тот, кто берется за чтение автора-садиста вроде Набокова, должен иметь под рукой энциклопедии, словари и записные книжки, если желает понять хотя бы половину из того, о чем идет речь
4 Ұнайды1 түсініктеме
Исходные данные предполагают, что идеальный читатель “Лолиты” должен быть опытным литературоведом, свободно владеющим несколькими европейскими языками, Шерлоком Холмсом, первоклассным поэтом и, кроме того, обладать цепкой памятью.
2 Ұнайды
Ти-ри-бом. И еще раз – бом! Нет, я не сошел с ума, это я просто издаю маленькие радостные звуки. Так радуешься, надув кого-нибудь. А я только что здорово кого-то надул. Кого? Посмотрись, читатель, в зеркало, благо ты зеркала так любишь.
2 Ұнайды
Набоков же склонен представлять последовательность реплик одним “блоком”, избегая объяснений, пока разговор не закончится (или давая пояснения до начала беседы)[214]. Даже глаголы речи (“«Полегче!» вскрикнула Ло” и т. д.) используются весьма экономно. Вследствие этого читатель должен внимательно следить за репликами, иначе он утратит нить разговора.
Очень интересный пример дискурсивного перехода иллюстрируется следующим отрывком:
На кухне я достал два стакана (в Св. Алгебру? к Лолите?) и отпер электрический холодильник. Он яростно ревел на меня, пока я извлекал из его сердца лед. Написать всю штуку сызнова. Пускай перечтет. Подробностей она не помнит. Изменить, подделать. Написать отрывок романа и показать ей или оставить лежать на виду? Почему иногда краны так ужасно визжат? Ужасное положение, по правде сказать. Подушечки льда – подушечки для твоего игрушечного полярного медвежонка, Ло! – издавали трескучие, истошные звуки по мере того, как горячая вода из-под крана освобождала их из металлических сот [с. 166].
1 Ұнайды
Дождь и сумрак ассоциируются с Куильти, солнечный свет – с Аннабеллой и Лолитой Гейз. Разговаривая с Гумбертом возле “Привала Зачарованных Охотников”, Куильти скрыт темнотой; у бассейна в Чампионе он стоит в тени, наблюдая за купанием Лолиты. Проезжая в первый раз по улице Гримма к родовому замку Куильти, Гумберт вначале движется “по сырому, темному, глухому лесу”[206], а на следующий день, когда едет убивать Куильти, замечает: “По дороге меня настигла гроза…”
1 Ұнайды
Под этой картинкой была другая – тоже цветная фотография. На ней известный драматург самозабвенно затягивался папиросой “Дромадер”. Он, мол, всегда курил “дромки”. Он лишь слегка походил лицом на Г. Г. [с. 122]
Имя курящего “дромки” драматурга здесь не названо, но позднее Гумберт все-таки узнает его. Когда они с Лолитой вошли в ресторан “Привала Зачарованных Охотников”, они увидели там мужчину в клетчатом пиджаке.
“Посмотри, как он похож, как невероятно похож на Куильти”, вполголоса проговорила Лолита…
“На кого – на нашего толстого дантиста?”
Лолита задержала во рту только что взятый глоток воды и поставила обратно на стол свой затанцовавший стакан.
“Да глупости”, сказала она, поперхнувшись смехом, “я говорю о том писателе, который на папиросных рекламах”.
О, слава! О, женщины! [с. 204]
1 Ұнайды
е на странице 61, и, следовательно, является окончательным подтверждением знакомства Лолиты с Куильти.
1 Ұнайды
Уже после окончания этой рукописи профессор Болдино обнаружил, что я не сумел последовать собственному совету. Вот верное толкование. Набоков упоминает, что цитата, приведенная в предисловии к “Приглашению на казнь”, взята у автора Discours sur les ombres (“Рассуждения о тенях”). A Discours sur les ombres, как мы узнаём из “Дара” (с. 402–403), принадлежит перу “французского мыслителя Делаланда”. И Делаланд, и даты его жизни (он на год пережил Шатобриана), и Discours, и цитата, и забытый роман являются вымыслом Набокова! Ибо, как пишет сам Набоков в предисловии к “Приглашению на казнь”, он признает влияние только одного автора: “печального, сумасбродного, мудрого, остроумного, волшебного и во всех отношениях восхитительного Пьера Делаланда, которого я выдумал” (с. 406).
1 Ұнайды
Еще один типично набоковский пример одурачивания обнаруживается в другом предисловии к недавно переведенному роману:
Мой любимый писатель (1768–1849) сказал как-то о романе, теперь совершенно забытом: Il a tout pour tous[4][5]…
Набоков не раскрывает, кто этот автор, и не поясняет, о чем идет речь. Как выяснить имя любимого писателя Набокова, имея в своем распоряжении лишь цитату из забытого романа и две даты, одна из которых – как обнаружится впоследствии – неверная? Этот автор, вероятно, хотя и необязательно, – француз; упорные поиски и некоторые замечания в набоковском Комментарии к “Евгению Онегину”[6] приводят к выводу, что это Франсуа (Огюст) Рене, виконт де Шатобриан (1768–1848), чья дата смерти указана в Комментарии к “Онегину” правильно. И что это доказывает? Ничего, кроме того, что тот, кто берется за чтение автора-садиста вроде Набокова, должен иметь под рукой энциклопедии, словари и записные книжки, если желает понять хотя бы половину из того, о чем идет речь (забытый роман я так и не раскопал). Это немного досадно, поскольку произведения искусства могут потребовать умственных усилий, несоразмерных пользе, от них получаемой, – хотя литературные головоломки порой увлекательны. Читатель обязан быть исследователем[7].
1 Ұнайды
Сюжет “Лолиты” был предложен Владимиру Набокову Борисом Ивановичем Щёголевым, не слишком интеллигентным персонажем одного из его “русских” романов (“Дар”), написанного в 1934–1937 годах. Ниже приводится соответствующий пассаж.
“Эх, кабы у меня было времячко, я бы такой роман накатал… Из настоящей жизни. Вот представьте себе такую историю: старый пес, – но еще в соку, с огнем, с жаждой счастья, – знакомится с вдовицей, а у нее дочка, совсем еще девочка, – знаете, когда еще ничего не оформилось, а уже ходит так, что с ума сойти. Бледненькая, легонькая, под глазами синева, – и конечно на старого хрыча не смотрит. Что делать? И вот, недолго думая, он, видите ли, на вдовице женится. Хорошо-с. Вот, зажили втроем. Тут можно без конца описывать – соблазн, вечную пыточку, зуд, безумную надежду. И в общем – просчет. Время бежит-летит, он стареет, она расцветает – и ни черта. Пройдет, бывало, рядом, обожжет презрительным взглядом. А? Чувствуете трагедию Достоевского? Эта история, видите ли, произошла с одним моим большим приятелем, в некотором царстве, в некотором самоварстве, во времена царя Гороха. Каково?” – и Борис Иванович, обратя в сторону темные глаза, надул губы и издал меланхолический лопающийся звук[2].
1 Ұнайды