У мине девять душ на дворе! Справку видал? – в бешенстве вопит мужик.

– Есть нормы совнаркома, у нас идет беспощадная борьба со спекуляцией…

Перед Варварой стоит китаец с непроницаемым лицом. Она объясняет:

– Пущал бы ты нас, дяденька. Усадьбу сожгли, господ убили. На деревню мы, тама и документ справим.

– Слазь, – кротко говорит китаец. – Не полозено.

 

Поезд уходит, проносится мимо последний вагон.

Варвара с Палашкой, навьюченные мешками, подходят к костру.

– Народу-то как на ярмонке, – сварливо замечает Палашка. – Небось, по избам полно, ночевать не пустють...

– Чего ворчишь? Все ты на худое поворачиваешь… Не пропали же, Палань? Добрых-то людей завсегда больше…

Слышится протяжный гудок, рев его нарастает, Палашка затыкает уши. Из морозного тумана выползает паровоз, мелькают вагоны, гремя на стыках.

– Тридцатый на Ртищево, – говорит кто-то.

– Вон он стоит, загорает, тридцатый, – возражают ему. – А этого с ночи ждут, спецэшелон военный, перегон закрыли…

Варвара взваливает мешки на спину.

– Кто ж табе туды пустить, трясогузка? – смеется мужик. – Тама щас одне армейские да чека…

Отойдя подальше, Варвара с Палашкой припускают бегом к станции.

Они бредут степным проселком. Солнце слепит, среди островков бурого снега бегут ручьи.

– Гляди – грач! – радуется Варвара. – Нам бы ишо самую малость, до травки до зеленой, протянуть, а уж тама разживемся, не помрем…

Вот он, последний поворот. Вдали открывается хутор – соломенная крыша землянки, завалившаяся изгородь, голая труба печи.

Варвара всхлипывает, порывисто прижимает к себе Палашку.

– Кровиночка моя, доченька! Привел Господь, думала – уж не увижу… вот он, хутор-то самый! Здеся ты на белый свет произошла, дитё моя ненаглядная!

– Тама печку топють, – бормочет Палашка.

Над крышей землянки вьется прозрачная струйка дыма.

У Варвары подкашиваются ноги:

– Иван!

– Тятькя-я! – вопит Палашка и со всех ног мчится к хутору.

 

Споткнувшись обо что-то, Варвара полетела кубарем через порог и растянулась на земляном полу.

– Хлебало откроешь – пришью как жучку!

Незнакомый мужик в шинели уткнул ей под горло ствол винтовки, в другой руке у него бьется Палашка. Он отшвыривает девчонку и, вжавшись в стену, с винтовкой наизготове замирает у двери.

– Чтоб ни звуку!

Варвара, поднявшись, схватила перепуганную Палашку и забилась в угол. Мужик подскакивает и осторожно выглядывает в прореху крыши. Наступив на Варвару, он подтягивается, вытаскивает за собой винтовку и исчезает в кустах на дворе.

– Боюся, мамка… – хнычет Палашка.

Варвара запихивает ее под лавку, сама заползает следом.

– Пулять зачнуть – ляжи, не трепыхайся!

Однако на улице тихо, тенькает синичка.

Мужик появляется в дыму.

– Патрон жалко стратить… – бормочет он свирепо. – Какие были-то? Слышь, баба? Армейские али мужики?

– Дак не видали мы ни единого...

Переждав, Варвара высовывается. Он сидит на краю стола и торопливо ест. Сам он тщедушный, на нем длинная кавалерийская шинель.

Вдруг он закашлялся и стал колотить по столу, опрокинув бутылку.

– Пущай я жук навозный, а ты против мине сильно грамотный, паразит? – орал он неизвестно кому. – Всю гастрономию достиг, откуль у моржа яйца растуть? Командеры, мать вашу, мало вас драли...

Он покосился на них через плечо.

– А ну, брысь отседова! Расселася, гусыня…

Подхватив мешки, они кидаются к двери. У порога их останавливает окрик:

– Назад! – он лязгает затвором. – Стоять! Не отпущаю! Крою беглым, бью на месте!

Они застывают, ни живы ни мертвы, под наведенной винтовкой.

– Слушай мою команду! Я тя арестовал. Теперя ты пленная баба. Допрос чинить буду, очную ставку табе ставить.

У Варвары брызжут слезы.

– Что ж ты над нами куражишься, пьяные твои бельма! – кричит она, заслоняя рыдающую Палашку. – Ружье убери! Дите застращал, Ирод!

– Отвечай по всей форме, даю важный вопрос, – винтовку он все же поднимает кверху дулом. – Деньги есть?

– Вот дурень-то…

– Брешешь, у баб завсегда деньги есть. С ходу тебе застукал, суть твою поганую выставил... Фамилие какое?

– Табе зачем?

– Давлению окажу, набью хлебальник! Последний вопрос становлю, не ответишь – табе кранты...

Отхлебнув из бутылки, он пристально смотрит на нее. Палашка заскучала, взяла со стола жменю капусты.

– Не мелькай! – Мужик отпихнул ее, она упала.

С воплем Варвара налетела на него, скинула на пол вместе с табуреткой, поддала ногой.

– Сморчок сопливый, ишо девку тронешь – я те башку оборву!

– Положь оружию! Заряженная!

Она отшвырнула винтовку, раздался выстрел. Пуля чиркнула по бревну, взметнув облачко пыли.

– Сказал – заряженная! – закричал он, поднимаясь, потирая ушибленное плечо. – Теперя набегуть…

– Кто набежить? Тута окромя волков отродясь никого не водится… Я тута хозяйка, энто наша усадьба!

Она разбросала поленья, откопала в куче хлама полусгнивший голик, принялась мести. Мужик сел к столу, уронил на локоть голову и всхрапнул. Она смахнула на пол объедки.

– Соли надо? – буркнул он, приоткрыв глаз.

– Почем?

– Подай баул, тама под лавкой. А то – денег у ей нету…

Она принесла сундучок с замком, он стал в нем рыться.

– Небось, слыхала, почем соль ноне? Недорого возьму. Осьмушка – бутылка... А энто видала?

Он развернул нижнюю юбку из белого батиста с кружевной оборкой. И Палашка прибежала смотреть. Варвара вертела юбку и так и сяк, прикладывала то к себе, то к дочке, не могла расстаться.

– Цана – муки два пуда. За пуд уступлю, по знакомству…

Вдруг он вскочил и, вырвав юбку, бросился к прорехе в крыше.

– Навела, паскуда! – прошипел он и метнулся за винтовкой. – Сейчас ступай к им, бреши чего хошь, живо!

Губастый парнишка в поддевке шагнул через поваленную изгородь, но, увидев идущую по двору Варвару, что-то сказал сидевшему в телеге матросу.

– Ишо новости…– недовольно проворчал матрос. – Откуль такая чудо-юдо?

Варвара, не ожидавшая такого приема, насупилась.

– А сами кто будете?

– Мандат тебе, что ли, показать? – Матрос усмехнулся.

У него было задубевшее смуглое лицо, смотрел он угрюмо, но по усмешке Варвара узнала Гришку, Баранчикова работника.

– Али как звать позабыла?

Она вспыхнула:

– Энто ты, може, позабыл, да я-то век помнить буду…

– Кажись, я с тобой не крестимши… – начал он и осекся, глаза его сузились. – Баранчикова, что ль? Варькя? Ступай, откудова пришла. Нам кулаков не надобе.

– Энто я – кулачкя? – она опешила.

– А то! Семья самая кулацкая, мироеды натуральные. Мало вас жгли… Лошадей однех сколько держали!

– В глотку тебе мою богачеству… – пробормотала она, опустив голову. – Я с дитем за подаянием по дворам ходила, и мешки шила, и белье мыла, только б не околеть…

– Ты отседа ушла? Для чего верталася? Никто не звал.

– Куды ж мне деваться? Голод кругом. А тута земля…

– Земля энта не ваша, земля теперя народная. Не пустить тебе сельсовет – и амба, гуляй на все четыре...

Она вскипела:

– Ты-то чего лезешь? Боле всех надо?

– Я и есть председатель сельсовета, – просто сказал Гришка. – Я тута советская властя…

 

Варвара с Палашкой бредут по улице.

– А Егор богатый? – мечтательно спрашивает Палашка.

– Первый был хозяин на деревне, – сухо говорит Варвара. – Помереть-то не дадуть, кровь родную на улицу не погонють…

Ворота распахнуты, ветер гуляет по усадьбе. Пусто в конюшне, от сенного сарая одни столбы торчат. Над крыльцом Баранчика полощется порыжевший за зиму красный флаг.

Что-то заскрипело на дворе, донеслось хриплое ворчание. Из собачьей конуры показались ноги в опорках, потом жирный зад, и на свет вылез дурачок Мартынка. Увидев застывших в воротах Варвару с Палашкой, он задрал к небу заспанную физиономию с сивой бороденкой и забормотал:

– Дай табачкю, дай табачкю…

 

– …Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся…

Служба шла в боковом притворе. Священник в очках с синими стеклами оглянулся, две бабы с готовностью подхватили его под руки, помогли спуститься.

Спины склонились над купелью, раздался негодующий плач младенца, и Варвара увидела, как баба ловко приняла на распахнутую пеленку красную мокрую девочку.

Крячиха вложила кисточку в пальцы священнику и, водя его рукой, крестом помазала лоб ребенка.

Бабы подняли отца Еремея на солею, поставили лицом к иконостасу.

– Миром Господу помолимся…

Тусклое пламя сальных плошек вздрагивало на сквозняке, по алтарю метались тени. Крячиха обернулась и беспокойно вгляделась в сумрак ниши, где стояла Варвара.

 

В избе у Трынки гуляют на крестинах, дребезжит гармошка в руках тетки Федихи.

– В Кирсанове-то, слыхали, чего деется? – цепляя огурчик, говорит Клашка Лобаниха. – Пономариха черта родила от куманиста…

Бабы испуганно крестятся.

– Известно, кирсановские, от их только и жди греха…

– Какой из себе-то? С хвостом?

Хозяин Лебеда, угрюмый мужик, сидевший с попом в красном углу, кивает на деда Тучу:

– В точь как крёстный. Сам махонький, а елда с оглоблю…

Бабы смеются. Старшая дочь Машка несет к столу скворчащую сковороду.

– А картошечки с огню! Налетай, бабы! – приплясывая, зазывает Трынка. Губы у нее разбиты, фонарь под глазом. Федиха откладывает гармонь в сторону.

– Ну ё к бесу, какая без мужуков гулянка…

Крячиха тихо рассказывает Варваре:

– …Егоршу убили – ишо царь сидел. Да как били-то! Вся деревня у его в долгу, у Егорши… Сивухи ведро на двор принесли, выпьють для передыху – и обратно бить, покуль не кончился…

Лебеда всовывает налитую стопку в пальцы священнику, чокается.

– Яишня, что ль? – встревожился тот, распробовав закуску. – Ах, азияты, пост же!

– Невелик грех, – машет рукой Трынка. – По нонешнему времю. Спасибо ишо куры-то несутся.

В сенях стучат сапогами пришедшие Гришка и с ним краснолицый мужчина в красноармейской шинели. Две девчонки-погодки возятся со щенками на конике.

– Постоялец мой, командер, которые дизентиров ловють, – шепчет Крячиха, ухмыляясь. – Такой кобель…

– Как назвали-то? Акулькой?

– Ядреная девка, – басит военный. – Вылитый батя…

Поднимается такой хохот, что звенят стаканы на столе, бабы валятся с лавки.

– Девка-то нагульная, – объясняет Гришка. – Лебеда, он только с плену с Австрии пришедши, его четыре года не было…

– Виноват, промашку давал! – гулко смеется командир, поднимая стакан. – Бывай здоров, хозяин!

Среди общего веселья Лебеда невозмутимо разливает самогон.

– Видать, уж так у ей молотилка устроена, – замечает он. – Кто ни заряжай – беспременно девка вылазить…

– Сколько ж у тебя невестов?

– Четвертая покамест…

Варвара слушает Крячиху:

– …А в церкве чего творили-то! Сапоги с мужуков в храме сымали, до дому ступай босый. Левонтия, дьякона в алтаре застрелили. Батюшку ружьем по башке съездили, теперя, вишь, слепой, как кутенок…

За столом разгорается скандал. Трынка, вскочив, кричит на командира:

– Ты чего пришел? Кто тебе звал? Он вона наземь падаеть, весь порватый, ночь на дворе бродить, как анчутка!

– Гляди-ка, особенный он какой? – удивляется командир. – У меня-то у самого ранения наскрозь и контузия, германскую, небось, тоже нахлебамши… Грудя есть, руки есть, винтовку держать можешь – значить, годен!

Трынка готова вцепиться ему в глаза.

– Отпущённый он вчистую, и бумага имеется! Али пока всех мужуков не перведуть, не будеть вам останову?

Ребенок плачет. Трынка берет его из зыбки, дает грудь.

– Ты ишо сопливый за мамкой бегал, а я уж в окопе от микады гостинца дожидал, – говорит Лебеда с презрительной усмешкой. – Вон оне – две в ногу, одна в бок, под Мукденом… Будя, таперя ты повоюй…

– …Царь им все не годимши. Нешто Гришка лучше, обормот? – сердито шепчет Крячиха. – Самогонки дам да гуся, поднесешь ему, он те какую хошь бумажку разрисуеть и печать пристукнеть... Земля-то стоить непаханная, глянешь – заплачешь. Мужуков сколь поубивали, а кто живой – в армию забратые. Погоди, уж Егорий на носу, пахать пора – тута оне, как тараканы, с армии прибегуть. И Гришка враз стихнеть, энто не бабами вертеть…

– Батюшка чегой-то пригорюнимши, – командир добродушно улыбается. – Давай, отец, выпьем!

– Ты кто? – спрашивает священник.

– Армейские оне, командер с уезду, хочуть с вами тяпнуть…

– Партейный?

– Знамо, партейный.

– Чудеса, – замечает священник. – Все бывало, а с куманистами вино пить не случалось…

Чокаясь, командир вдруг запускает густым басом:

– Новокрещеной рабе Божией Акулине… многая лета-а-а!

Красное лицо его становится багровым. Все смеются, поп доволен.

– Вот энто по-нашему! Шел бы ты ко мне в дьяконы…

– А по-нашему-то вон как… – он ревет на всю избу: – Пр-р-ролетар-рии всех стр-р-ран, соединяйся-а а!..

– Тише вы, дьяволы, – ворчит Трынка. – Девку родимчик хватить…

– Растолкуй ты мне, старой дуре, – вмешивается бабка Бзыря. – Почто их прилетать-то зовуть? И цыган, и татарин – и все до нас?

– Про цыган не скажу, не слыхал, – озадаченно говорит командир. – А татаре-то самые боевые. Да латыши…

– Без коней останемся, цыганы покрадуть… С кем соединяться-то? С ворьём?

– Натурально, с мужиком, – бурчит Лебеда. – Ты смекай, Бзыря… В Расее мужик ноне ослабши. В одиночку ему не взойтить. А тута со всех сторон набегуть, с заморских, да всем миром табе засодють. Небось крякнешь…

Священник хохочет вместе со всеми, вытирает слезу.

– Ах, срамники, шалапуты…

 

Утром Варвара латала крышу, утюгом прибивала доску.

Мужик появился с огорода. Мокрый, весь в ржавой глине, с винтовкой и мешком на плече, он ковылял по двору и кашлял.

Палашка глядела с полатей, как он стаскивает сапоги, дрожа от холода. Под ним тотчас натекла лужа.

– Не в кабак пришел, – сварливо сказала Варвара. – Не вишь, прибрато в избе…

Печь в землянке блестит свежей побелкой, в красном углу иконка, чистой тряпицей застелен стол.

Стянув гимнастерку, он добыл бутылку из кармана шинели, откусил затычку и стал пить из горлышка. Посидел, переводя дух, стуча зубами, и стащил с себя портки вместе с подштанниками.

– Срам какой! – вспыхнула Варвара. – Дитю бы хуч постыдился!

– Брысь отседа… – пробормотал он.

– Никуды мы не пойдем, энто наша фатера, – она уселась на табуретку, сложила руки на животе. – Ты ишо за постой платить должон.

И Палашка прибежала, стала рядом.

– Набежали, паразиты! – заревел он и, схватив винтовку, запрыгал к ним со спущенными штанами. – Сполняй приказ, кладу на месте!

Варвара с Палашкой кинулись на двор.

За дверью слышалась ругань и возня, потом все стихло.

– Вишь, чорт, озорник какой…

Палашка побежала к окошку.

– Штаны надел… – доложила она. – Чегой-то на печке ковыряется… Кажись, жрёть!

Варвара охнула, заколотилась в дверь, но она не поддавалась.

– Энто наши шти! Не трожь, зараза!

Она вскочила на крышу и, отодрав прибитую доску, свалилась в горницу.

– Дитё кормить нечем!

Отставив зад в подштанниках, он ловко отпихивал ее от печки, а другой рукой зачерпывал варево.

– Отдай! – кричала Палашка. – Мы тоже исть хочим!

Варвара схватила винтовку.

– Стрельну! Ей-богу, не погляжу!

– Не заряженная, положь,– обжигаясь, он перекатывал во рту горячую жижу. – Кулацкая твоя морда, человека убивать за пойлу поросячью… На, подавися!

– Иди, доча, покушай, покуда он все не сожрал. Нахлебник ишо… – проворчала Варвара.

Палашка накинулась на еду.

Забравшись на полати, мужик завернулся в шинель, что-то под ней отщипывал и отправлял в рот. Его била дрожь.

– Дай хлебца, дяденька, – попросила Палашка, углядев, что он жует.

– Не могу, самому мало… – Он сунул за щеку остаток краюшки. – Рази энто шти? Тама один бурак, энто борч называется, а шти положено с капусты.

– Ты мине не указ, – проворчала Варвара.– Тута я хозяйка. А куролесить будешь – мужуков с деревни покличу.

– Я те покличу, головы не досчитаешься, – пообещал он. – Помой рубаху, худо мине…

– Прислугу нашел… – она подняла с полу его гимнастерку. – Иде же ты так выгвоздался? Давай соли осьмушку – одёжу вымою.

– Я те лучше дам… Тама в подсумке.

Варвара подобрала подсумок, открыла – он был набит винтовочными патронами.

– Куды энто? В похлебку ложить?

– Ну, квашня… Да за патроны мужики табе цельного барана приволокуть.

Варвара с сомнением потрогала патроны в смазке.

– Не омманешь?

– Настоящий товар даю. Патрон самый свежий, прямо с заводу, с сорок третьего, танбовский…

Она припрятала патроны и, собрав его одёжу, пошла на двор.

У колодца она услышала его отчаянный надсадный крик. Из дома с воем вылетела Палашка в слезах.

– Напужалася, мамка!

– Ложись, гады, нарублю в окрошку! – хрипел он, скорчась на полатях, и трясущимися руками дергал затвор.

– Когда ж угомон табе будеть? Нету никого, чего табе млеется…

Варвара отобрала у него винтовку. Он обмяк, покорно дал себя уложить, свернулся калачиком под шинелью.

– Машину увидишь – сейчас до меня беги... – прошептал он.

– Откуль тута машина? – удивилась Варвара. – У нас и рельса нету, до чугунки семьдесят верст…

– Самая лютая та машина, от ей не скроешься… – бормотал он, скрипя зубами, шаря по бревнам воспаленным взглядом. – С семью головами рогатыми и шесть крыл у ей железных, серу огненную пущаеть и кричить нестерпимым голосом…

– Страсть какая! – она перекрестилась. – Ероплан, что ль?

Пот лил с него градом, он часто и шумно дышал.

– Непутевый какой… – с досадой сказала Варвара. – Звать-то тебе как?

Накрывшись с головой, он отвернулся к стене. Она пошла к двери, но услышала его хриплый шепот:

– Коли помру – Пензенской губернии Чембарского уезду деревня Ключи… А звания наша Малафей.

– Соловей? – удивилась Варвара. – Татарин, что ль?

– Малафей, не соловей… самая ни на есть православная. Андела на самые на святки, третьего числа…

 

Лошадь с санями торчала в распахнутых воротах сельсовета. Мужик скидывал остатки снега с крыши. На крыльце курил и щурился на солнце паренек в красноармейской шинели.

Набравшись духу, Варвара оглянулась на Палашку и толкнула дверь.

Посереди горницы в луже плавают лиловые документы.

Гришка в черном бушлате, ходит у стола по проложенным доскам, чертыхаясь, роется в папках. С потолка, булькая, струйка стекает в таз.

– Нашел! – губастый Спирька, секретарь сельсовета, сидя на корточках, машет выловленной бумагой. – И ведомостя тута, и межевые. Подсушить маленько…

– Портокол ячейки давай, салага!

– Я д-до твоей милости, Григорий Иваныч, – поперхнувшись, встряла Варвара.

Вошла старуха в тулупе, охая, перекрестилась на пустой угол, выпростала пакет из-за пазухи.

– Распишися, батюшка.

Пробежав документ, Гришка ухмыльнулся.

– Очумели они тама в волкоме? Да мы по разверстке когда ишо отчиталися, я тот раз все отдал энтой стриженой… – он оглядел старуху. – Как же ты не утопла, Михевна?

– И то, – охотно отвечала она. – Лошадь застрямши, в Троицком вплывь по кочкам перелезла. Пойду с Богом, сыночки, скотина у мене непоеная…

Как только дверь за старухой закрылась, Варвара ринулась к столу.

– Прими, не побрезгуй, по бедности нашей! А коли не помрем, за нами не станеть, отблагодарим по-людски…

Прищурясь, Гришка смотрел, как она выуживает из мешка мерзлого гуся и четверть самогонки.

– Спиридон, табань! – он бросил бумаги, откинулся на стуле.

Губастый принес стаканы и миску с огурцами и капустой.

Гусь лежал на папках, свесив узловатую шею. Варвара с трудом узнавала горницу. Только дубовый буфет Баранчика стоял на прежнем месте у стены, на крышке его блестел на солнце раскрытый сейф.

Выпив, Спирька весь сморщился.

– А, не любишь! Крячихин, он у ей на табаке… – Гришка подхватил капусту, поглядывая исподлобья на Варвару. – Иде ж ты хлеба возьмешь? В землю-то чего бросать? Из фонда самообложения не дам ни зернушка, и не надейся…

– Уж как-нибудь… людям поклонюся…

– Дураков-то нету. Он тебе дасть, а завтре отряд придеть, его первого потрошить… Не дасть никто.

В дверь просунулась белобрысая физиономия красноармейца.

– Ждать-то долго ишо?

– Позабыл я про тебе, – засмеялся Гришка. – Спиридон, справку по хуторам куды девал? Подыми корму-то!

– Насчет дезертиров? Тута.

Гришка вытер руки об штаны и, обмакнув перо в чернильницу, поднял взгляд на Варвару:

– У тебе тама дезертиров не видать?

– Кажись, никого…

– Гляди, коли брешешь…

Губастый понес справку в сени. Варвара шагнула к столу, рухнула на колени в лужу, обрызгав Гришку.

– Не погуби, Гриша! Помрем ведь с девкой, некуды нам деваться, горемыкам… Дыхнуть только дай, уж я в долгу-то не остануся, только дай подняться! Век буду Матерь Божью за тебе молить…

– Ты энти ухватки холопские бросай… – Гришка, оторопев, оттолкнул ее руки, отъехал на стуле. – Налог заплатишь чрезвычайный – потолкуем на сельсовете. Пять тыщ со двора... Ты без мужика, так и быть, давай четыре.

– Пять тыщ? – ахнула она. – Дак у нас чем срам прикрыть нету…

– Энто дело хозяйская…

 

Варвара брела по улице, уставясь под ноги. Рядом, как собачонка, семенила Палашка, заглядывая ей в лицо.

– Чо ты, мамань?

– Отвязни, холера! – прошипела Варвара, оттолкнув ее.

Палашка, скривив рот, горько заплакала. Варвара стояла, тупо глядя на нее. Притянула к себе, прижалась.

За соседним забором раздался грохот.

Священник, оступившись на крыльце, уронил охапку дров и растянулся сам. Скорчившись на ступеньках, он беспомощно шарил рукой по перилам.

Варвара зашла в калитку, помогла ему встать, нацепить очки на нос. Палашка подобрала раскиданные поленья.

 

На кладбище за церковью Варвара вела священника по тающему снегу между вросшими в землю могильными плитами. Он нагнулся, ощупал подножие простого, сбитого из досок креста. На вздувшейся от сырости фанере расплылись корявые чернильные буквы: «Архипов Леонтий сконч. в 1918».

Он постоял у могилы неподвижно, утер слезу из-под темных очков.

– От зависти плачу…

Нащупал лавку и, стряхнув ладонью воду, уселся на край.

– Для чего Господь так устроил? Меня покарал, а ты с ангелами блаженство вечное вкушаешь...

– Его, што ли, в рай взяли? – заинтересовалась Палашка.

– А куды же? Кончину мученическую от безбожников принял, яко первомученик Стефан. Ноне в раю нашего брата прибыло...

Ветер шумел в голых липах. Палашка разглядывала мраморного ангела с отбитым носом.

– Петух соседский закричит, а мне досадно – зачем я ишо живой? Для чего небо копчу, последний хлебушко доедаю? А уж нового не пахать мне, не молотить…

– Дедушка, дай нам хлебца, ты все равно старенький, – быстро сказала Палашка. – А то никто не даеть…

– В долг не дают? – спросил священник.

– Боятся, батюшка.

Бабье лицо его посуровело, жесткие складки залегли у рта.

– Как началася свистопляска, революция энта самая, прямо взвыл я, возненавидел их, особливо баб… Энто ж не люди – зверьё! А долбанули по загривку – и в разум пришел. Бабы отходили. Храм закрыть хотели – опять бабы не дали. Сказано в Писании: Господь умудряет слепцы… – Он пожевал старческими губами и с неохотой сказал: – Проса у меня маленько осталося, много не дам, а пуда три-четыре найду.

Варвара поцеловала ему руку.

– Спаси те Христос! А мы тебе патронтов принесем, нам один дяденька дал... Патронт самый свежий, новенький.

– Рехнулася ты? Куды же мне, слепому?

 

Солнце низко стоит над полем. Длинные тени ложатся на пашню от лошади, от Лебеды, идущего за сохой. Варвара разбрасывает навоз.

– Простынеть, батюшка, ступай похлебай горячего, ушица только с печи…

Наконец он останавливает лошадь. Варвара, бросив вилы, бежит на межу, достает укутанный в тряпье чугунок. Она ждет, пока он возится с кобылой, обтирает ее ветошью.

Ест он неторопливо, не глядя на Варвару.

– Сеяться погодить малость, нога ишо в борозде стынеть... – говорит он, насупясь. – Чем сеяться-то? Ржицей?

– Просой.

– Откудова?

– Люди добрые дали, на бедность...

– Иде оне, добрые ноне? Подыхать будешь – никто корки не подасть, ишо и в яму подпихнуть…

– А сам-то? Дай бог здоровья и деткам твоим, и скотинке! Пожалел нас, отец ты наш, пропали бы без тебе…

Лебеда что-то задумчиво рассматривает на ложке.

– Скородить надо бесперечь, – бурчит он. – Земля-то родовитая, добрая, должна родить.

– Уха, небось, простыла, покуль ты с кобылой миловался, – не выдерживает Варвара. – Ты с ей прямо как с бабой…

Лебеда отвернулся с презрительной усмешкой.

– Сровняла хер с пальцем… Да она мне – и мать, и жана, и зазноба, Чубарка энта. Вся пресвятая троица единосущная и нераздельная. Баба против ей – обыкновенный апендикокс… Эх, кваску бы!

– Не серчай, батюшка, хлебушка нету, где квасу взяться...

– А у чехов, к примеру, квасу вовсе нету, а все пиво дують – и бабы, и ребятишки…

Закурив, Лебеда подобрел и стал разговорчивей.

– Земля у их неказистая, тощей нашей. А родить в аккурат. Потому оченно они за ей ходють. И навозють...

– Где энто?

– В Богемии, место такая, Збраслав назы-вается.

– Воевали-то вроде с германцем, – с сомнением сказала Варвара.

– Чехи – они под Австрией. Император ихний австрияк.

– А энти ишо откудова?

– Которые?

– Обстреляки, как их тама...

– Австрияки – те заодно с немцем. У их и разговор один у обеих, хальт да шнель…

– Нешто они не по-нашему гутарють?

– Ну, чухлома! – Лебеда с досады плюнул. – Да у кажной нации слова другие. Ты послухай, как цыган али татарин по-своему брешеть – ни хрена не разберешь… У чехов, к примеру, мужик по-ихнему будеть «седлак», чуешь? У нас картошка, а у их вовсе «брамбора»…

– А баба как по-ихнему?

– Да вроде как по-нашему. – Лебеда сладко потянулся, встал. – Тама тоже люди живуть… На фольварке у хозяйки работал. Богато живуть. Однех коров двенадцать голов, а сама бестолковая. Баба – чего с ей взять…

Он свистнул, лошадь пошла. Варвара взялась за вилы.

– Все баб-то позоришь, а у самого полна изба, одна бабья сословия.

– Хуч бы парочку сатана прибрал… Дак живучие, стервы.

– Грех говорить-то, Бог накажеть!

– Ноне Бог отмененный, – проворчал он, ухмыляясь. – Царя скинули – значить, и Богу конец. В Расее теперя черт хозяин…

Варвара отнесла навильник, сбросила в борозду.

– А грех-то? Грех-то вон он, никуды не делся, – сказала она в раздумье. – Стал быть, и Бог на месте…

 

Ночью ее разбудил неясный шум. Она поднялась, прильнула к окну под крышей.

Где-то совсем близко блеснул огонек и пропал. У риги ходили тени.

В сумраке смутно белел круп лошади на току. Фонарь горел под навесом. Какие-то люди сгружали тюки с телеги. Мужик, стоя по пояс в яме, выбрасывал землю лопатой. Варвара узнала Малафея.

– Ты почто командоваешь на чужом двору? – закричала она. – По ночам колобродить, озорник какой, спасу нету…

Мужики мгновенно обернулись на голос, один из них, бросив мешок, спрыгнул с телеги и подошел к ней.

– Энто моя усадьба, – сердито сказала ему Варвара.

Он дернулся, у Варвары подломились ноги, она рухнула на колени. Голова ее, крепко схваченная за волосы, оказалась запрокинута назад.

– Удавлю дешевку… – пробормотал сиплый голос.

– Да энто баба здешняя, – услышала она Малафея. – Брось, Катька…

Она видела над собой пухлый, криво улыбающийся рот и серьгу в ухе. Рядом кто-то сдавленно стонал.

– Вали отседа. Хайло разинешь – пойдешь на шкварки…

Перепуганная, она стояла посереди горницы, прислушиваясь к голосам на дворе.

– Эй, ты где, баба? Тащи воды!

– Никуды не пойду. – Варвара заплакала. – Спать хочу, ночь на дворе…

Малафей шагнул к ней, она отпрянула. Из ладони у него торчал финский нож.

– Пришью как жучку!

На траве лежал мужик с посеревшим, заросшим щетиной лицом и прерывисто с присвистом дышал. Варвара попыталась задрать намокшую кровью рубаху, но он со стоном ударил ее по руке.

– Чего же ты дерешься, дурень? Стерпи маненько…

– Не довезу я его! – с надрывом закричал малый с серьгой в ухе, тот, которого Малафей назвал Катькой. – Ты глянь, Сопатый, он пузырями пошел…

Краснорожий детина, с железным бочонком в огромных лапах, покосился на лежащего.

– Доходишь, Лёвчик?

– Ишо у Катьки на поминках спляшу, – пробормотал тот.

Варвара разорвала рубаху, промыла рану под ключицей.

– Ну, огрызок, – проворчал детина, – баба заложить – тебе не жить…

Пока Варвара перевязывала, они сновали от телеги к риге, таскали какие-то ящики, рулоны ткани, овчины. У Катьки в руках развалилась коробка, на голову Варваре посыпались связанные парами новенькие галоши.

– Дождетесь легавых…– торопил Сопатый. – Карасин под низ…

Заложив яму досками, они взялись за лопаты.

 

Лежа рядом с Палашкой, Варвара слышала, как Малафей возится у стола. Вспыхивал огонек цигарки да бутылка поблескивала на лунном свету. Вдруг он запел тонким слезливым голосом:

– …В последний час разлуки

С тобой, мой дорогой,

Не вижу, кроме скуки,

Утехи никакой…

Варвара села на полатях.

– Табе угомон будеть, ай нет? Уж подыматься скоро…

Он встрепенулся.

– Песню играть можешь? Ступай сюды, живо!

Она подошла, увидела на столе шмат сала в тряпице, хлеб, банку консервов. Он протянул ей стакан.

– Лутче хлебца дай.

– Забирай всю добро! Знай пензенских!

Варвара выпила, ей обожгло горло. Малафей смеялся.

– Энто ж спиртяга Иваныч, отец родный! Эх, зяблики танбовские, кошкодёры! Нагляделся я на вашу дурь, будя…

– Батюшки, вино какая пьяная! – Сало она сунула в юбку, взяла ломоть хлеба и нюхала. – Плыветь все кругом…

– Мине ежели накатить – нипочем не удержишь, – распалялся он, наливая. – Уж такой я мужик! Не гляди, что я росту курячьего, кого хошь обломаю и рядами положу…

Она засмеялась.

– Разбойник ты, Соловей Панкратич…

– Малафей, не соловей!

– Я с тобою вино пью, а ты меня после зарежешь...

– А ну, спевай мне песню на дорожку!

– Далеко собрался?

– На кудыкину гору! Мы военных тайнов не выпущаем… Эх, душа наружу толкается!

Он чиркнул спичкой, нагнулся и достал из мешка бронзовый канделябр. Варвара с восторгом смотрела, как он поджигает одну за другой толстые свечи и втыкает в рожки.

– Щас праздновать будем, балы баловать, как у господ ахвицеров в Красном Селе...

Огонь заиграл на потемневшей позолоте, по бревнам побежали тени.

– …А один… слышь? Штабс-капитан Фон Бреверн. Вперлися мы к ему. Так что, вашскородь, ступай под арест. А он ухом не ведеть, с хрусталю выпиваеть. Вы кого напужать хочете, скоты? Энто мы, значить, комитет ротный… Я есть русский ахвицер! Цапнул у Гараськи штык австрийский и пырь себе в брюхо! С его кровища текёть, а он, сволочь, сидить и красную вино кушаеть…

– Пропадай моя головушка! – Варвара махнула рукой: – Ишо наливай!

Со стаканом в руке, привалясь к плечу Малафея, она завела глаза к потолку и запела:

– …В воскрёсный день рано,

Да в воскрёсный день рано,

Сине море играла…

Малафей жмурился и мычал, подпевая. Рука его лежала на Варвариной груди.

– …Посередь синя моря

Случилася горе,

Да и случилася горе,

Тама Марья тонула…

По щекам ее текли пьяные слезы. Он завалил ее на лавку, она неуклюже отбивалась.

– Отвязни, сатана…

– Тебе как звать-то, ясноглазая?

– А вота не скажу…

 

Свечи в канделябре оплыли, последняя зашипела и погасла. Небо за окошком начинало светлеть.

Варвара открыла глаза. Спихнув к стенке храпящего Малафея, сползла на пол, с трудом поднялась на ноги, шатаясь, пошла на двор.

Она копает, тяжело дыша, стараясь не промахиваться лопатой. Наконец показались доски.

Просунув черенок в дыру, налегла всем телом, вынула одну. Достала верхнюю коробку. Под ней открылся прикрытый рогожей рулон ситца в мелкий цветочек. Выцарапала всю штуку и стояла, покачиваясь, поводя по двору мутным взглядом. Прибрела к землянке, пошарила под стрехой, затолкала рогожу в щель.

У колодца вытащила бадью, опустила лицо в воду, напилась и поплелась обратно. Споткнулась, упала и захрапела, раскинув тело посереди двора.

 

– Убью паскуду! Придушу как жучку!

Малафей остервенело бил ее босыми ногами, отшвыривая виснущую на нем, орущую Палашку.

– Девку щас покалечу! Говори, чего сперла?

– Пусти, черт, дай дыхнуть! Мужуки энто, мужуки…

– Каки таки мужуки? Что ночью были?

– Другие, кажись… – она судорожно глотнула. – Я те шумнула, а ты ровно покойник… На двор пошла, гляжу, мужуки чужие. Они мене как стукнуть…

– Все брешешь, ведьма!

Он ударил ее, выдернул нож и раскрыл. Варвара оцепенела, острие уперлось ей под челюсть.

– Ой, мамыньки! – завизжала Палашка.

– А ну, брось бабу! Не балуй… – раздался голос.

По двору шел командир, Крячихин постоялец, в сопровождении двух бойцов. Люди в красноармейской форме, пешие и конные, тянулись по дороге.

Малафей вскочил и исчез за домом.

– В прятки играть будем али как? Скажи свому мужику, чтоб сам вылазил, не то хужей будет…

– Мужик-то не мой.

– А мордовал как свою… – заметил командир. – Выходи, братец, не тяни волынку!

Малафей вылетел из своего укрытия и сломя голову понесся на огород.

– Стой, стрелять буду!

Навстречу ему из малинника встал широкоскулый бурят с винтовкой, и Малафей, вильнув, как заяц, помчался к ограде. Боец приложился и выстрелил.

– Я те стрельну, холера косая, я те так щас стрельну по темечке! – Малафей враз остановился. – Рази можно макаков энтих допущать до винта?

Командир спокойно ждал, пока он подойдет.

– Давно в бегах?

– В отпуску мы, – буркнул Малафей и кашлянул. – Грудя слабая…

– Документ имеется?

– В эшалоне сперли…

– Нету? И нечего трындеть… Оружие где? Сапоги на базар снес?

Подошел боец, что-то негромко сказал командиру, он обернулся. Красноармейцы столпились в риге над ямой.

– Чего там заховано?

– Невиноватая я! – завопила Варвара, заливаясь слезами. – Ой, горе мине! Провалиться мине, невиноватая!

– В Токарёвке потребиловку ограбили, милиционера убили…

– Энто не моя усадьба, – Малафей смотрел вдаль. – Я тута никого знать не знаю. По пьяному делу до бабе завернумши…

Солнце садилось, когда Малафея с Варварой вывели из землянки. Бородатый следователь с помощником что-то замеряли рулеткой, милиционер отгонял пришедших поглазеть баб и ребятишек.

Боец проложил дорогу через притихшую толпу. Арестованных усадили на телегу, конвоир шуганул Палашку, и Варвара с криком вцепилась в него. Стыд жег ее, она дралась и кусалась и сразу стихла, как только Палашка оказалась у нее под боком.

 

Две бабы внесли в алтарь бачок с баландой, мордатая надзирательница стала на раздачу. Вокруг закипела толчея. Под сводами собора не замолкал гвалт бабьих голосов, усиленный гулким эхом.

Палашка вертелась около воровки Марфуши, кормившей грудью месячную дочку. На верхних нарах подрались девки, игравшие в карты, скатилась и упала бутылка. Старик в углу оторвался от книги, поднял белую голову с длинными редкими космами.

– Заделаю начисто! – истошно закричала Марфуша. – А ну, лярвы, стихли мигом!

В очереди за баландой соседка Стеша, немолодая крепкая баба, жаловалась Варваре:

– …Корове телиться, теплынь такая, картоплю садить. Мужик ишо, не дай господи, запьёть… в середу судить обещалися, а все никак…

– А мы посеяться не поспели, земля порожняя стоить… коли засудють – обратно нам зима голодная.

Варвара подставила кружку под черпак. В нос ударил запах воблы и гнилой капусты, она невольно отвернулась.

– Люди вона за добавкой стоять! – проворчала надзирательница. – Морду она воротить, тоже барыня на вате…

К белому старику подошли две немолодые монахини с мисками. Он благословил их баланду, они по очереди приложились к его руке.

– Ваньшина! Баранчикова! На допрос!

Боец ЧОН, парнишка с соломенным чубом, весь в веснушках, перешагивая через лежащих, пробирался по проходу между рядами нар.

– Хуч на белый свет поглядим, прогуляемся… – обрадовалась Варвара.

– Ваньшина, кому говорят? А ну, зараз!

Марфуша подняла от груди раскрасневшееся, мокрое от пота лицо.

– Обождешь… Али крючок свой сунешь заместо титьки? Дак она ишо не приучёная...

Палашка скакала на одной ножке, обгоняя редких прохожих. Они свернули, и народу на улице сразу прибавилось.

– Обратно в чеку? – приостановилась Палашка. – Уж водили…

– Тебе не спросили…

Мужики и бабы, мрачные, возбужденно тараторившие, стайками и поодиночке текли к площади.

– Куды энто все? – спросила Варвара у конвоира. – На базар?

– Базар-то в Заречье, на другом конце…

На площади перед зданием бывшего окружного суда, занятым ЧК, было полно народу, а с прилегающих улиц все прибывали люди. Сзади нажали, поток закрутил их и понес. Они оказались затиснуты между бабами и огромным мужиком с рыжей бородой.

– О, ишо один вышел, в сбруе, ровно мерин… – язвительно говорил мужик.

На крыльце, бросая на толпу хмурые взгляды, разговаривал с мужиками человек в портупее, окруженный красноармейцами.

– Что он сказал? Что сказал? – спрашивала, таращась в лорнет, старуха из бывших с напудренными щеками, одетая в солдатскую шинель.

Малый в кумачовой рубахе, подмигивая и скалясь, ловко работал локтями.

– Пироги стынуть, вино кыснеть! Драгоценныя, дозвольте пропихнуться…

Одной рукой он прижимал к груди штоф, другой тащил за собой лузгавшую подсолнухи девицу.

– Бесстыжая твоя рожа! – закричала баба с ребенком на руках. – Все идуть, а табе девок щупать?

Вокруг загалдели, набросились на парня.

– Ай ты татарин некрещеный? Матерь Божью заарестовали…

– Куманисты архирея увезли, живоносную забрали…

– Мы – как народ, – оробев, бормотал малый. – Как все, так и мы…

Впереди раздался негодующий рев, сухо щелкнул выстрел. На крыльце ломали двери.

– Несуть, несуть!

На лестнице показались мужики, тащившие на руках тяжелую икону.

Осеняя себя крестом, рыжебородый мужик запел:

– За-ступ-ни-це усердная, Мати Господа вышнего…

Бабы с готовностью подхватили, хор полился над площадью.

– ...За всех молиши Сына твоего…

У крыльца началась давка. Мужики расчищали путь, сыпя подзатыльники без разбору. Все рвались прикладываться, бабы с воплями протягивали детей.

– Матушка, спаси люди твоя! Покрый нас от всякого зла!..

С крыши, захлебываясь, застучал пулемет. Началась паника, народ бросился врассыпную, топча упавших. Отчаянно завыла Палашка – старуха повисла на ней, хватая воздух ртом. Водоворот швырнул их к забору, но Варвара сумела выдернуть Палашку.

Зажав на плече намокающую кровью рубаху, рыжебородый мужик, огромный, страшный, на коленях полз к крыльцу и хрипел:

– Владычица, Матушка, все за тебе ляжем!..

Конвоир исчез. В переулке Варвара с Палашкой замешались в бегущую толпу.

На рассвете Варвара поливала махорку на огороде, бегала к колодцу. Ее мутило, она пережидала, закрыв глаза, переводила дух и упрямо крутила скрипучий ворот.

Кто-то маячил на дороге. Она бросила ведро и пошла к воротам. У калитки с обротью на плече торчал взъерошенный Лебеда.

– Заходи, батюшка, – засуетилась Варвара. – Самовар как раз поспееть…

Он захромал к колодцу и, ухватив бадью, чуть не перевернул. Варвара увидела, что у него трясутся руки.

– Беда, Чубарка захромала, коновал божится – сглазили...

– Кормилица ты наша! А кто ж сглазил?

– Кто человеку первый враг? Мир да сосед…

Он достал из кармана бутылку, и, запрокинув голову, вытянул ее до дна. Сел на траву, свернул цигарку.

– В плену не чаял, как домой утечь, на избу свою хуч глазком глянуть, а дома-то злей тоска… Эх, убил бы! – он застонал, стиснув зубы. – Третий день пью, одна чернота разливается.

– Ты бы чего покушал… шти на печке тепленькия.

– Я как с плену домой уходил, в Расею, хозяйка на всю деревню выла… – помолчав, заговорил он. – Сулила, уговаривала. Имению на тебе отпишу, богатый будешь…

– Вы с ей жили, что ли?

Он угрюмо усмехнулся.

– Она без мужика, я без бабы. Цельный день по хозяйству, однех коров двенадцать голов… А ночью-то… пузо зябнеть.

Опять ее одолевала слабость, испарина покрыла лоб. Варвара шагнула к колодцу, завертела ручку. Ворот пронзительно визжал.

– Я до тебе в гости пришел, а ты меня не привечаешь. Энто порядок али как? – проворчал он. – Посиди со мной. Погутарь... баба ты приглядистая, ишо не прокисши. Не кривая, не конопатая.

Она пожала плечами и села.

– Об чем гутарить?

– Об чем люди гутарють? Пошто мужик до бабы ходить?

– Энто как же? – она поджала губы. – Ночевать, что ль, до меня пришли?

Она засмеялась, дернулась встать, но Лебеда с неожиданным проворством схватил ее за плечо, опрокинул..

– Ай не люб?

Она завертелась ужом, отчаянно отбиваясь. Он больно заломил ей руку, но она вырвалась и вскочила на ноги.

– Ступай проспись, Давыд Лукич. Авось дурь выйдеть…

Из землянки вылезла румяная со сна Палашка.

Лебеда подобрал окурок, не спеша раскурил. Посмотрел на свет пустую бутылку. И так шваркнул ее о колодезный сруб, только брызги сверкнули. Палашка, сладко зевнувшая, застыла с открытым ртом.

Варвара вылила воду в ведро и пошла на огород.

По дороге, мелькая за кустами акаций, тороп-ливо хромал Лебеда. Она села на землю и горько расплакалась.

Прибежала Палашка и, глядя на нее, тоже заревела.

– Сестренку принесу зимой, а то братца, – утерев слезы, сказала Варвара. – Оченно муторно, должно, парень… Хошь братишку?

– А кормить его чем? – Палашка задумалась. – Самим исть нечего…

1920

С мешком на спине, с дитём на руках Варвара идет по заснеженному большаку. На горке она останавливается передохнуть.

Внизу за голыми тополями лежит большое степное село, вьются дымы над избами.

Хозяин, седоватый, еще крепкий мужик, мнет в руках лоскут ситца в цветочек, отодвинув невесток, идет к окну.

– Сколь у тебе есть? – строго спрашивает он.

– Вам сколь нужно?

В избе тесно от народа, шныряют ребятишки, поросята, старуха сидит на конике. С лежанки свесила ноги больная девушка с одутловатым лицом.

– В точь как у Саньки Оглобли юбка, – мечтательно говорит баба помоложе. – Только у ей тута лазоревое…

– И ни чуточки, у ей вовсе огурцами, у Саньки…

– А посветлей нету?

– Ширшина какая?

– Аршин пять вершков, – сухо говорит Варвара.

– Аршин бы шашнадцать… – подняв глаза к потолку, прикидывает старшая невестка. – И бабам всем, и ребятишкам. Убогой я б рубаху справила…

– Да у ей столько нету, – бурчит хозяин. – Деньгами почем просишь?

– Какой ты, батюшка… – она с досадой разматывает платок, перехватывает одеяло с ребенком. – Товар фабричный, не ндравится – к другим пойду...

Обе бабы с деланным безразличием смотрят на хозяина. Он хмурится.

– Вон Федька сухоногий со Ржаксы приехал… за фунт масла аршин ситцу дають. А тута цельная скотина…

 

В сарае Варвара не могла налюбоваться на могучую холмогорку с пятном во лбу.

Старшая невестка отпихнула голенастого теленка и стала тормошить лежавшую на подстилке коровенку.

– Вставай, Пеструня, покажися… Пеструхой кличем. Пеструнюшка, ну, куды собралася? Стой, сатана!

– Чегой-то она пужается?

– Дак обвыкнеть, не кошка…

– А энта? – Варвара показала на холмогорку.

– То Звездоня, красавица наша, надёжа…

Варвара похлопала коровенку по худой шее, та шумно вздохнула и отвернулась.

– И мосластая…

– Ай ты ее резать собралася? Молочко-то на, спробуй, энто ейное, Пеструхино утрешнее…

В горнице Варвара сказала:

– Хозяин пущай погуляють…

– Энто ишо зачем? – насторожился мужик.

Она переглянулась с бабами.

– Ступайте, батюшка, – засмеялась меньшая невестка. – Одёжу ей скинуть надоть… и Мишатку заберите.

– На мне товар, – подтвердила Варвара.

Хозяин, ворча, ушел с мальчишкой на двор.

Пока она разоблачалась, стаскивала с себя лысую овчину, до лоска вытертую плюшевую кофту, ребенок мяукнул и заворочался в одеяле. Старуха взяла его, потрясла, он раскричался.

– Горластый… звать как?

– Кузьмой… – бормотала Варвара, кружась на месте волчком. – Его теперя нипочем не унять, исть хочеть.

Ситец разматывался, разноцветное сияние разлилось в горнице. Бабы ахали. Громыхнула дверь, Варвара в чем мать родила юркнула за печку, ворвался хозяин в панике, замахал руками:

– Заховать все! Накроють щас! Мигом!

Тараторя все разом, бабы путались в ткани и натыкались друг на друга.

– Чортовы бабы! – шипел мужик свирепо. – Беспременно с вами вляпнешься…

В сенях топали, стряхивая снег, высокий военный и черный, как цыган, унылый мужик с портфелем.

– Малой-то откудова? – Мужик повертел головой, как будто принюхивался длинным крючковатым носом. – Ты, што ль, Михална, согряшила?

– Тьфу, дурак, – сказала старуха.

– Давно не видалися, – молодая невестка повела плечами. – Соскучился, залётка?

Мужик прошелся по горнице, посматривая по сторонам недоверчиво, словно ждал подвоха, ткнулся за печку. На лавке, едва успев покрыться платком, Варвара совала грудь ребенку, а он выплевывал и ворчал.

– Кто такая? Чего тута позабыла?

– Ты ишо в чугуны к бабе нос свой поганый усунь, – рявкнул хозяин. – Крестница моя с Уварова, в гости проведать пришла…

Носатый постоял, не сводя с него проницательного унылого взгляда, и криво усмехнулся.

– Все брешеть. Чегой-то обтяпать собрался… Не сумлевайся, товарищ Калнынь, – обратился он к военному, – тута их никто не обидить. Семья считаются середняцкая, а по правде – чистое кулачье. Коней в извоз держали…

– Обратно на постой? – хозяин побагровел. – Нету такого закону, чтоб людям житья не давать! Куды я их дену? У меня своих цельная война!

И старуха подала голос:

– Обещалися, которые в Красной Армии забратые, соли и карасину. А не дали нисколечки, омманули.

– У его меньшой в Красной Армии, точно, – подтвердил носатый, обращаясь к военному. – Покуда не убег. А другой в лесу хоронится, с бандитами партизанить.

– Откуль ты знаешь, иде мой сын? – затрясся хозяин, вскакивая. – Отец родный не знаеть, с Петровок не видал! А ему леший докладаеть!

Пропустив военного, черный мужик задержался на пороге.

– Двух бойцов примешь…

Невестка заперла дверь на засов, другая полезла в сундук. Хозяин рухнул на лавку и мотал головой в бессильной ярости.

В тишине было слышно, как сосет и причмокивает малыш. Бабы пришли за печку, стали и смотрели, как Варвара кормит.

– Погодить надо маненько, – сказала она, улыбнувшись виновато. – Дыхнуть не дасть, покуда не нажрется. Такой бесстыжий…

Ночью старшая невестка провела Варвару огородом, указала тропку.

– До речки дойдешь и ступай берегом, за мельницей выходи на большак… Тута вас никто не увидить.

Она подержала ребенка, пока Варвара наматывала веревку на запястье.

– Далеко табе?

– Коли бог дасть, завтре к ночи домой будем.

 

Увязая в сугробах, Варвара тянет по склону оврага санки с сеном. Внизу на дороге ветер вздувает поземку, ползут розвальни по направлению к селу. Мужик придержал лошадь и, задрав голову, наблюдал, как Варвара падает и поднимается, ловит санки.

Спустившись, она узнала Лебеду.

– Откуль ты в такую рань?

Он безнадежно махнул рукой, вылез и стал привязывать ее санки к задку своих.

– Ловко ты кувыркалася…

Лошадь тащилась шагом. Варвара сразу замерзла, стучала зубами.

– …Кобылу даром заморил, – заговорил он с досадой. – В волость тягали к комиссару. Хочуть невалидов обратно в армию, мало им молодых робят... А с кем я биться должон, лопни ихние глаза? На фронте шумели: кидай штык в землю, пущай будеть мир. Вон он и вышел мир: седьмой год воюють без останову, и никакого замирения не видать... Жеребая Чубарка, ее соблюдать требуется…

– А ворчишь! – засмеялась Варвара. – С прибытком тебе, Давыд Лукич! Тьфу, чтоб не сглазить… и будешь ты у нас теперя о двух конях.

Он обернулся к ней, не мог сдержать неловкую счастливую улыбку.

– Корову, слыхал, привела?

– Погоди, и лошадь приведу.

– Энто с каких барышей? Али хлеба не забрали? Пожалели тебе?

– Куды там! Мальчонка ишо сиську сосеть, а с его уж три пуда разверстки положили да сены воз.

– В аккурат… – он злорадно усмехнулся. – Поманули, посулили, а прижали-то покрутей прежнего. Нет, энта новая начальство совсем никуды.

В землянке ребенок, узнав ее, замахал ручками и пускал пузыри. Она сунула ему соску из нажеванного хлеба.

– Ребятенок-то чей? – Лебеда спросил невзначай.

– Мамкин, – буркнула Варвара.

– Без мужика управилася?

– Угу. Слово знаю…

Серый пасмурный свет сочился в окошко под крышей. Она натолкала в печь соломы, схватилась за самовар. Лебеда взял шапку.

– Куды ишо? Снедать будешь?

– Какая ноне угощение… – Он с сомнением поскреб подбородок.

Ухмыльнувшись, она мигом вынула из печи котелок с вареной картошкой, из бочки в сенях добыла капусты и огурцов, толстыми ломтями нарезала соленого сома. Когда она брякнула на клеенку чугун с дымящейся похлебкой, Лебеда скинул тулуп.

– Под такие ба харчи, эх-ма!..

Она смерила его взглядом. И, нагнувшись к сундуку, со звоном припечатала к столу заткнутую тряпицей бутылку.

– Али я порядку не знаю?

– Истинно, анчутка… – он хрипло рас-смеялся.

Варвара обиделась.

– Оченно досадно, Лукич, от тебе такие слова поганые слыхать. Брехня энто, наговоры! Живу как люди, одной надёжей живу…

– На кого? – он усмехнулся недобро. – У тебе и нету никого, ни родни, ни мужика…

– Дюже ты злой, батюшка, – она покачала головой. – Нехорошо…

Взяла луковицу и, содрав шелуху, принялась крошить ее в чашку с грибами.

– В Усмани на мыловаренном я работала. Жалованье не плотють, а заместо мыла дали, – заговорила Варвара сердито. – Пошла на базар торговать… И как раз облава. Мужчина с чеки, злющий, как змей, в морду леворвером тычеть… Один дяденька сапоги тоже продавал. Энтот скаженный как ахнеть ему в грудя! Убил до смерти и как звать не спросился…

Она полила грибы маслом и подошла к Лебеде.

– Сейчас он мине стрелить, а на квартере Паланька в тифу помираеть. Он как глянеть! У самого бубон под носом, глаза желтые, как у кота, – страсть! И велит отпущать, только заругался… все она, заступница, Матерь Божья…

Лебеда угрюмо смотрел на нее исподлобья.

– Дура ты али как, не пойму? Али блажная навроде Мартынки-дурачка?

Он крепко взял ее за плечи и стал целовать в губы. Она замычала, грибы полились на пол. Он толкнул ее к лежанке, опрокинул.

– Охолонись, Давыд Лукич, чего ты… – бормотала она.

И покорно обмякла в его руках.

Лучина догорела и погасла, роняя искры. На дворе послышались голоса. Затопали в сенях, кто-то выругался, стукнувшись о притолоку.

Лебеду как подбросило, подхватив портки, он ринулся за печку.

– Э, хозяева, есть кто живой? – сказал один из вошедших в белевшей в полутьме овчинной папахе.

– Кого надо? – оправляясь, откликнулась Варвара.

– Четвертый Кабань-Никольский продотряд. Фамилие мое будет товарищ Бодунок, уполномоченный…

– Куды упал? – не разобрала Варвара.

– Кто?

– Который намоченный...

– А за прибаутки веселые плетей под юбку получить оченно даже просто, – рассердилась папаха. – Ты, что ль, хозяйка?

Она зажгла новую лучину. Разгоревшись, огонь осветил уполномоченного в полушубке и папахе и двоих в шинелях продармии.

– Короче, согласно приказа упродкома предлагается тебе добровольно сдать хлебные излишки.

– Обратно лишки? – ахнула Варвара. – Иде ж на вас напасешься? Разверстку забрали, с детей малых по три пуда, да сена, а после обратно отряд, вроде, как вы, ишо два куля увели, да просы, да картошек…

Бородач в буденовке, как завороженный, заглядывал куда-то ей за спину. Отодвинув ее, он шагнул вперед, схватил картошку. Его товарищи очутились у стола и стали молча запихивать в рот все, что попадалось.

Варвара, остолбенев, смотрела, как пустеют миски.

Бородач понюхал самогонку, налил и поднес уполномоченному.

– Хлеба у их нету, а самогонка пожалста…

– С бураку она, не с жита, – заметил бородач. – Орёлик, подбрось огурца…

Третий был румяный парнишка с пушистыми девичьими ресницами.

– Давыд Лукич, чего ты робеешь? – не выдержала Варвара. – Ступай покушай, покуда они все не подмели.

Все трое, как по команде, перестав жевать, обернулись к Лебеде, застывшему у печки.

– Кто таков? Покажь документ…

– Гляди не подавися, – насмешливо сказала уполномоченному Варвара. – Сосед до меня пришедши. Али запрещёно?

Покосившись на Лебеду, он ловко подхватил ртом горсть капусты.

– Сдай, чего положено, блядовать после будешь. Сосед он али кто, пущай котится до своей хаты… Короче, с твово двора пять пудов хлеба, картошки три пуда и полсотни яиц.

Лебеда помедлил у порога и, оглянувшись на Варвару, вышел.

– Яичек соберу сколь есть да куль картошек, – сказала она. – А хлебушка у самих давно нету…

– Попу в бороду плакайся… – уполномоченный разливал самогонку. – Не сдашь добром – будет тебе обыск и конфискация скотины. Да за варку самогона штраф…

Бородач на корточках подбирал грибы с полу.

– Глянь, опёнки с маслом наземь кидають! Им бы наш паёк, гадам...

В сарае парнишка разворошил сено и разглядывал землю, искал следы лопаты.

– Разорять-то зачем? – не утерпела Варвара. – Ох вы, дармоеды…

Уполномоченный Бодунок стоял посереди двора, уставясь вверх – под стропилами риги лазил бородач. Он спрыгнул, покачал головой.

– Пусто…

– Она думает, обдурила нас, как лопоухих баранов… А я по роже кулацкой чую – хлеб у ей есть! Тащи корову…

Когда Пеструху вывели из сарая, Варвара не выдержала и с криком вцепилась в бородача. Он ударил ее, она полетела в снег.

 

На кладбище за церковью ревет реквизированная скотина. Бабы облепили ограду, ругаются и плачут.

– Кобыла вон поросеночкя зашибла! – кричит баба продармейцу. – Тебе, обормота, глядеть за ими приставили, а ты ворон считаешь... Шугани кобылу-то!

– Куды ж ты их гоняешь, дурень! – говорит другая. – Сенца бы принес, ты накорми, а после гоняй...

Варвара не сводила глаз со своей коровы. Раскорячась и свесив голову книзу, оробевшая Пеструха косилась на оравших у нее под ногами гусей.

Пегий бычок-трехлеток носится среди могильных крестов, наводя страх на свиней и кур, то застывает, как вкопанный, то бросается на ближайшую корову, лезет ей на спину.

– Матрена, уйми свово! – смеялись бабы.

– Вишь, приспичило ему, чорту, – улыбаясь, ворчала Матрена.

К калитке протиснулась запыхавшаяся баба в сопровождении бойца.

– Картошку сдала?

– Все как есть, истинный крест, кушайте на здоровье, сыночки...

Часовой слюнил карандаш, отмечал в бумажке.

– Которая твоя?

– У мине ишо кабанчик арестованный...

Ей выводят корову к воротам, ловят кабанчика. Бабы провожают ее завистливыми взглядами.

– А моя-то Рогулька... не могу, серца обрывается! – всхлипывая, сморкается в юбку Крячиха.

Мимо прошел боец, она закричала ему:

– Хуч курей отдай, зараза!..

На площади стоят несколько саней, горят костры. Продармейцы греются у огня, кормят лошадей, грузят кули с хлебом. Бабы и старики, окружив продагента, говорят все разом, хватают его за грудки:

– Допреж вас ишо приходили и брали все, что плохо лежить и хорошо лежить, без разбору! – брызгая слюной, кричит ему в лицо старуха. – Только пили да проказничали, девок понапортили!

– Мы к вам за хлебом не ездиим, и вы к нам не лезьте, не то костей ваших не найдуть!

– Чего мелешь, ведьма? – осаживая лошадь, зычно говорит подъехавший командир. – Которые будут контру пущать – с собой до чеки прокатим...

– В губернии неурожай, это факт известный, – с горячностью вступает продагент – Но в Нижнем – голод, в Петрограде рабочий стоит у станка не евши, голодают дети...

– А наши? Ай мы не люди?

– При Николае чего-чего не было, мужик на базар поедеть, всего накупить, и бабам ситцев, и ребятам кренделей, а ноне сунься! Ни карасину, ни железного товару...

– Уходите с наших местов, вы – бандиты, – сиплым басом говорит дед Лыков, и бабы притихают. – От вас спокою нету, один разбой, шляетесь по нашей земле, на наше добро заритесь...

– Распоясался... – усмехаясь, командир кивает на деда. – Не боится, старый хрен...

– Крестьяны – главные хозяева на земле, – упрямо хрипит старик. – Революцию исделали для крестьянства, а теперя вышла измена...

У весов вспыхнула драка, мужики набросились на учетчика.

– Чего там еще? – спрашивает командир.

Рябой, худой мужичонка с оспинами на лице отряхивает шапку от снега.

– Куражится, стервец... – бурчит он. – Не примаеть.

– Потому – не велено! Нешто энто картопля? Чистый горох!

На ладони учетчика – горсть мелкой, как орех, картошки. Командир холодно щурится.

– Вам русским языком сказано было – за картошку мельче куриного яйца чего положено? Орлов, к стенке его!

Все с азартом следят за Рябым, который ловко уворачивается от наседающих бойцов.

– Погодите, ребяты, вы чего?.. – бормочет он трясущимися губами, хватаясь за дуло винтовки.

Прогремел выстрел, за ним еще один. Рябой ойкнул и стал заваливаться на бок. Толпа невольно отпрянула.

– Вы кого обмануть хочете, косопузые? – Командир обращается к старикам. – Народную властю?

На усадьбе Лебеды, захлебываясь в лае, рвется с цепи тощий кобелек.

Под корявой яблоней на лавке белела заголенная спина, продармеец с цигаркой в зубах сидел на шее лежащего, другой на его валенках, и еще двое в лад, как на молотьбе, стегали его плетьми. Рыжий матрос ходил по снегу враскачку.

– Ну-ка, дай ему, братишки, десяток горячих, авось в память придет.

– Скройтеся, бесстыжие, нечего вам глядеть, как батьку парють, – велела Трынка погодкам. – Мамаша, ступайте в избу!

Девки поплелись в избу следом за старухой. И прилипли к окошку.

У забора матрос разговаривал с Игнахой Слизнем, соседом Лебеды. Он знаком остановил порку:

– Погоди, братва...

Двое с плетками выпрямились, отдуваясь, один полез за кисетом. Тот, что был спиной, обернулся, утирая мокрое лицо. Варвара узнала Малафея. И он, увидев ее, засмеялся.

– Здорово, баба! Позабыл, как тя звать... Ай не признала?

Игнаха с любопытством покосился на нее, но тут Трынка вцепилась ему в волосы.

– Июда, блядский корень, ишо попомнишь, шкура! – вопила она, молотя его кулаками. – Ишо поквитаемся!

Растерявшийся Игнаха с трудом отбился.

– Баре какия... У нас забрали, ай вы лутче?

Из-за дома матрос свистнул в два пальца. Боец, сидевший верхом на Лебеде, не спеша поднялся.

– Шабаш, дядя...

– Ты думала, иде я? – улыбаясь, Малафей подошел к ограде. – А я вот он, обратно до дому не попамши. Такая, видать, судьба моя боевая...

Кряхтя, Лебеда подтягивал портки.

– Для того он кровь на войне проливал, – сказала Трынка. – Осрамили мужика, паразиты...

Из овина понесли хлеб. Боец шел, согнувшись, с кулем на спине, его сносило в сторону. Трынка бросилась на него, свалила в сугроб, упала сама.

– Ироды, последний кусок с рота рвете! – кричала она.

Продармейцы прибежали на помощь, с крыльца с визгом скатились девчонки, началась свалка. У ворот заволновались, кто-то заметил, что за церковью поднимаются клубы черного дыма.

– Спаси, Господи! Кажись, Лыковы горять...

– Лыковы-то подале, за попом... Лобан энто али Жунтяй.

– Достукалися, басурманы, всю село спалють!

 

В сумерках пламя казалось еще ярче. Снег таял по краям соломенной крыши и стекал вниз грязным ручейком.

Стрельнуло и посыпалось со звоном окно. Весь в копоти, в тлеющей шапке, Жунтяй метался у объятого пламенем крыльца, никого не подпуская.

– Нехай все пропадаеть! Пущай им одна зола достанётся! – бормотал он. – Жгите все, крушите, православныя!

– Взял, зажег, полоумный... – рассказывала Варваре Федиха. – Мало, хлеб забрали, дак теперя избы решилися...

На снегу сиротливо чернела груда спасенных пожитков – чугуны, половики, табуретки, горшки с геранью. Дед сидел на сундуке с иконой и самоваром. Сама Жунтяиха лежала ничком и стонала.

Крыша избы рухнула, взметнув столб искр в темное небо.

– Всем миром уходить, мужики! – потрясая топором, вскрикивал Жунтяй. – Пущай сами на землю сядуть! В Сибирь иттить, в тайгу! На Белыя воды!..

 

В землянке Варвара баюкала малыша.

– ...Иде тут зыбочка висить,

Иде тут деточка ляжить?

Я пойду их укладать,

Глазки ихни закрывать...

Палашка лежала на печке, уставясь в полутьму.

– Мамань... Почто нас Боженька не любить?

– Грех какой! Энто кто ж табе научил?

– А то любить! – сказала Палашка с горькой усмешкой.

Варвара ходила вдоль печки, косилась неодобрительно на нее.

– Как за подаянием стояли, позабыла? Вона вьюга какая, а ты, небось, в теплой избе картошек намяла и ляжишь себе, пузо греешь... Страм, Палаха!

Когда ребенок затих, она уложила его в зыбку и полезла к дочке. Глаза у Палашки были закрыты. Она провела рукой по ее волосам.

– Которые злые – не завидуй им, Палань... Боженька, он все-все видить. У кого отнял – тому подасть, сёдни подал – завтре отыметь. Дак рук-то у его, как у табе, две, а народищу... Другой раз и не поспееть.

В печи зашипели уголья. Палашка потерлась щекой об ее ладонь.

– Любить табе Боженька, обязательно любить! Он деток пуще всех любить... Спи, касатка...

Ей почудились голоса за окошком. Она выглянула на двор.

За круговертью метели она различила силуэт лошади с санями. Люди в шинелях бежали к землянке, пряча лица от ветра.

Поскользнувшись на ступеньке, сверху свалился Малафей.

– Хозяйка, примай гостей! – орал он. – Собирай на стол, угожай нам, мы до тебе на постой прибымши!

Следом за Малафеем, смеясь и возбужденно крякая с мороза, в горницу ввалились еще двое, загремели винтовками, затопали сапогами.

– Ты глянь, каких я табе рысаков привел! Энто же сам Василь, друг мой боевой, наш отделённый! Краса и надёжа второй роты! Мы с им как браты...

Приглядевшись, Варвара узнала уполномоченного Бодунка в овчинной папахе и с ним румяного парнишку.

– А энто наш Орёлик...

– Нету ничаво, ступайте, откуль пришли, – насупилась Варвара.

– А у нас и весь припас с собой...

Скинув на стол заплечный мешок, Малафей доставал узелки и горшки.

– Ишо табе накормим и стакан нальем. И салы, и рыбки, и бражки! Не первый день на продработе...

– Энтот бесстыжий, который намоченный, он тута у мине все углы обшнырял, по кадушкам лазил!

– Куды ты нас завез, Панкратич? – озираясь, пробурчал уполномоченный. – Тетка эта злая, ухватка у ей кулацкая...

– Скидай шинелю, ты в гости пришел! – Малафей только засмеялся. – Поколобродить ей надо для форсу? Баба она али кто?...

Запустив пятерню в корчажку, он отковырнул ком желтого засахаренного меду и поднес Палашке:

– На, почумкай...

 

Малафей поет и пляшет, дергает Варвару в круг, она, смеясь, отмахивается.

– ...Едеть Ленин на свинье,

Троцкий на собаке.

Испугалися жиды,

Думали – казаки...

Палашка на печи смотрит с восторгом.

– Сволочь ты, Панкратич, – говорит уполномоченный, разливая брагу. – Тебя по правде к стенке ставить надо.

– Вот придурок-то! Дай я тебе поцалую!

Они обнимаются, малыш плачет.

– Усмири ты свово горлодёра! Должно, с дьяконом нагуляла...

– Уж молчал бы, страмник, – отзывается Варвара. – Натворил делов – и поминай как звали...

– Каких таких делов?

– Ступай полюбуйся.

Со стаканом в руке он подходит к лежанке. Кузька радостно пускает пузыри. Малафей ухмыляется.

– Девка? Веселая...

– Чего? – вспылила Варвара и содрала свивальник. – А энто видал? Али непохожий?

Малафей озадачен.

– Мой, что ль?

– Ты на его глянь, на губы да на нос! И шебутной в точь как его папанька, чуть чего – сразу орать...

Подумав, он залпом допивает самогон и говорит:

– Ты мине мозги не запорошишь. Откуль я знаю – у тебе тута, можеть, цельный эскадрон ночавал. А я свой хер не на помойке нашел.

Варвара смерила его взглядом, закутала сына и стала укачивать.

Уполномоченный втолковывал Орелику:

– ...С виду – рвань, подай копеечку, а у самого деньги в кубышке, обрез за пазухой. Знаю я этих навозников... А в Питере – тама разговор короткий, без нюней. Пришел с обыском и прямиком на кухню. Мясо есть в горшке – всё, в расход, враг народа...

– Мужики, а ну, гляньте строевым глазом! Дай сюды. – Малафей забирает у нее ребенка и несет к столу. – Ну? Какая ваша рассуждение?

Он оборачивается к Варваре:

– Звать как?

– Кузькой...

– Кузьма, сынок мой... Даю вопрос: кто евоный папаша?

Мужики рассматривают поочередно Кузьку и Малафея. Варвара пытается отнять малыша, но он не дает.

– Сопельник вроде твой, – нерешительно говорит Орелик.

– Пензенский, – соглашается Малафей с сокрушенным видом. – Вся родня с такими...

– На кой ты нам сдался! – она выхватывает Кузьку и уносит. – Жили, не померли, авось проживем без тятьки обормота...

– А коли брешет? – спрашивает Бодунок.

– А кто ж их разбереть... Наливай! Все одно за дитю выпить обязательно! – он сует Варваре брагу. – Пущай хуч он, сукин сын, поглядить на новую светлую жизню!

Звенят стаканы, все пьют.

– Капуска у вас, тетенька, прямо сахарная, – улыбаясь, говорит Орелик.

– Пущай растеть натуральный боевой куманист, – Малафей, довольный, хлопает Варвару по спине. – Слышь, Варьк, я тута в куманьки записался. Где буза – как рявкну: пролетаи соединяйся али как? А чего нам товарищ Ленин указамши насчет классового врагу? – он заливается смехом. – Народ, натурально, врассыпную! Боятся его пуще черта...

– Кого?

– А Ленина энтого самого, товарища. В чеку-то неохота... Эх, дурять нашего брата! Он и Ленин-то не настоящий, подменили давно.

– А тот куды делся? – удивился Орелик.

– Поймали его. Хотели убить, да ловок дюже, цепку сгрыз – и в Китай. На два мильона жемчугов с казны упёр. У его в Америке трахтир и два паровоза.

– Брехня, – угрюмо объявил Бодунок. – Тебя самого в чеку надо. Ты только на погляд наш, а порода твоя гнилая...

– Авось не гнилей твоей.

– Ты со мной не ровняйся, я – путиловский! – уполномоченный долбанул кулаком по столу. – Ты – шантрапа, у тебе пролетарского – одни сопли!

Оглушительно зазвенело разбитое стекло, посыпались осколки. Кто-то отчаянно завопил снаружи:

– Бросай оружию! Руки в гору, гады!

На мгновение опешив, все повернулись к окошку под крышей – оттуда торчало, подергивалось дуло винтовки.

Бодунок, пригнувшись, бросился в сторону, грохнул выстрел, горницу заволокло дымом. Гулко заколотилась дверь, в землянку ворвалась целая толпа мужиков. Лучину смахнули, стало совсем темно.

Варвара выхватила малыша из зыбки и ощупью взобралась на печь, придавив орущую Палашку.

В отблесках лунного света мелькали спины, руки, слышались удары и стоны, звенел, захлебываясь, голос Малафея:

– Не убивайте, братцы! Силком заставили, неволей! В тюрьме сидел, за народ пострадамши, ей-богу! О-ох, только не до смерти!

Кто-то зажег керосиновый фонарь.

Вцепившись в сапог Евсея Лыкова, прижавшись к нему разбитым лицом, Малафей ползал за ним и не выпускал, как тот ни бил его обрезом двустволки. Уполномоченный лежал в луже крови, ему раскроили голову.

И меньшой Лычонок с топором суетился рядом, замахивался, но Евсей придержал.

– Погоди... А ну, вставай, не то хужей будеть!

Затравленно озираясь, Малафей поднимался на ноги, бормотал:

– Имейте жалость, мужики! Сам деревенский, с Пензенской губернии, у Варьки спроситесь! Ребятенок у ей мой кровный...

Евсей хлопнул по чьей-то согнутой спине, сгрудившиеся у дверей мужики не сразу расступились – на земляном полу, сжавшись в комок, корчился Орёлик. Малафею сунули обрез.

– Кончай его. Али мы табе кончим.

Утирая кровавые сопли, парнишка уставился на Малафея, моргал пушистыми ресницами. Того била дрожь, обрез ходуном ходил в его руке.

– Ну? – Евсей поднял топор.

Малафей скривился и выпалил из обоих стволов.

 

Оставив у ворот санки, Варвара зашла в ограду кладбища. Навстречу Клашка Лобаниха гнала своих индюшек. На истоптанном, потемневшем от навоза снегу горой высилась бурая коровья туша, а над ней колотилась Федиха, выла, как по покойнику, и рвалась из рук державших ее дочери и соседок.

– Да не убивайтеся вы так, мамаша...

Крячиха вела свою Рогулю. Варвара заметалась. Пеструхи нигде не было видно.

Мужики стаскивали трупы с саней, бабы раздевали, снимали с них шинели и сапоги. Варвара бежала мимо, отворачиваясь от мертвецов.

У края свежевырытой братской могилы, раскинув босые ступни на влажной глине, лежал рыжий матрос, продагенту на кончик носа кто-то нацепил разбитое пенсне. На дне ямы Малафей с другими продармейцами кайлом долбит мерзлую землю.

Бабы помогают отцу Еремею натягивать рясу на полушубок.

– Зачем же в ограде-то? – говорит он с раздражением. – Тут одни иереи да склеп господский. А эти нехристи...

– Православные, батюшка, все как есть крещеные, – наперебой сообщают бабы. – У жида и то крест под исподним...

Мужик с винтовкой объясняет:

– До кладбища переть – саней не хватить, их вона цельная орда...

– Ограда все одно опоганена, – рассудительно говорит бабка. – Скотина весь двор засрала...

Где-то рядом звякнуло ботало. За голым сиреневым кустом, опустив морду, застыла Пеструха. Варвара припала к ее шее и стояла, не в силах двинуться.

На площади хмурые мужики хлопочут возле лошадей, грузятся в дорогу. Меньшой Лычонок принес охапку винтовок, сложил в розвальни, накрыл рогожей.

– Патронов дай маненько, – просит дед Туча.

– Бабку и кочергой достанешь... Понужать-то не пора?

– Харлама ждем и Чуканова Степку...

– Вон он скачеть, Харлам.

Гришка угрюмо косится на подъехавшие сани.

– Заварили кашу... Энтих поубивали – новые придуть, ишо лютей.

– Мертвых с погоста не носють, – хладнокровно замечает Евсей Лыков. – Гляди, Григорий, семью обидять – ты миру ответчик.

Мешки с реквизированным продовольствием свалены под стеной церкви, галдят бабы, разыскивая свое добро. Варвара нос к носу столкнулась с Лебедой. С кулем на спине он безучастно глянул исподлобья и прошел мимо.

– Крёсный… – Лычонок, ухмыляясь, схватил его за рукав. – Сказывали, кобыла твоя жерёбая…

Лебеда остановился, скинул куль.

– Мало чо брешуть… Ай ты как баба?

– Мужики на табе серчають, дизентир, гутарють… – возбужденно шептал Лычонок. – Айда, крёсный, пошли до лесу, чо на печке сидеть?

– Телок ты ишо… пострелять охота?

Лычонок засмеялся, смутился.

– Бослови, Лукич…

– Нашел попа … – Лебеда нахмурился, вытащил из-за подпояски шикарный нож в кожаных ножнах и сунул ему: – На, владай… шведской закалки сталь.

Лычонок вытащил нож и зашелся в восторге.

– Ну, крёсный!

Лебеда потащился к дровням.

– Хлебушко-то, небось, до дому понес, – замечает ему в спину мужик. – А кто его табе добыл?

– Неладно получается, Лукич, – говорит Евсей Лыков. – Вон Ефим Дронов старей тебе годами, а идеть... дизентир выходишь.

Лебеда, не торопясь, укладывает чувал на сани, бурчит:

– Сказано – отвоевался... с усадьбы никуды не пойду.

– Гляди, ишо табе аукнется...

С кладбища привели продармейцев. Перепачканные глиной, со следами побоев на лицах, они рассаживаются по саням с мужиками.

– А энтих ишо куды? – хрипит старик Лыков, тыча в Малафея кривым пальцем.

– С нами пойдуть, с куманьками воевать. – Евсей натягивает тулуп. – Постоять хочуть за трудовую крестьянство.

– А ты поверил, ворона... Поубивать всех – и шабаш.

– Ишо успеется, папаша...

На плече у мужика тихо воет молодая жена. Отодвинув ее, он бежит садиться. Евсей устраивается за пулеметом, оглядывается.

– Ну, понужай, что ли... с Богом!

Сани выстраиваются друг за другом и, набирая ход, скрываются на спуске.

Варвара везет мешок картошки на санках и разговаривает с коровой.

За оградой кладбища жидкий хор бабьих голосов тянет «Вечную память», мужики засыпают братскую могилу.

– Поберегись!

Обернувшись, она поспешно потянула Пеструху на обочину. Лебеда, стоя в санях, пронесся мимо, обдал ее ветром.

– А чичас мякинки-то просяной с сенцом да с солью... – говорит Варвара, вздыхая. – Уж Палаха-то обрадуется – Пеструня домой пришла! Подоимся да всех накормим. Все свои, все дома. И никто нам не нужон, сами с усами...

 

1921

 

Вдоль излучины, поросшей лозняком, над речкой раскинуты шалаши косарей, вьется дым от костров. Пестреют в поле платки ворошащих баб. Мужики докашивают остатки по буеракам.

– Дашь напиться? – просит Крячиха.

Жбан с квасом укрыт в тенечке под стогом. Она пьет и отдувается.

– Откосилася?

– Шабашу, – Варвара забрасывает навильник наверх, утирает пот. – Ночевать до избе пойдем.

Гам стоит в заводи, мальчишки поят лошадей, ходят с бреднем в камышах. С берега мужики подают советы.

– Матрена на уху звала. Уха, сказываеть, губернаторская.

– Энто как же? – Варвара забрасывает навильник наверх, утирает пот.

– Должно, на меду, – ухмыляется Крячиха. – О, глянь, беси его забирають...

Тонконогий жеребенок носится по выкошенному лугу, то скрывается в тени под ракитами, где пасется чубарая кобыла, то выскакивает на палящее солнце.

– Ай трава у тебе слаже? – Лебеда с обротью на плече хромает мимо. – Чегой-то они к тебе повадилися...

Варвара хмурится, подхватывает на вилы целую копну.

– И добрый у тебе жеребчик! Носится, как заполошный, – говорит Крячиха.

– Ограду на усадьбе изломал, дьявол. Ночью вскочишь, бежишь до конюшни, кабы он чего не учинил...

Пришла Палашка с Кузькой на руках, оба мокрые, с мокрыми волосами. Она забирается на стог и принимается прыгать, садясь на попку, уминать сено.

– Намедни ехал, за болотом твои овсы? – спрашивает Варвару Лебеда. – Ишь, как поднялися...

– Уродило, слава те, Господи, не как прошлый год, – подтверждает Крячиха. – Кажись, зиму-то протянем не хуже людей.

– До ее дожить бы, до зимы.

– Ай ты помирать собрался? – удивляется Крячиха. – Пошла я... К Матрене-то приходи.

У Лебеды на почерневшем лице желваки ходят под скулами. Он не сводит глаз с жеребенка, который летит галопом.

– Бабки видала у его? Как у девки... Чисто рысак, – он угрюмо усмехается. – Он, Бог-то, все вроде исделал по уму, твердь, и злаки, и скоты. А человек у его неладно вышел, не взяла. Уморился на шестый-то день Господь...

– Другой бы жил да на коней своих веселился, – сухо говорит Варвара. – А все ты на худое поворачиваешь.

– Мамка, убег! – вопит сверху Палашка и тычет пальцем.

Мелькая босыми пятками в скошенной траве, Кузька что есть духу ползет к лошадям. Варвара бежит за ним, хватает в охапку, он хнычет.

Лебеда стоит, не уходит.

– И на кой табе овес? Коня у тебе все одно нету... А пахал-то кто ж?

– Нашлися и без тебе люди...

Он шагнул к ней, схватил за руку.

– Ты почто со мной так гутаришь?

– Пусти, чорт, больно!

Палашка застыла, подняв голову, смотрела на них.

– Стерпишь. В гости до тебе приду. Жди.

– Больно ты мине нужон... – бормочет она.

 

Зачерпнув золы из чугуна, Варвара намазывает дочерна живот и бока, растирается лопухом. Выливает на себя шайку воды.

Она лезет на полок к окошку, пристраивается так, чтобы свет падал на нее. Нашаривает осколок зеркала и озабоченно разглядывает свою грудь.

Подставляет свету зад и, извернувшись, осматривает в зеркало ягодицы, проводит по ним ладонью. Хватает ковш, плещет на раскаленные камни. Она с остервенением охаживает себя веником по бедрам.

 

С порога Лебеда углядел охапку иван-чая в горшке, взбитые подушки на лежанке. В ситцевой кофте и косынке, сложив на коленях руки, Варвара сидела у печки.

– Чего стал как пень? Пришел – дак садися.

Она поднялась и достала с загнетки чугунок с варевом.

– Снедать-то будешь?

– Поснедамши, – он присел на край лавки, положил картуз. – Хмарить дюже... должно, дожжик соберется.

– Как раз бы. А то махорку поливать замаялася.

Помолчали. Лебеда задумчиво сопел, уставясь в угол.

– Вишь, как обернулося... – заговорил он. – Все думал: два коня будеть, земли принанять, хуч маненько подняться. Баб загоню, сам поднатужуся... А теперя хожу как очумелый. В окопе сидел, так не обмирал, а тута обмираю – то ли он ногу зашибеть, то ли волки задеруть...

– Как баба с ребятенком, – усмехнулась Варвара.

– В точь как баба, – кивнул он с досадой. – Судьбу-то не омманешь, ни к чему душой не пристань. А коли пристал – пропал в отделку, сейчас у тебе отымуть...

– Бог дасть, обживется...

– Коли Бог дасть, да чорт не отыметь, – подхватил он со значением. – Чему быть – того не миновать.

– Чего пришел? – разозлилась Варвара.

Лебеда покосился на стол.

– Наливай, что ли...

– За стол-то сядь, как люди! – обрадовалась она. – Щей похлябай, я курку не пожалела...

Она усадила его, с удовольствием налила ему самогонки.

– А сама?

– Не люблю. Нешто с тобой разгуляться...

Со двора донесся свист. Варвара взбеленилась:

– Сатана, кого там ишо?

 

Малый в кубанке, лениво развалясь в калитке, пронзительно свистел.

– Забирай свово мужика...

– Какого такого мужика? – встревожилась она.

– У нас любой масти... Бери какой лучше ндравится.

За воротами на телеге, запряженной парой, сидели и валялись вповалку раненые.

– Твой? – Парень ткнул в ржавые бинты, торчавшие из гимнастерки.

Раненый зашевелился. Наклонившись к нему, Варвара с трудом признала Малафея – серое бескровное лицо в испарине, запекшиеся губы.

– Вот она, хозяйка моя, – выдохнул он еле слышно. – Ягодка, красавица... Помираю, Варюха.

На Варвару напал столбняк. Она тупо смотрела на него.

– Кровищи-то... – ворчал малый, просовывая голову Малафею под мышку. – Всю бричкю замызгал. А ну, взяли!

Варвара подхватила его с другого боку.

– А винтаря куды дел? – прошептал Малафей.

– Табе к попу в самый раз, у его завсегда крест имеется для ближнего бою...

– Никуды не пойду, неси взад! – захрипел Малафей. – Отдай оружию!

Пришлось забрать винтовку.

– Энто он ишо в память пришедши, а то вконец прижмурился. Надысь на Карачане пулей в грудя заехала...

– Уж так карта легла, – бормотал Малафей. – Хватилася бы ты, да поздно – тю-тю, нету нашего Малафей Панкратича...

– Чего стал, дядя? – закричал малый, увидев Лебеду, выглянувшего на двор. – Подсоби-кось!

Лебеда подошел, хромая. Тот мигом скинул свою ношу ему на плечо и, сунув винтовку Варваре, побежал к воротам.

– Погоди... Несподручно.

Лебеда взвалил раненого на закорки и понес.

Уложенный на лежанку, раздетый до подштанников, Малафей скрипел зубами, ругался, пока Варвара отмачивала и отдирала задубевшие бинты. Лебеда держал его спину. Он нагнулся и, прищурясь, оглядел набухшую, сочившуюся темной кровью рану в боку.

– Ерунда, перемогётся, – заметил он важно. – Самогонкой промыть тута, иде входная. Заткни чистой тряпицей да замотай натуго. Заживеть как на собаке.

Варвара разодрала рубаху на полосы, намочила в самогоне.

– Воняеть дюже, – кривилась она, – Гнильем шибаеть...

– А как же, обязательно вонять должон, – охотно подтвердил Лебеда. – Потому кишку зачепило. Огневица у его, вишь, гною – страсть. Ранения энта ничего не пулевая, а наоборот даже, осколочная.

– Понимал бы ты... – простонал Малафей, приоткрыв один глаз.

– Ишо свечку поставь, что наскрозь ушла, навылет. Дурень, с пули-то дырка полагается аккуратная, ровно гвоздем ковырямши, а у тебе край порватый, потому – осколком...

Малафея бил озноб, он заикался.

– Ф-фершал какой, скажи... Чего он тута п-позабыл?

Лебеда опустил его на подушку. Варвара принесла овчину, укрыла. Малафей сладко поежился.

– Налей стакан.

– Только обмирал...

Она налила и всунула ему стакан в ладонь.

– А энтому, санитару-то? Пущай со мной выпьеть...

У дверей Лебеда, подняв упавший картуз, обернулся.

– Гребуешь? Я почитай покойник, а ты со мной принять не желаешь?

– Выпей, – попросила Варвара.

С виноватым видом она стояла перед ним, протягивая полный до краев стакан. Помедлив, Лебеда взял его.

– Не пензенский, случаем? – просипел Малафей. – Вывеска вроде знакомая... Ну, спаси Христос!

Они выпили. Варвара поднесла миску с огурцами.

– Покаместь мы, значить, кровь свою проливаем нещадно за трудовую крестьянство, – бормотал Малафей, блаженно жмурясь под овчиной, – а у вас тута блядки-гулянки...

– Ох, зараза... – вспыхнула Варвара. – Выкину табе чичас, под забором околеешь! Пожалели обормота, а он...

Малафей оживал на глазах.

– Ты мине мозги не запорошишь. Где мой сынок, к примеру, Кузьма? Где ты его, сука, подевала?

– Пошел я, – сказал Лебеда, ставя стакан на лавку.

– Скатертью дорога, – напутствовал его Малафей. – Катися, не спотыкнися...

 

Четверо верховых ехали, заняв всю ширину дороги. Лебеда тащился за ними. Неожиданно всадники расступились к обочине, пропуская Лебеду. Он стал нахлестывать кобылу.

Назади послышался приближающийся топот. Конники шли вдогонку галопом. Лебеда придержал лошадь. Они окружили телегу, один из них спрыгнул на землю и неторопливо обошел Чубарку кругом.

– Сам с Козловки будешь? – сощурясь, спросил он.

Это был немолодой мужик в грязной косоворотке и в галифе. Шрам бороздой пересекал его лоб. Спешились и двое других, долговязый хохол в гимнастерке и странный парень с ранней лысиной, в меховой безрукавке на голом теле. Усатый военный во френче оставался в седле.

– Короче, кобыла твоя воевать пойдеть. Заместо даю свово гнедого. Распрягай.

Лебеда вылез на дорогу. Поколебавшись, он шагнул к усатому военному.

– У мине семь душ на дворе. Все бабы. Ты начальник?

– Тебе коня дают, – проворчал тот недовольно. – Мерин справный, пахать на нем способно... У нас без обиды.

– И жеребчик у его скоро в силу придеть, – заметил лысый, провожая взглядом жеребенка за кустами.

Мужик со шрамом распрягал кобылу умело и скоро, и она, почувствовав его уверенную руку, послушно поворачивала морду.

– Вы кто ж такие будете? Партизаны, что ль?

– Десятого Волче-Карачанского полку, – сни-сходительно сказал усатый. – Партизанская армия Тамбовского края... Слыхал такую?

Крепкий, с лоснящейся шерстью жеребец под ним плясал на месте.

Бросившись к лысому, Лебеда вырвал у него винтовку, швырнул его наземь, но уже висели на нем двое. Он разорвал косоворотку на одном, стряхнул долговязого, тут его стукнули рукояткой нагана в затылок, и он зашатался, все поплыло у него перед глазами. Это усатый, слетев с коня, пришел своим на помощь.

Очухавшись, Лебеда попытался сесть.

Всадники уходили неторопливой рысью. Посереди дороги торчала телега, раскорячив оглобли. На обочине щипал траву гнедой мерин.

 

На закате вступил в село конный эскадрон.

Лошади шли стройно, по три в ряд. В форменном обмундировании, в защитных гимнастерках, конники были вооружены по-казачьи – за спиной винтовка, шашка на боку.

За ними катила на тачанках пулеметная команда.

Сбегались мальчишки, бабы выходили к дороге, смотрели настороженно.

Поднялись столбы пыли, красноватой в лучах низкого солнца. В воздухе поплыл однообразный шум войска на походе – топот и цоканье копыт, скрип телег, окрики команд, звяканье железа.

Молодой мальчишеский голос затянул песню:

– Трансваль, Трансваль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

Под деревцем развесистым

Задумчив бур сидел...

Задрав к небу голову на тонкой шее, пел один из кавалеристов, парнишка с чубом, свисавшим из-под козырька синей казачьей фуражки.

– ...О чем горюешь, старина?

Чего задумчив ты?

Строй отозвался скорбно:

– ...Горюю я по родине,

И жаль мне край родной...

Шагала пехота в форме, а следом текла потоком разношерстная толпа мужиков. В лаптях, в сапогах, босые, кто с берданкой, кто с вилами и косами, с казачьей пикой, они шли и пели.

– ...Сынов всех десять у меня,

Троих уж нет в живых,

А за свободу борются

Семь юных остальных.

А старший сын, старик седой,

Погиб уж на войне.

Он без молитвы, без креста,

Зарыт в чужой земле...

По сторонам у заборов теснились бабы и старики. Они окликали своих, смеялись, утирали слезы.

На площади ударил колокол, полился благовест, мешаясь с песней.

– ...Мой младший сын, тринадцать лет,

Просился на войну.

Решил я твердо: нет и нет,

Малютку не возьму.

Но он, нахмурясь, отвечал:

«Отец, пойду и я,

Пускай я слаб, пускай я мал,

Верна рука моя»...

Голос запевалы звенел задорно, почти весело:

– ...Да, час настал, тяжелый час,

Для родины моей...

Хор хриплых мужских глоток сдержанно подхватывал:

– ...Молитесь, женщины, за нас,

За ваших сыновей...

Под колокольный звон конники въехали на площадь.

Перед распахнутыми дверями храма их ожидал отец Еремей в облачении. Старики поднимали икону Казанской.

Раздалась команда, эскадрон остановился. Невысокий скуластый военный в гимнастерке и бородатый мужик подошли к священнику.

– Да воскреснет Бог и расточатся врази его... – начал он сиплым голосом, осеняя их крестом, и вдруг всхлипнул, смутился.

Стало тихо. Бабы вытирали ему слезы, подсказывали на ухо. Он покашлял и, величественно отодвинув их, начал сначала.

– ...И да бежат от лица его ненавидящие его, яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси...

Толпа стала креститься и кланяться.

Лебеда брел вдоль заборов по улице, запруженной партизанским обозом.

Во дворе сельсовета сновали вооруженные мужики, выгружали ящики из фургона с холщовым верхом, распрягали коней. Полевая кухня заворачивала в ворота, ездовой вел лошадь, покрикивая на зазевавшихся.

В доме грохнул выстрел, посыпались стекла. Лебеда приостановился.

Из сеней выскочили люди, кто-то кубарем полетел с крыльца. Упавшего ткнули прикладом, заставляя подняться. В избитом Лебеда признал губастого Спирьку, секретаря сельсовета. Следом на двор выволокли Гришку в разодранной тельняшке. Кровь заливала ему правый глаз, он встряхивал головой и ругался сквозь зубы.

 

На площади стоит галдеж, разливается гармошка. Партизанское войско смешалось с толпой деревенских. Навстречу Лебеде скачет на березовом костыле парень с культей, обмотанной тряпками, за ним, причитая, семенит тетка.

– Да не скулите вы, мамаша, – ворчит он. – Без вас скучно...

Квартирьеры шумят, командуют бабами, бойцов уводят на постой. Скучают в ожидании кавалеристы. Один из них подбрасывает в воздух малыша, молодка следит с самодовольной улыбкой, держа наготове налитый стакан.

Присматриваясь к лошадям, Лебеда ходил от одной кучки к другой. Командиры разговаривают со стариками.

– Коней у нас повыбило, помогите лошадьми да овсом, – говорит невысокий скуластый военный.

– Да мы портки последние сымем, – хрипит дед Лыков, – только куманистов поубивайте...

По бокам его стояли оба сына, Лычонок и старший Евсей с перебинтованным плечом. Старуха не сводит с них глаз.

– ...Жгуть непокорные деревни, божьи церквы поганють, – бойко говорит, сняв картуз, бородатый мужик. – Не мы бандиты, а они – комиссары! – закричал он, рубя воздух кулаком. – Не выпустим оружию с наших мозолистых крестьянских рук, покуда не выведем всех до одного куманистов-нахалов с русской земли! Долой ехидного змея Ленина и его палачей!..

Толпа откликается возбужденным гулом.

Среди рассевшихся на траве партизан бродит бабенка с девочкой на руках.

– Корнюху мово не видал? Шмеля?

– Дак убило, кажись, Шмеля, – неуверенно говорит гармонист, пальцы его бегают по клавишам.

– Не знаешь – не говори, – спорят соседи. – Живой, задело его малость в Карай-Салтыковке...

– Да то не Шмель, то Иван Григорича убило, с команды связи...

– Второй взвод, харчиться будем? – рявкает казак в лампасах, и бойцы живо поднимаются с земли.

– ...Не пьяницу комиссара. А свово брата, справного мужика поставить... – убеждает молодцеватый командир в гимнастерке, перетянутой портупеей.

Мужики соглашались, вздыхали.

– Свое-то хозяйство не покинешь, не-способно...

– Дак его и ставить, Гришку, – сказал кто-то.

Его поддержали:

– Энтот уж насобачился, а новый сядеть, покуль навыкнеть...

Гришка стоял тут же, слушал с невозмутимым видом и сплевывал кровь.

Бабы разглядывают убитых на возу. Бабенка с девочкой уставилась на обручальное кольцо, вросшее в палец.

– Вон энтого представь...

Возчик с напарником растаскивают верхних. Показалось обтянутое темной кожей лицо, прикрытое слипшимися волосами, оскаленный рот.

– О-ох, злодей... – выдохнула баба.

Она спустила с рук девочку и, рванув с головы платок, завыла на всю площадь.

– Поубивають вас всех понапрасну, – бормочет Лычиха, трогая сыновей. – Поразбивають головушки ваши горькие...

Скуластый военный усмехнулся.

– Погоди нас хоронить, мать. Мы покуда воюем, и краснота от нас бегает.

Она подняла на него слезящиеся сощуренные глазки.

– Звать тебе как, сынок?

– Александром.

– Дай я тебе поцалую... – поцеловала, перекрестила: – Христос с тобой! Не увижу я вас...

 

У сенного сарая, задрав кверху морду и подскакивая, лает собачонка.

На летней кухне Крячиха рубила капусту. Кузька ползал по сухой земле, пугал кур.

– Мужиков на деревне цельная стадо, – ворчала Крячиха. – Хуч бы какого приманула, пока не разбежалися...

– Клавка сказывала, в Грязях дьячиха цыплят по дешевке отдаеть, – сказала Варвара. – Не слыхала?

– Хошь, погадаю? – Крячиха подмигнула, сдвинула капусту, высвобождая место, но тут кто-то закричал:

– Эй, как тебе там? Хозяйка!

Под яблоней сидел за самоваром плюгавый мужичонка в подштанниках и, нацепив очки на нос, читал обрывок газеты.

– Сей минут давай галифе, чтоб мигом! – строго приказал он.

Крячиха побежала, пощупала брюки, висевшие на веревке.

– Сохнуть, батюшка, сохнуть, стерпи маленько. Чего ж ты серчаешь?

– Чортова баба! Докладать я телешом пойду?

– Такой кобель! А ишо очкастый.... – шепнула она, ухмыляясь, взяла засаленную колоду и стала тасовать. – На порог ступил – и сейчас под подол. Одна слово – партизант...

Она разложила карты и задумалась.

– Дорога табе легла поздняя. А вон он и кавалер выглядаеть, король крестей. И хлопоты от его, и слезы... Ох ты, тихоня! – Она засмеялась: – Карту-то не омманешь, крестовый-то даром пыжится, а на сердце у табе совсем другой мужик. Вон он, стервец, червонный король...

– Хозяйка, уйми ты свово кобеля! – закричал мужичонка. – Ей-богу, пристрелю! Брешеть и брешеть, житья нету...

– Да энто сучка! Должно, крыса на сеновале... – Крячиха отогнала собаку. – Вишь, блажной какой, все ему не ндравится...

Окинув карты взглядом, она покачала головой.

– Нахлебаесся ты с энтим червонным... И свидания – вон она, разлука али драка какая. Обратно слезы... Ох, девка, неладно, ишо раскинуть надо, авось повезеть...

Варвара протянула руку и смешала карты.

– Ну ё к бесу. Не хочу.

 

Зарывшись в еще сырое, привянувшее сено у Крячихи на повети, Лебеда видел в щель между досками часть двора Баранчика. Солнце ярко освещало угол избы с крыльцом, разомлевшего на жаре часового, амбар, в тени которого курили двое мужиков. Прискакал верховой, спешился и исчез в избе. Оттуда высыпали люди с оружием и побежали со двора. Мучили Лебеду комары и мухи. Они роем вились над головой, впивались в запекшуюся на затылке кровь. Не вытерпев, он лег на бок и принялся с остервенением чесаться. Когда он опять припал к щели, у крыльца стояла Чубарка, мужик со шрамом протягивал пакет вестовому.

На дворе было тихо, дремотно. Часовой что-то втолковывал конюху, тот слушал нетерпеливо, переминаясь с полными ведрами в руках.

На нос Лебеде уселась муха. Пот ручьем тек с виска.

Мужик со шрамом отдал поводья конюху и отправился за дом. Стараясь не шуршать, Лебеда слез вниз.

В дальнем конце конюшни в санях торчал стожок сена, свалены были старые хомуты, обрывки упряжи. Набрав овса в мешке, конюх засыпал его в кормушку и зашлепал босыми ногами по луже в проходе. Чубарка подала голос.

– Ишь, барыня, – сказал он. – Какого тебе рожна?

Он выплеснул ведро и вышел.

Куча рухляди в углу ожила, из-за нее бесшумно возник Лебеда.

Подняв морду, кобыла оскалила зубы и коротко заржала, отозвался серый жеребец. Лебеда потрепал ее по шее, успокаивая.

Со двора донесся легкий топот и позвякиванье железа. Бросив поводья, Лебеда метнулся к двери, вжался в стену.

Парень, вбежавший с яркого солнца в полутьму конюшни, приостановился и, щурясь, всматривался в проход. Он шагнул вперед, выискивая сухое место, куда сложить седло и уздечку, и нагнулся, ремень винтовки съехал с его плеча.

Сцепив руки в замок, Лебеда с размаху ударил по склоненной спине, как топором. Ноги у парня подломились, он с глухим стоном рухнул в лужу, Лебеда навалился сверху.

Вскочив коленями на плечи парня, он ткнул его головой в бурую жижу. Тот рвался, хрипел и булькал под ним, спина его стала обмякать, дрожь пробежала по ней, он замер.

Лебеда высвободил ремень винтовки, придавленный телом, стер с дула налипшую грязь и, передернув затвор, заглянул в патронник. Поднявшись, он подхватил парня за ноги и отволок в темноту. Он еле успел скорчиться за Чубаркой, когда в дверь сунулся конюх.

– Языком-то молоть, вишь, мастера... – заговорил он с ухмылкой, осекся и уставился на лежащее на земле седло. – Лычонок, где ты?

Он повертел головой и, не дождавшись ответа, пропал.

Лебеда скользнул в угол, перевернул на спину лежащее тело. На него смотрели выпученные остекленевшие глаза его крестника Лычонка, меньшого сына деда Лыкова.

Лебеда вывел кобылу из денника, залез в седло. Он сжал винтовку и ударил Чубарку по бокам.

У сарая мужики разгружали телегу. При виде несущейся на них лошади они бросились врассыпную, из лопнувшего мешка раскатилась по земле картошка. Только тут Лебеда обнаружил, что кто-то закрыл ворота. Осадив кобылу, он заставил ее развернуться и поскакал за дом.

В заглохшем огороде горел костер, партизаны обедали, рассевшись вокруг общей чашки. Всадник на лошади вырос из-за угла, все головы невольно повернулись к Лебеде.

– Краснота! – закричал кто-то, вскакивая. – Бей его!

Щелкнул выстрел, палили в воздух, боясь задеть своих. Военный во френче обернулся и, подняв револьвер, выстрелил в летевшего на него Лебеду. Чубарка шарахнулась в сторону. Лебеда с трудом удержался в седле.

– Луки-и-ич, сюды-ы! – услышал он звенящий крик.

В нескольких шагах от него Варвара скинула верхнюю слегу с загородки, отделявшей Крячихин двор. Кобыла легко перемахнула к Крячихе. Лебеда успел заметить, что путь на огород отрезан – оттуда шли наметом двое верховых.

Варвара сломя голову бежала к воротам, уронив платок, разметав по ветру волосы. Вынув запор, она оттащила одну створку, и Чубарка вынесла Лебеду на улицу. Ворота захлопнулись у конников перед самым носом.

Один из них, привстав на стременах, с плеча полоснул Варвару нагайкой. От удара ногой в бок она упала, завизжала – лошадиная морда надвинулась на нее.

– Ну, курва, – орал всадник, ерзая в седле, – твое счастье, что мы не куманисты, баб не стреляем!..

За окошком едва забрезжило, Варвара растолкала Палашку.

– Малой как встанеть, ступайте до тетеньки Крячихи, она вас покормить...

Разглядев в темноте, что Варвара замотана в платок, Палашка испугалась и села на полатях.

– Далеко собралася?

На лежанке закряхтел Малафей.

– Стерпела бы ты малость, – сказал он слабым голосом. – Помру – и ступай себе с кем хошь путайся. Свербить у ей...

– У табе не спросилася! Ты мине кто? Никто! Прохожий!

– А ребятенок чей?

Варвара взбесилась.

– А прежде-то иде табе носило, пустопляса? Подстрелили – и враз вспомнил? Тятькя нашелся...

Палашка с воем кинулась к ней, вцепилась в юбку.

– Мамка, не бросай нас, пропадем без тебе!

Проснулся и захныкал малыш в зыбке. Варвара дала затрещину Палашке, зашипела:

– Делай чего велять, а то впрямь сбегу! Угомони его...

Малафей всхлипнул. Она подошла к нему.

– Помираю, Варькя, – прошептал он, заискивающе глядя на нее. – Вся нутро огнем горить...

– Да будеть табе, уж сколько раз помирал... Ишо обмогнешься.

Она схватила узелок и исчезла за дверью.

Восход застал Варвару на опушке березняка. Ветерок побежал по верхушкам, засеребрилась листва. Розовый свет разгорался на белых стволах. Ожили птицы, вспыхнула роса в траве.

Под босой ногой треснул сучок, и желтая в черных подпалинах иволга взмыла над головой, тяжело зашумев крыльями.

Варвара торопится, шлепает по луже, брызги сверкают.

В низине стоит сумрачная глухая тишина. Не слышно птичьих голосов. Редкие сосны попадаются среди чернеющих старых елей.

Варвара пробирается сквозь чащу, заваленную буреломом. Земля укрыта толстым слоем мертвой хвои. Путь то и дело перегораживают корявые стволы, заплетенные сухой паутиной.

Треск ломаемых сучьев нарушает безмолвие. Мелькая в пятнах света, за деревьями прыжками летит косуля. И опять тихо.

Седой мох пружинит под ногами. Хлещут по лицу колючие лапы.

С кочки на кочку Варвара пытается обойти бочаг темной стоячей воды. Шагнула – провалилась по щиколотку, еще шагнула – по колено. Она беспомощно оглядывается. За густым камышом дрожат и переливаются на воде солнечные блики.

Она входит в коричневую жижу по грудь. Мутные пузыри с бульканьем бегут снизу. Подняв над головой узелок, цепляясь за стебли, нащупывает скользкое илистое дно. Обрывается, плывет.

На дне оврага в зарослях петляет ручей.

Варвара бредет по берегу, с трудом переставляя ноги. Она присаживается на торчащие из песка корни, пьет из пригоршни, опускает в поток разгоряченные ступни.

Тает свет. Под бегущей водой колеблются, переплетаясь, зеленые нити ряски. Ее клонит в сон.

Потянуло свежестью, кусты зашумели. Приглушенно доносится ржание лошади. Варвара просыпается, встает.

Она идет по извилине ручья, ныряет в ольшанник, раздвигает сучья.

На той стороне на склоне, освещенном красным закатным солнцем, бегает жеребенок, замирает, принюхиваясь к ветру, задрав морду к небу. Под кривой ветлой пасется нерасседланная чубарая кобыла.

 

Укрытый кустом боярышника, Лебеда следит в прорезь прицела за светлым пятном, которое то появляется, то пропадает за ветвями. Вглядевшись, он опускает винтовку. Подхватывает брошенную сухую валежину, волочит вниз.

Варвара моет ноги в ручье. Чувствуя на себе тяжелый взгляд Лебеды, она неторопливо отскребает с лодыжки ржавые потеки глины. Он обламывает сучья и подкладывает в тлеющее кострище. Понемногу пламя разгорается.

Она взбирается по склону, садится в траву у огня. Стягивает платок, волосы рассыпаются по плечам.

Лебеда потрошит окуней складным ножом. Побросал рыбу в котелок, добыл из подсумка морковку и луковицу.

В костре постреливает хворост, искры сыплются. Варвара сидит, обхватив руками колени, уставясь в сумрак.

Из-за черных верхушек деревьев над гребнем холма встает багровая луна.

Он вскакивает и, подхватив подштанники, хромает вниз к ручью. Берег тонет в серой предутренней мгле. Напившись, он льет воду себе на загривок и спрашивает:

– Спать-то надо, али как? Звезд уж не видать...

Прикрыв лицо локтем, Варвара хрипло смеется. Он ковыляет по склону, ложится рядом.

– Ай все мало?

– Раздавил... – блаженно вздыхает она. – С виду-то одни кости, а налёг – чисто боров... Девки, небось, млели.

– Дак боялся я их пуще покойников.

– Девок?

Лебеда усмехнулся.

– Случай вышел. С ребятами пошли к тёрке. Нищенка приблудная в сараюшке жила. А я шкет ишо, мне годов тринадцать, ишо непорченный. А оскоромиться-то охота...

Варвара слушает, подперев голову рукой, заранее улыбаясь.

– Пришли с парнями, закусок наворовали с дому, сивухи бутылку. И давай ее возить, тёрку. В сарае тёмно, нипочем разглядеть ее не могу. Тута мой черёд. Ну, чую – пропал в отделку! Засмеють... Она ореть: соколик, погоняй! Морду подняла, я и обмер – лицо сизая, ровно бурак, вся буграми, с ветрянки али с чирьев, рябая! Как дал дёру до избе! Митяя сшиб, он на стрёме стоял... Пришел зареванный, а папаня самогонку учуял – и за ремень. Отполировал – я после неделю на брюхе лежал...

Варвара умирает со смеху, вытирает слезы.

– Дразнили, небось?

– Со двора не сойтить. Девки завидють – пальцем ткають, ржуть как полоумные... Жанили – уж я с фронту пришедши, с японьской...

– Вишь ты, барин какой... А страхолюдку не хошь? Ох, беда... лебеда... Аж складно! фамилие-то с хохлов, что ль?

– Энто по-уличному. А то Охросимовы мы.

– И мы Охросимовы! – обрадовалась Варвара. – Родня, выходить?

– Дак у нас полдеревни Охросимовы. Козловка, Охросимовка тож, по барину.

Перекатившись на живот, она кладет подбородок ему на грудь, проводит рукой по волосам.

– Лебёдушка ты моя... Дай надышаться-то, нанюхаться. Завтре, завтре с конями на травке валяться будешь, гладкий жир нагуливать. А покамест не дам я те спать, Давыд Лукич...

– Сучка ты. Я ж контуженный, ишо помру на бабе геройской смертью...

– Сучка я, сучка жадная... – шепчет она. – Ты глянь, волос у табе на грудях розовый, и впрямь как у лебёдки перо! Имя-то какая чудная – Да-а-вы-ыд... Мать-то как звала? Давыдка?

– Давыня.

– Ой, не могу! Силов моих нету, сласть какая, аж захолонуло... Давыня, дролечка мой, зацалую, задушу, покусаю!..

Открыв глаза, Лебеда увидел перед собой парня в малиновой гимнастерке и буденовке с водянистыми глазами навыкате, который шарил по карманам его солдатских штанов.

– Кто такой? Документ есть?

Другой боец вертел в руках его винтовку. Их было пятеро – конный разъезд борисоглебских курсантов.

Красноармеец вывернул карман, высыпал на ладонь горсть патронов.

– Уморился скородить? – Он подмигнул Лебеде: – Замотала она тебе...

– Поросенок золотушный, рыбья сопля, – сказал Лебеда негромко. – Я те в отцы гожуся, а ты мне страмные речи загибаешь? Мало тебе драли, дуболома...

Курсанты засмеялись. Лупоглазый, покраснев до ушей, сдернул с плеча винтовку и закричал:

– Приказ сто семьдесят первый слыхал? Как шлёпнем тебе тута в яруге!

Варвара подняла голову. Охнув, она поджала голые ноги, натянула подол рубахи. Это вызвало новый взрыв веселья. Лебеда нашарил юбку в траве и подал ей.

– Без порток не будеть разговору.

– Документ давай!

Ему швырнули штаны.

– Дезертир?

– Сам ты дизентир... Уволенные мы вчистую. Невалид.

Он встал и, отвернувшись, застегивался.

– А винтовочка копчёная, стреляная... – заметил чернявый боец, вынув затвор и разглядывая ствол на просвет.

– Поди знай, кого он с её положил...

– Они тута в Красную Армию иттить дюже хворые, а в банду – годный по всем статьям...

Один из конных, наклонясь, что-то сказал другому. Тот спешился и стал взбираться по склону туда, где паслась кобыла с жеребенком.

– Отпустите, сыночки! – Варвара залилась слезами, подошла к верховому, взяла за стремя. – Невиноватый он! Никого мы не трогаем, в банде сроду не был, истинный крест!

– Оружие почему не сдано? – спросил всадник равнодушно. – Где твоя усадьба?

– С Козловки мы.

Чернявый присвистнул:

– Далеко забрался! Собирайся...

– Куды? Чего я исделал?

– И вправду, чего ты здеся делать надумал, дядя? – сказал чернявый. – Уток стрелять? Али бандитам сигнал давать?

 

Ворота хутора стояли распахнутые. В сарае беспокойно мычала Пеструха.

Варвара зашла, пощупала вымя и, чертыхнувшись, схватила подойник. Корова переступила на месте, вздохнула и успокоилась. Варваре почудился голос снаружи. Кто-то застонал у ограды.

В лопухах, закинув голову, лежал Малафей и хрипло, с присвистом дышал.

– Вот нечистая сила! – всплеснула руками Варвара. – Куды ты, дьявол, залез? В избе ему не сидится?

Она ухватила его под мышки и поволокла к дому. Втащив его на лежанку, подсунула подушку, укрыла, но он сбросил овчину.

– Ушли? – вдруг спросил он, приподнимая голову.

– Ай приходил кто?

– Нагнали баранов...

Он пристально всматривался в нее, как будто не узнавал.

 

На околице Козловки красноармейский патруль остановил старуху с козой.

– Не велено пущать, – объяснял боец. – Сказано – волость закрытая до окончания операции.

Коза убежала в поле, красноармеец пошел ее ловить.

– У мене тама ребятишки, малец и девка, – сказала Варвара. – Их до дому надоть, на хутор.

– Ожидай, пока кончится...

Подъехали двое верховых, один из них оказался старшим. Старуху с козой завернули обратно в село, она еще долго оборачивалась и ругалась. Варвару пропустили.

Она идет по пустынной улице. На дворах никого не видно, кроме сонных от жары собак. Бабка Бзыря в древнем шушуне стоит у ограды, трясет головой.

Среди цветущей мальвы в палисаднике мерцает медный бок самовара, гора узлов навалена на кровати. Дочь Федихи Наталья прижимает к себе двух перепуганных мальчишек. Они смотрят, как красноармейцы баграми растаскивают стены избы. Сама Федиха ходит вокруг, на чем свет ругается и плачет.

Соломенная крыша провалилась в горницу. Блестит на солнце побелка печи.

С глухим стуком бревно скатывается на землю, поднимая тучи пыли. Бойцы разбегаются. От удара, вздрогнув, обрушивается крыльцо.

Варвара бежит дальше.

По проулку трое красноармейцев ведут деда и молодую бабу с грудным ребенком на руках. Бойцы подгоняют, она огрызается.

На крыльце священник что-то объясняет военному. Хлопают двери избы, выходят чекисты. У отца Еремея идет обыск.

Из колодца вылезает красноармеец, еще двое копают яму у сарая.

У Крячихи – ни души.

Варвара сунулась в сени, позвала: «Лексевна!» – и, не дождавшись ответа, бросилась на улицу.

 

Площадь перед церковью оцеплена красноармейцами, в воздухе стоит возбужденный гул голосов. У стены, задрав дуло, торчит полевая пушка в конной запряжке. Мальчишки облепили бронеавтомобиль.

За двумя столами, заваленными бумагами, сидят вперемешку военные и штатские. Человек в толстовке с наборной подпояской выкликает по списку:

– ...Жеребный Харлам! Кокорев Федот! Лыков Евсей! Лыков Петр!

– Убитый он, уж похоронили намедни... – кричат ему.

– Крячиху не видали? – спрашивает Варвара. – Когой-то кличуть?

– Ай ты не записалася? – удивился Клавкин муж Лобан. – Хлеба печеного обещалися по пуду да меду ведро...

– Брешешь! А на ребятишек дають?

Вокруг засмеялись.

– ...Шумилов Дмитрий! Ягунов Степан! – читавший с облегчением отложил бумагу. – Согласно постановления уполиткомиссии, все вышепоименованные участники бандитских шаек должны без промедления сдаться органам советской власти и сдать оружие...

– Стращал отец сына, тот со страху избу пропил... – лузгая подсолнухи, язвительно замечает щербатый мужик в распоясанной гимнастерке.

Перед чекистом стоят старуха и баба с детьми.

– Дроновы... А энта Проскурина Дарья... – окинув их хмурым взглядом, роняет Гришка.

Тонкогубый, с вдавленными висками чекист объявляет скороговоркой:

– Семьи Дронова Ефима и Проскурина Василия как злостно-бандитские направляются в концентрационный лагерь в Кирсанов. Ежели в течение двух недель ваши мужики не явятся добровольно, семья ссылается на принудительные работы в северные губернии...

Бабы поднимают гвалт, красноармейцы оттесняют их к ограде церкви.

Просунувшись между бойцами оцепления, чуть не плача, кричит высоким бабьим голосом Ельмень, большой рыхлый мужик:

– ...И кажный приходить и шумить: дай, не то стрельну! Хлебушка ему дай, кабанчика дай! И все в форменном, кажный при винтовке... Ты нам растолкуй, откуль я знать должон, который бандит али партизан али он правильный?

Командир со щеточкой усов под носом, с обритой, коричневой от загара головой вынимает часы.

– Даром волыните, – замечает он сухо. – Выдайте бандитов, сдайте спрятанное оружие – и заложники пойдут по домам...

Член ревтрибунала, мужчина в пенсне, с седеющими висками и бородкой клинышком, роется в папке, а над ним рыдает Федихина дочь Наталья.

– Избу-то, избу для чего порушили? – стонет она.

– Позвольте, – выудив нужную справку, говорит тот с неприязненным спокойствием, – У вас на дворе найден пулеметный ствол. Какие могут быть вопросы? Согласно приказа сто семьдесят первого старший работник в семье расстреливается на месте без суда. И сынка вашего пожалели по малому возрасту...

Человек в толстовке, отодвинув Наталью, сует ему бумагу.

– Товарищ Гиацинтов, я просил списки на конфискацию. А ты что дал?

Заложники, десятка полтора мужиков и несколько баб, топчутся на пятачке у паперти. Один растянулся в пыли у ограды и спит, прикрывшись локтем. Из-за спины конвоира Матрена рассказывала Крячихе:

– ...С утра чегой-то блинцов захотелося, не могу прямо. А теперя, небось, вся тесто с чугуна повылезла...

Увидав Варвару, Крячиха всплеснула руками.

– Ты глянь, чо деется! Мужуков им мало, иродам, уж они баб под арест содють! Скоро до ребятишек доберутся...

Туда-сюда ходит Жунтяй и лихорадочно, не переставая, говорит бойцу:

– ...Энто как же? Энто по справедливости? Которые по лесам бегають, вы их достать не могёте, руки коротки. А который с бабой на печке сидел, никого не трогал, он теперя отвечать должон...

Пробираясь в толпе за Крячихой, Варвара столкнулась нос к носу с Трынкой. Она вдруг хитро подмигнула Варваре и запела, поводя плечами:

– На Муромской дороге

Стоя-а-ли три сосны!...

Варвара оторопела.

– Загуляем, девки?

– Я гляжу, ты уж оскоромилася, – говорит Крячиха. – Малой где? Замотал меня, сатаненок...

Старшая Машка посторонилась – Кузька, прятавшийся за юбками девчонок, кинулся наутек, Варвара поймала его. Подскочила Палашка, прильнула к ней, глянула настороженно.

– Вам было дадено полчаса, срок вышел... – за столом, скрипя ремнями, поднялся бритоголовый командир. – Ни один бандит вами не выдан. Сдано добровольно: обрез – один, шашка – одна. Это, товарищи, курям на смех...

– Мужуков-то, мужуков навели! – Трынке не стоится на месте, она приплясывает. – Все бычки молодые, немятые...

Бойцы оцепления расчищали пространство у стены, отгоняя баб. Ожил взвод, томившийся в строю на припеке. Взводный в глянцевых сапогах с лихостью отдавал команды.

– ...А отобрано у вас спрятанного оружия путем обыска и конфискации: винтовок – четыре, пулеметный ствол – один, патронов – триста восемьдесят штук, шесть гранат и возвратные пружины к пулемету – одиннадцать пружин...

Охрана тормошит заложников. Спавший на земле молодой мужик открыл глаза и сладко потянулся.

– ...Не хочете вы, как говорится, с открытой душой итти в новую жизнь за советской властью. Что ж, как говорится, добром не хошь – поведут силой...

Печатая шаг, взвод промаршировал вперед, повернулся, разомкнулся и оказался лицом к лицу с заложниками. Их расставляли вдоль стены. Жунтяй все горячится, спорит с конвоиром, вставая на указанное место. Матрена застеснялась, не зная, куда девать руки, вздохнула, сложила на животе. Бойцы подняли винтовки.

Варвара косится по сторонам.

– Все выглядаешь... – бурчит Крячиха. – Иде он сам-то прячется?

– Кто ишо?

– Лебеда. А то кто ж!

– А я почем знаю?

– Да ладно табе таиться! Уж болтають на деревне-то...

Что-то коротко рявкнул взводный. Затрещал залп, люди у стены повалились на землю, посыпалась в дыму отбитая штукатурка.

Толпа, оцепеневшая на мгновение, взорвалась стоном. С разных концов рванулись к убитым бабы, но красноармейцы, сомкнувшись, преградили дорогу.

– Товарищи крестьяне, прошу соблюдать порядок, – перекрикивая шум, призвал бритоголовый командир. – Комиссия продолжает свою работу...

Когда он сел, за его спиной в просвете между бойцами оцепления завиднелся конец улицы в белой пыли, дрожащий от зноя воздух. Солнце било в глаза, и Варвара различала только силуэты – жеребенка, прыгавшего через канаву, кобылы в недоуздке, мужика, который вел ее, припадая на ногу.

Она стала протискиваться к забору. Красноармейцы сновали в гуще народа, вылавливая немногочисленных мужиков. Сзади нажали, люди расступились. По проходу вели отца Еремея. Он споткнулся, малый с винтовкой поймал его за локоть, нацепил ему очки. На всю площадь заверещала Клашка, когда схватили Лобана, повисла на конвоирах, укусила одного, бойцы, разъярившись, поволокли ее вместе с мужем.

У забора красноармеец пытался привязать Чубарку, она, не даваясь, упрямо мотала мордой. Варвара заметалась – Лебеды нигде не было видно. Спустив Кузьку, Палашке наказала:

– Мотри, чтоб не убёг! Стойте тута...

И ринулась обратно в толпу.

Лебеда, заросший щетиной, с почерневшими скулами, стоя у стола, выдергивал локоть из руки конвоира.

– Не мацай, я не девка...

– В банде не был, – сообщает осипший Гришка. – Воевать у его некому, на усадьбе одне бабы...

– Его берут не как бандита, а как заложника, – наставительно, с оттенком раздражения заметил человек в толстовке, перебиравший бумаги.

– За што залог-то? Чего я вам должон?

Около чекиста плакала баба, за ней ждали своей очереди старики Лыковы с сыном Евсеем. Слышна была перепалка, потом все покрыл зычный голос бритоголового:

– Товарищи крестьяне, вы не слепые, сами видите – у Красной армии слова с делами не расходятся. Вам дается новый срок – еще полчаса. Если по истечении положенного времени вы не выдадите бандитов и не сдадите оружие, заложники будут расстреляны. Сейчас двенадцать сорок, – командир показал часы. – Время пошло...

Варвара, поколебавшись, встала за Лычихой к чекисту.

На пятачке у паперти священник снял очки и, подняв к солнцу незрячие глаза, разговаривал с бабами. Прислонясь спиной к решетке, Лебеда неотрывно смотрел куда-то поверх голов. Варвара обернулась – там, куда был устремлен его угрюмый взгляд, Машка уводила кобылу в проулок, жеребенок совался вперед.

Над чекистом, сгорбившись, навис старик Лыков.

– ...Вот табе ишо один бандит, – тяжко сипит он, хватая воздух ртом. – По своей воле привели, запиши... Старшой на германской сгинул, и могилка незнамо где. Меньшого надысь схоронили. Энтот один покамест живой. Хуч в тюрьму его бери али куды хошь, а только не убивайтя, хуч одного мне оставь... так и запиши: просю душевно вашу властю корень мой не губить подчистую...

– Или мы звери какие? – с укоризной говорит чекист. – У нас, папаша, по справедливости...

Бабочка порхала над убитыми. У Жунтяя дыра чернела на месте глаза. Матрена лежала, сцепив на животе темные корявые пальцы, из-под задравшейся юбки торчала рубаха.

– Побожися... что не омманешь! – выдавила Варвара.

– Я неверующий, – чекист, усмехнувшись, поднимает голову от бумаг. – Чего у тебя?

 

Впереди ехал верховой, он придерживал рыжего мерина, дожидаясь телеги.

Варвара с Кузькой на коленях сидит в боку, свесив ноги. Палашка прижимается к ней. Трое красноармейцев молчат, настороженно вглядываясь в придорожные кусты.

В горнице никого не было, опять овчина валялась на полу. Красноармейцы нашли винтовку.

– А сам-то? Убёг, что ли?

Малафей лежал, уткнувшись в землю, в конопле на огороде. Она перевернула его на спину.

– Живой, Панкратич?

Глаза на сером истончившемся лице были открыты, но он не узнавал ее.

Бойцы подхватили его за руки и за ноги. Из землянки Варвара притащила шинель, разостлала в телеге. Голова Малафея глухо стукнула о доски.

– Тихо вы! Не дрова, чай...

Чекист-оперативник в очках, сощурясь, рассматривает заложников, сбившихся тесной угрюмой кучкой.

– Который?

От волнения Варвара не может найти Лебеду. На земле бьется, рыдает в голос Клашка.

– Обросши который, лохматый, – шепчет Варвара. – Вон он, на карачках усемшись...

По знаку чекиста охранник подходит, перешагивая через сидящих, и заставляет встать щербатого мужика в распоясанной гимнастерке.

– Да не тот совсем, а вон за им! Сказала ж, обросши который!

Боец вертит головой по сторонам, берет за плечо Лебеду.

– Он, как есть, энтот! Самый он!

Потревоженные криком заложники поднимают головы.

– И вовсе энто не ейный мужик, а Трынкин, – говорит Игнаха в толпе.

Оперативник прислушивается. Увидев Варвару, Лебеда остановился в недоумении.

– Это твой мужик?

Все смотрят на нее, слова застревают у Варвары в глотке.

– Ты не мути, а говори толком! – охранник плюнул с досады. – Который твой?

– Да нету у ей мужука, сгинул давно... Бобылка она, – утирая слезы, с раздражением вмешивается Клашка Лобаниха.

– Сука бесстыжая, анчутка рогастая! Люди добрые, энто ж мой мужик! – взъерошенная, с красным потным лицом, Трынка, отшвыривая соседей, рвется к Варваре.

– А ты чего молчишь как пень? – вскинулся боец на Лебеду.

Мгновение они смотрят друг на друга, Лебеда на Варвару, она на него. Он усмехнулся и, отстранив конвоира, побрел обратно к ограде.

У стола перед чекистом мнется приземистый, заросший волосами мужик.

– Чуканов Степан? Тот самый? Из злостных?

– Он и есть, – подтверждает Гришка. – Степан Васильев Чуканов, Ельменев братан...

Оперативник подвел Варвару к столу.

– С этой придется разбираться...

– Омманули! Отпущать сулили! – вскрикивает Варвара.

– Да погоди ты... – чекист с интересом оглядывает косматого мужика, делает пометку в бумаге. – В Шереметьевке? У Селянского воевал?

– Я ж сам пришел... – понуро бормочет мужик. – Обещалися семью отпущать...

Варвара взвыла – это Трынка, просочившись через оцепление, опрокинула ее на чекиста, свалила его со стула вместе с бумагами. Варвара рвалась и вопила, но ничего не могла поделать – голова ее, крепко схваченная, с глухим стуком колотилась о дубовую крышку стола.

– Ах, ты, лоханка козья! – хрипела Трынка в то время как красноармейцы с руганью разнимали их. – Я ж те сиськи пообрываю!

– Прекратить безобразие!

Наконец порядок восстановлен, Трынку утащили, Варвара, растрепанная и помятая, оправляется.

– Стоять тихо! – рявкнул на нее чекист. – Невозможно работать...

Косматый мужик прячет усмешку.

– Значит, у Селянского воевал? Где оружие? Почему не сдал?

– Дак нету, обрез был, да разорвало. Два пальца вон покалечила. Семья-то невиноватая...

– Все вы одним миром... пока за глотку не взяли, – цедит чекист и широким жестом делает знак Гришке: – отпусти...

Гришка идет к телегам и выводит из-за оцепления бабу лет сорока, еще моложавую и крепкую, и другую, тоненькую, совсем девочку, с тремя малыми детьми. Они уходят, оглядываясь, не спуская глаз с мужика, которого уводит конвоир.

– При проверке сведения не подтвердились, – докладывает оперативник в очках. – Заложник оказался мужем другой бабы, той, что дралась...

Чекист усмехается, устало проводит ладонью по лицу.

– За кого они нас тут держат?

– Отпущать обещалися... – тупо повторяет Варвара. – Бог накажеть...

– Укрывательство бандита – раз, попытка обмануть органы ВЧК – два. Будем выселять...

– Товарищ начособ! – говорит запыхавшийся вохровец. – Бандит ейный, что давеча с хутора привезли, кровища с его хлещеть! Ступай сама с им колупайся... Народ сажать некуды, всех распужал!

Арестованные мужики и конвой теснились у телеги, одни – отворачиваясь, другие – с равнодушным любопытством глядя на корчившегося Малафея.

Он захлебывался кровью. Варвара приподняла его за плечи и держала голову на весу. Покрывая шум, доносился от стола низкий голос бритоголового командира:

– ...Советская власть неоднократно призывала вас образумиться. Настало время расплаты. Ваша волость заносится на черную доску как гнездо бандитов и предателей трудового народа. За пролитую кровь народную, за всю каинову проклятую работу бандитов ответите вы...

Она вытянула из-под Малафея набухшую кровью шинель и, скатав валиком, подсунула ему под затылок. Оторвала лоскут рубахи, намочила, стала умывать. Выступил заострившийся нос на бескровном лице, скулы, обтянутые синеватой кожей.

– Доходит... – сказал кто-то.

Тень улыбки скользнула по серым губам, он открыл мутные, обессиленные болью глаза.

– Погоди... – прошептал он. – Ишо им сопли-то утрем...

Она ощутила слабое пожатие его пальцев.

– Варькя... Родная моя баба...

Взвод в строю, печатая шаг, двинулся к церкви. У паперти охрана поднимала заложников.

Варвара высвободила руку и скрылась в толпе.

Лебеда сворачивал самокрутку, когда прозвучала команда:

– А ну, встали и пошли! Живей, живей шевелися!..

– Угости, братец, табачкём, – мужик в распоясанной гимнастерке старательно обтер пятерни о штаны.

Лебеда протянул ему кисет. Он учтиво запустил туда три пальца, добыл газетку из кармана и ловко слепил козью ножку.

– Служивый, огоньку дай, – обратился он к красноармейцу.

– Идти пора, не слыхал?

– Авось не опоздаем...

Прикурил сам, прихлопнул вспыхнувшую бумагу, дал прикурить Лебеде.

У Клашки подкашивались ноги, она судорожно всхлипывала. Ельмень взял под руку священника.

– Куды ведут?

– Убивать, батюшка...

Отец Еремей приостановился.

– Чада, возрадуемся! – голос его дрогнул, он неспешно перекрестился. – Смерть принимаем во имя Господне...

Он шагнул вперед и затянул дребезжащим фальцетом:

– Христос воскресе из мертвых...

В толпе несколько голосов несмело подхватили:

– ...Смертию смерть поправ...

Варвара лихорадочно протискивалась вперед. Из-за спин было видно, как конвоиры расставляют заложников, как замер на месте взвод и разом опустил винтовки к ноге.

Лобан поддерживал Клашку, обхватив ее за плечи, и трясущимися губами подпевал. Лицо ее вспухло от слез, но мелодию она вела уверенно, как в церкви, и крепнущий хор послушно шел за ней.

– ...И сущим во гробех живот даровав...

Священник с умилением поворачивал голову на Клашкин грудной голос.

Цигарка Лебеды погасла, он пососал ее и бросил с досадой.

– Э-эх...

Мужик в распоясанной гимнастерке покосился на него с усмешкой и, кивнув ему, сунул свою козью ножку соседу.

Лебеда переводил взгляд с бойцов, поднимавших винтовки, на окурок, плывший к нему из рук в руки.

В тишине, нависшей над площадью, негромко и чисто лился пасхальный тропарь:

– Христос воскресе из мертвых...

Ельмень протянул окурок Лебеде. Он жадно затянулся раз, другой и с наслаждением выдохнул длинную струю дыма. Глаза его затуманились, разгладилось лицо.

Варвара не слышала выстрелов. Стволы коротко блеснули огнем, и ей показалось, что это она вздрогнула и стала валиться на бок, что это ее босые желтые ступни неуклюже взлетели кверху и медленно падали вместе с оседающей пылью и осколками штукатурки.

Но она застыла, живая, а он лежал под стеной, закинув жилистую шею с торчащим к небу кадыком.

Темнело. Капли падали ей на лоб, ползли по щекам. Пошел дождь, лило все сильнее. Кто-то окликнул ее. Оглянувшись, она увидела, что площадь давно опустела, люди разошлись. У стены кого-то поднимали за руки за ноги.

 

Дождь наполнял яму скорее, чем ее удавалось углубить.

Когда воды стало по пояс, Варвара, бросив лопату, ухватила тело за ноги, стащила вниз. Саван с Малафеем то скрывался под водой, то выныривал.

Где-то стучал молоток, забивая крышку. Поток размыл косогор и дорогу, покойников приходилось тянуть волоком, цепляясь за кусты.

Варвара швыряла мокрую глину в яму, глядя, как по соседству под чахлой березой Трынка и Машка топили гроб лопатами, а он, качнувшись, всплывал на поверхность, все не хотел уходить на дно.

 

В сарае Варвара припала к Пеструхе, застыла.

Дождь лил стеной. Посереди двора стояла телега, горой был навален Варварин скарб – табуретки, чугуны, самовар. На тюках сидела Палашка с Кузькой на руках. Варвара залезла наверх, накрыла детей рогожей.

Игнаха, которого нарядили везти их, помогал, перекладывал узлы, стягивал веревку. Насквозь промокший красноармеец стучал зубами.

– ...А в Троицком покормить надоть, конь старый, зараз ему не одолеть... – говорил ему Игнаха.

– Ты довези до места и гуляй...

– А их куды?

– Сказывали, в Архангельскую губернию.

Дождь припустил с новой силой. Вода подбиралась к ступице. Игнаха посмотрел на небо и вздохнул.

– Авось и тама люди живуть...

Она стояла на пороге, окидывая последним взглядом разоренное жилье. Без занавески на окне и подушек на лежанке горница казалась голой.

Ветер гудел в трубе, от его порывов вздрагивало стекло в окошке под крышей.

Варвара подобрала забытый ухват, пошарила по углам. Заглянула за печь – туда завалилась какая-то дощечка. Извернувшись, она достала ее – это оказался образок Казанской. Варвара вытерла его рукавом, поцеловала и сунула за пазуху.

Загремело разбитое стекло, в землянку с шумом хлынула вода.

Варвара кинулась к двери, ее сшибла волна, опрокинула, завертела, стремительно поднимаясь к бревнам потолка. Клокочущий мутный поток затопил землянку.

По улице, превратившейся в реку, баба с поросенком на руках гонит корову. Вода поднимается по пояс, по грудь, вот уже видны только морда коровы и голова бабы в платке.

Ветви яблонь, усыпанные плодами, исчезают под водой.

Пара лошадей тащит пушку по грязи, по прибывающей воде. Красноармейцы толкают сзади, помогая лошадям.

Поток настигает их.

У печной трубы на соломенной крыше сгрудилось семейство – мужик, баба, ребятишки, теленок.

Волна накрывает их.

Красноармейцы ведут избитого, окровавленного мужика на расстрел. Он босой руки у него связаны за спиной, в которую упирается винтовка конвоира.

Поток догоняет их, они разбегаются, но поздно.

На колокольне церкви звонарь, по пояс в воде раскачивает колокол.

Вода поднимается все выше, исчезает в воде крест на колокольне.

 

На берегу ветер шумит в деревьях, раскачивает кусты лозняка. За стеной дождя тают очертания озера. Смолкает колокольный звон.

Волны стихают. Вертится в воде бревно, кто-то неистово колотит по воде.

У берега показывается голова. На четвереньках, как собака, человек вылезает из кустов. Это дурачок Мартынка. Поднявшись на ноги, он оглядывается на озеро и с воплем пускается бежать.

Дождь прекратился. Стих ветер. Из-за туч показывается солнце. Тишина.

За темными стволами сосен поблескивает вода. Над лесным озером курится туман.

Надпись:

«...И сей град невидим бысть и покровен рукою Божиею, иже на конец века сего многомятежна и слез достойнаго покры Господь той град дланию своею. И невидим бысть по их молению и прошению, иже достойне и праведне тому припадающих, иже не узрит скорби и печали от зверя антихриста. Токмо о нас печалують день и нощь о отступлении нашем, всего государьства московскаго, яко антихрист царствует в нем и вся заповеди его скверныя и нечистыя...»

«Повесть и взыскание о граде сокровенном Китеже», XVIII век

КОНЕЦ

1994 – 2004
Ивановка (Тамб. обл) – Любимовка (Моск. обл.) – Ляски (Польша) – Кисос (Греция) – Переславль Залесский – Москва

В сценарии использованы мотивы из произведений:

Ивана БУНИНА

Максима ГОРЬКОГО

Сергея ДУРЫЛИНА

Бориса ПИЛЬНЯКА

Михаила ПРИШВИНА

Корнея ЧУКОВСКОГО

Ивана ШМЕЛЕВА

Александра ЭНГЕЛЬГАРДТА