Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Предисловие Александра Асмолова

Таинственное вещество человечности

Смотрю на книгу Януша Корчака «Как любить ребенка» и думаю о том, как рассказать не только об этой книге, но и о самом Януше Корчаке.

Можно, конечно, сказать, что он был уникальным писателем, автором «Короля Матиуша Первого» и многих других замечательных произведений. Это верно, но недостаточно. Можно сказать, что он был и выдающимся педагогом. И это тоже будет правдой. Но хватит ли ее?

Никто не смог так глубоко проникнуть в мир школы, как Януш Корчак. Он стал поразительным примером гражданского мужества.

В момент упоминания об этом подвиге перед глазами возникает образ Януша Корчака, входящего с маленькой девочкой в газовую камеру, презрев предложения фашистов оставить детей-сирот, чтобы сохранить собственную жизнь. Это известно.

Но и это не передает бездонность его личности. Я ищу ту меру, в которой бы можно было выразить неуловимое. Я думаю о том, существует ли на земле мера для того, что называется не просто гуманизмом, талантом писателя или гениальностью энциклопедиста, а бездонностью человечности.

Януш Корчак был тем человеком, который создавал «Миры человечности», и об этом его книга.

Термин «вещество человечности» был введен замечательным поэтом и мыслителем Ольгой Седаковой. И чтобы это понять, нужно его не только услышать, но и прочувствовать, прожить, ощутить всем своим существом.

Как стать не только homo sapiens или homo ludens и далее по списку, но и совершить невозможное — стать тем, кто самой жизнью воплощает и передает другим загадочное вещество человечности?

Напомню слова Корчака, которых многие не услышали: «Я не понимаю, что такое зло. Не знаю, как оно делается».

Как делается зло, Януш Корчак узнал, и не на ком-то другом, а на тех, ради кого он жил и создавал то, чего так не хватает на планете Земля, — вещество человечности.

И если вы хотите постичь, как порождается вещество человечности, как оно наполняет душу, как оно открывает миры других людей, загляните в книгу Януша Корчака «Как любить ребенка».

Александр Асмолов, заведующий кафедрой психологии личности МГУ, научный руководитель Московского института психоанализа, автор книги «Психология достоинства: Искусство быть человеком»

Предисловие переводчика

Книга Януша Корчака «Ребенок в семье» — первая в тетралогии «Как любить ребенка». Эту книгу, наполненную мудростью, теплом и любовью к детям, без преувеличения можно назвать жемчужиной педагогической мысли, бесценным даром, оставленным нам великим польским педагогом, просветителем и гуманистом.

Хотя книга была написана в начале XX века, вопросы и проблемы, затрагиваемые в ней, не утратили своей актуальности и сегодня. Тонкие наблюдения, точность замечаний, честность и откровенность, глубокое понимание детской души удивляют и наводят на размышления.

Многие «предвидения» и «предчувствия» Януша Корчака стали основой современной педагогики, какие-то из них уже сбылись, а какие-то — еще в процессе «реализации». Как неоднократно отмечает автор, в этой книге нет готовых универсальных рекомендаций и советов, кроме одного — думать, наблюдать и анализировать, чтобы находить правильное решение в каждом конкретном случае.

Корчак подчеркивает, что ребенок, так же как и взрослый, имеет право на уважение и собственное мнение. В своей книге он говорит с позиции защитника детей и их прав, вместе с читателем проходя тернистый путь развития и взросления маленького человека от рождения до юности.

Любые попытки подавления, порабощения ребенка Корчак резко осуждает, поскольку насилие и «дрессировка» делают детей инструментом самоутверждения и достижения эгоистических целей родителей. Он призывает к мудрому воспитанию, в основе которого лежит понимание ребенка и любовь к нему. Педагогическая, или воспитательская, любовь, направленная на защиту детей, — основополагающий принцип, которым должны руководствоваться не только родители, но и учителя, врачи, психологи, социальные работники.

Корчак учит любить детей мудрой, осмысленной любовью, что очень важно для познания и понимания ребенка. Нужно научиться исследовать индивидуальность ребенка, понимать, что физическое развитие — это тяжелый труд, а познание мира и освоение родного языка требуют огромных усилий.

«Ребенок в семье» — это урок любви, в котором Корчак представляет ребенка чудом природы, высшим даром, ниспосланным родителям. Книга предназначена для всех, кто интересуется вопросами воспитания и развития детей, но прежде всего — для родителей и педагогов.

Светлана Арбузова, переводчица

Предисловие автора ко второму оригинальному изданию

Прошло 15 лет, появилось много вопросов, догадок и сомнений, возросло недоверие к провозглашенным истинам.

Истины воспитателя — это субъективная оценка опыта, лишь один, последний момент размышлений и ощущений. Богатство этого опыта заключается в количестве и значимости волнующих вопросов.

Вместо того чтобы исправлять и дополнять, лучше отметить (другим шрифтом) изменения, произошедшие вокруг и во мне.

Ведь родиться — не то, что воскреснуть: могила отдаст нас, но не посмотрит на нас, как мать.

АНГЕЛЛИ [1]

1. Как, когда, сколько, почему?

Я предчувствую множество вопросов, ожидающих ответа; сомнений, которые нужно развеять.

И отвечаю:

— Я не знаю.

Сколько раз, отложив книгу, ты начнешь распутывать собственный клубок рассуждений, столько раз она достигнет поставленной цели. Возможно, быстро перелистывая страницы, ты будешь выискивать рецепты и советы, сетуя, что их мало, — в таком случае знай: если они здесь есть, то не благодаря воле автора, а вопреки ей.

Я не знаю и не могу знать, как неизвестные мне родители могут в неизвестных мне условиях воспитывать неизвестного мне ребенка. Подчеркну: могут, а не желают или должны.

Слова «я не знаю» в науке — это туманность становления, зарождения новых мыслей, приближающих к истине. Для мозга, не приспособленного к научному мышлению, эти слова — мучительная пустота.

Я хочу научить понимать и любить чудесные, полные жизни и удивительных сюрпризов творческие «не знаю» современной науки о детях. Хочу дать понять, что ни одна книга, ни один врач не заменят собственных размышлений и внимательного наблюдения.

Часто можно встретить мнение, что материнство облагораживает женщину, что, только став матерью, она духовно созревает. Да, материнство действительно поднимает жгучие вопросы, охватывающие все сферы внешней и внутренней духовной жизни, но их можно не заметить, трусливо отодвинуть на отдаленное будущее или жаловаться, что ответы на них нельзя купить.

Давать кому-то готовые мысли — значит поручить чужой женщине родить твоего ребенка. Есть мысли, которые нужно самому родить в боли, и они — самые ценные. Именно они определяют, дашь ли ты, мать, своему ребенку грудь или вымя; будешь ли воспитывать его как человек или как самка; станешь направлять или тащить на веревке принуждения; будешь ли, пока он маленький, играть с ним, находя во взаимных ласках с малышом дополнение к скупым или неприятным ласкам мужа; и позже, когда ребенок подрастет, отпустишь ли его на волю или захочешь держать при себе.

2. Ты говоришь: «Мой ребенок».

Когда, если не во время беременности, ты имеешь на это самое большое право? Биение маленького, как персиковая косточка, сердца — это эхо твоего пульса. Твое дыхание и ему доставляет кислород из воздуха. Общая кровь течет в нем и в тебе, и ни одна красная капля крови еще не знает, останется она твоей или его, будет она пролита или умрет как дань, которую забирает таинство зачатия и родов. Кусок хлеба, который ты жуешь, — строительный материал для его ног, на которых он будет бегать, кожи, которая его покроет, глаз, которыми он будет смотреть, мозга, в котором загорится мысль, рук, которые он протянет к тебе, улыбки, с которой он назовет тебя мамой.

Вместе вам предстоит пережить решающий момент: вы будете испытывать общую — одну на двоих — боль. Удар колокола возвестит:

— Все готово.

И в то же время ребенок скажет: «Я хочу жить своей жизнью». И ты ответишь: «Теперь живи своей жизнью».

Сильными спазмами своего чрева ты будешь выталкивать его наружу, не заботясь о его боли; уверенно и решительно станет он пробираться к свету, не заботясь о твоих муках.

Жестокий акт. Нет, и ты, и ребенок сделаете сто тысяч незаметных, легких, удивительно точных движений, чтобы, забирая свою часть жизни, не забрать больше, чем положено по закону — универсальному, извечному.

«Мой ребенок».

Нет, даже в течение месяцев беременности и в часы родов ребенок не твой.

3. Ребенок, которого ты родила, весит 4 килограмма.

В нем 3,5 килограмма воды и горстка углерода, кальция, азота, серы, фосфора, калия, железа. Ты родила 3,5 килограмма воды и полкило пепла. И каждая капля твоего ребенка была паром облака, кристаллом снега, туманом, росой, родником, взвесью в городском канале. Каждый атом углерода или азота связывался в миллионы соединений.

Ты только собрала все, что было…

Земля, подвешенная в бесконечности…

Ближайшая звезда — Солнце — в 150 миллионах км.

Диаметр нашей маленькой планеты — всего лишь 12 тысяч км огня с тонкой, шириной в 5-10 км, остывшей скорлупой.

На тонкую скорлупу, заполненную огнем, среди океанов брошена горсть земли.

На земле, среди деревьев и кустов, насекомых, птиц, зверей, копошатся люди.

Среди миллионов людей ты родила еще одно — что? росточек, былинку? — ничто.

Это существо такое хрупкое, что его может убить бактерия, которая, даже увеличенная в тысячу раз, — всего лишь точка в поле нашего зрения…

Но это ничто — брат из плоти и крови морской волны, ветра, молнии, Солнца, Млечного Пути. Эта былинка — брат колоска, травинки, дуба, пальмы, птенчика, львенка, жеребенка, щенка.

В ней то, что она чувствует и исследует, присваивает и отталкивает: страдание, желание, радость, любовь, доверие, ненависть, вера, сомнение.

Эта былинка охватывает мыслью все: звезды и океаны, горы и бездны. А что же есть содержание души, как не вселенная без границ?

Вот противоречие человеческого существа, появившегося из праха, в котором поселился Бог.

4. Ты говоришь: «Мой ребенок».

Нет, это общий ребенок матери и отца, дедов и прадедов.

Чье-то далекое «я», спавшее среди предков, голос истлевшего, давно забытого гроба внезапно заговорил в твоем ребенке.

Триста лет назад, в разгар войны или в мирное время, кто-то кем-то овладел в калейдоскопе скрещивающихся рас, народов, сословий — по согласию или силой, в момент страха или любовного упоения, изменил или соблазнил — никто не знает, кто и когда, но Бог записал это в книгу судеб, а антрополог пытается разгадать по форме черепа и цвету волос.

Иногда впечатлительный ребенок фантазирует, будто он подкидыш в родительском доме. Так оно и есть, ибо породившие его давно умерли.

Ребенок — это пергамент, исписанный загадочными иероглифами, только часть из которых ты сможешь прочесть, а остальные — лишь стереть или зачеркнуть и наполнить собственным содержанием.

Страшный закон? Нет, прекрасный. Он в каждом ребенке закладывает первое звено в бессмертной цепи поколений. Поищи спящую в этом своем чужом ребенке частичку себя. Возможно, ты найдешь ее и даже разовьешь.

Ребенок и бесконечность.

Ребенок и вечность.

Ребенок — былинка в пространстве.

Ребенок — мгновение во времени.

5. Ты говоришь: «Он должен… Я хочу, чтобы он…»

И ищешь образец, на который ему следует равняться, думаешь о том, какой жизни для него желаешь.

Ничего, что вокруг посредственность и заурядность. Ничего, что вокруг серость.

Люди суетятся, мечутся туда-сюда, носятся с мелкими заботами, мимолетными устремлениями, ничтожными целями…

Несбывшиеся надежды, горькие сожаления, извечная тоска…

Повсюду несправедливость.

Сухое безразличие режет как лед, от лицемерия перехватывает дыхание.

Тот, у кого есть клыки и когти, нападает, а кроткий и слабый сжимается в комок.

Люди не только страдают, но и губят себя…

Кем должен быть твой ребенок?

Воином или тружеником, ведущим или ведомым? Или просто счастливым?

Где счастье? В чем оно?

Знаешь ли ты путь к нему? И есть ли те, кто знает?

Справишься ли ты?..

Как предвидеть, как оградить?

Мотылек над бушующим потоком жизни. Как укрепить, не отягощая полет, закалить, не подрезав крылья?

Собственным примером, помощью, советом, словом?

А если он не примет?

Через 15 лет он будет всматриваться в будущее, а ты — в прошлое. У тебя — воспоминания и привычки, у него — непостоянство и смелая надежда. Ты сомневаешься — он ждет и верит, ты опасаешься — он беспечен.

Молодость, если она не насмехается, не проклинает и не презирает, всегда стремится изменить ущербное прошлое.

Так должно быть. И все же…

Пусть ищет, лишь бы не заблудился, пусть карабкается, лишь бы не сорвался, пусть выкорчевывает, лишь бы не поранил руки, пусть борется, только осторожно. Осторожно.

Он скажет: «У меня другое мнение. Хватит меня опекать».

Значит, ты мне не доверяешь?

Я тебе не нужна?

Тяготишься моей любовью?

Несчастное дитя, не знающее жизни, бедное, неблагодарное дитя.

6. Неблагодарный.

Благодарна ли земля солнцу за то, что оно светит? А дерево — семени, из которого оно выросло? Поет ли соловей матери, которая согревала его своим телом?

Отдаешь ли ты ребенку то, что взяла от родителей, или только одалживаешь, чтобы потом забрать, тщательно записывая все расходы и высчитывая проценты?

Разве любовь — это услуга, за которую ты требуешь плату?

«Мать-ворона, как безумная, мечется вокруг, садится чуть не на плечи юному смельчаку, хватается клювом за палку или за ветки над его головой, как молотом стучит головой по дереву, грызет ветки и каркает в отчаянии хрипло, надсадно и отвратительно. Когда мальчишка сбрасывает птенца, она кидается наземь и, волоча крылья, разевает клюв, хочет каркнуть, но голоса нет, машет крыльями и скачет к ногам мальчишки, обезумевшая, смешная, словно она первая в своем роду решилась на самоубийство. Когда были перебиты все ее детеныши, она взлетела на дерево к опустошенному гнезду и, кружась над ним, о чем-то думала…» [2]

Материнская любовь — стихия. Люди изменили ее по-своему. Весь цивилизованный мир, за исключением не тронутых культурой народов, занимается детоубийством. Родители, имеющие двоих детей, когда могло быть 12, — это убийцы 10 неродившихся, среди которых и был тот единственный — «их ребенок».

Возможно, среди этих неродившихся они убили самых ценных.

Так что же делать?

Воспитывать не тех детей, которые не родились, а тех, что рождаются и будут жить.

Незрелость суждений

Я долго не хотел понимать, что необходимы расчет и забота о детях, которые рождаются. В плену раздела [1], подданный, но не гражданин, я был безразличен и не помнил, что вместе с детьми на свет должны появляться школы, училища, больницы, культурные учреждения. Неразумную плодовитость я сегодня воспринимаю как вред и непозволительное легкомыслие.

Возможно, мы на пороге принятия новых законов, диктуемых евгеникой [3] и демографической политикой.

7. Здоров ли он?

Как непривычно, что он — уже не она сама. Еще недавно в их сдвоенной жизни опасения за ребенка были частью опасений за себя.

Она так желала, чтобы это поскорее закончилось, так сильно хотела, чтобы все это осталось позади. Ей казалось, это избавит ее от забот и волнений.

А теперь?

Странное дело: раньше ребенок был ей ближе, в большей мере ее собственный, она была увереннее в его безопасности, лучше его понимала. Думала, что знает, сумеет. В тот момент, когда забота о нем перешла в чужие руки — опытные, оплаченные, профессиональные, она, отодвинутая на второй план, почувствовала беспокойство.

Мир уже забирает его.

И в долгие часы вынужденного бездействия в голове всплывает множество вопросов: что я ему дала, чем наделила, как обезопасила?

Если он здоров, то почему так плачет?

Почему такой худенький, плохо берет грудь, мало или слишком много спит; почему у него большая головка, ножки скрючены, кулачки сжаты, кожа красная; что это за белые прыщики на носу; почему он косит, икает, чихает, давится, хрипит?

Так и должно быть? Или ее обманывают?

Она смотрит на это маленькое беспомощное существо, не похожее ни на одного другого из таких же маленьких и беззубых существ, которых она видела на улице, в парке. Неужели и он через три-четыре месяца?..

А может, они ошибаются?

Может, что-то упустили?

Мать с недоверием слушает врача, следит за ним взглядом, пытается прочитать по его лицу, движениям плеч, приподнятым бровям, морщинам на лбу, говорит ли он правду, не сомневается ли, достаточно ли сосредоточен.

8. Красив ли он? Мне все равно.

Так говорят неискренние матери, которые хотят подчеркнуть свой серьезный взгляд на цели воспитания.

Красота, обаяние, хорошие манеры, приятный голос — это капитал, который ты дала ребенку; как и здоровье и ум, они облегчают жизненный путь. Не следует переоценивать красоту: без поддержки других качеств она может принести вред. А при наличии она тем более требует особого внимания.

Красивых и некрасивых детей нужно воспитывать по-разному. А так как воспитания без участия ребенка не бывает, не нужно стыдливо скрывать от него вопросы, связанные с красотой, поскольку именно это его портит.

Притворное презрение к красоте — пережиток Средневековья. Разве человек, восприимчивый к красоте цветка, бабочки, пейзажа, должен быть безразличен к красоте человека?

Хочешь скрыть от ребенка, что он красив? Если не члены семьи, так чужие люди скажут ему об этом: на улице, в магазине, в парке, всюду — взрослые или ровесники дадут понять интонацией, улыбкой, взглядом. Скажет тяжелая доля некрасивых, уродливых детей. Ребенок поймет: красота дает привилегии. Точно так же, как понимает, что у него есть руки, которыми он может пользоваться.

Как слабый ребенок может развиваться успешно, а здоровый — стать жертвой катастрофы, так и красивый может оказаться несчастным, закованный в броню уродства — незаметным, невзрачный — жить счастливо. Поэтому ты должна, обязана помнить, что жизнь, заметив какую-либо дополнительную ценность, возжелает ее купить, выманить или украсть. Из этого хрупкого баланса тысяч колебаний возникают неожиданности, часто изумляющие воспитателя мучительными «почему?».

— Мне все равно, красивый он или нет!

Так ты начинаешь с заблуждения и лжи.

9. Умен ли он?

Если мама с самого начала с тревогой задает этот вопрос, скоро она будет требовать.

Ешь, даже если сыт, хоть с отвращением, иди спать, пусть и со слезами, даже если придется час пролежать без сна. Ты должен, я требую, чтобы ты был здоров.

Не играй с песком, не пачкайся, не трепли волосы: я требую, чтобы ты был хорошим и красивым.

— Он еще не говорит… Он старше… а все еще не… Он плохо учится…

Вместо того чтобы наблюдать, познавать и разбираться, берут первый попавшийся пример «удачного ребенка» и собственному предъявляют требование: вот образец, на который ты должен быть похож.

Нельзя допустить, чтобы ребенок богатых родителей стал ремесленником. Пусть лучше будет несчастным деморализованным человеком. Не любовь ребенка, а эгоизм родителей, не благополучие одного, а честолюбие группы, не поиск своего пути, а ярмо шаблона.

Есть умы активные и пассивные, живые и апатичные, стойкие и капризные, послушные и непокорные, творческие и подражательные, поверхностные и вдумчивые, конкретные и абстрактные, практичные и витающие в облаках; память может быть выдающейся и посредственной; кто-то способен быстро принимать решения, а кто-то вечно сомневается; существует врожденный деспотизм, склонность к рефлексии, критичность; бывает опережающее и замедленное развитие, ограниченность и многосторонность интересов.

Но кого это волнует?

«Пусть закончит хотя бы четыре класса», — говорит смирившийся родитель. Предчувствуя грядущее возрождение физического труда, я вижу претендентов на него из всех социальных слоев. А между тем идет борьба родителей и школы с каждым исключительным, нетипичным, слабым или неразвитым умом.

Не «умен ли?», а скорее «как умен?».

Наивно призывать семью добровольно принести эту тяжкую жертву. Исследования мозга и психотехнические эксперименты будут эффективно подавлять амбиции. Ясное дело, это песня далекого будущего.

10. Хороший ребенок.

Не следует путать «хороший» и «удобный».

Мало плачет, не будит по ночам, доверчивый, спокойный — хороший.

Капризный, крикливый, без видимых причин вызывает у матери больше негативных эмоций, чем приятных, — плохой.

Вне зависимости от самочувствия новорожденные бывают более или менее терпеливыми. Один на каплю дискомфорта реагирует десятью единицами крика, другой на десять единиц недомогания — каплей плача.

Один — вялый: ленивые движения, слабое сосание, крик без особого напряжения и выраженного аффекта.

Другой — легковозбудимый, движения живые, сон чуткий, сосание жадное, крик до синевы.

Он заходится в крике так, что дыхание перехватывает, его нужно возвращать к жизни, иногда это удается с трудом. Я знаю: это болезнь, которую мы лечим рыбьим жиром, фосфором, безмолочной диетой. Но эта болезнь позволяет младенцу вырасти в зрелого человека с железной волей, сильным характером, блестящим умом. Известно, что Наполеон в младенчестве заходился плачем.

Все современное воспитание направлено на то, чтобы сделать детей удобными; последовательно, шаг за шагом, оно стремится усыпить, подавить, уничтожить волю и свободу ребенка, силу его духа, желаний и потребностей.

Вежливый, послушный, хороший, удобный; при этом не допускается и мысли о том, что он вырастет безвольным и не приспособленным к жизни.

11. Крик ребенка — болезненный сюрприз, который поджидает молодую мать.

Она знала, что дети плачут, но, думая о собственном ребенке, упустила это из виду, ожидая только очаровательных улыбок.

Она будет удовлетворять его потребности, воспитывать с умом, современными методами, под руководством опытного врача. Ее ребенок не должен плакать.

Но наступает ночь, и она остается ошеломленной, с живым эхом пережитых тяжелых часов, продолжавшихся целую вечность. Едва она почувствовала сладость усталости без забот, лени без упрека, отдыха после выполненной работы, отчаянного напряжения, первого в ее беззаботной жизни. Едва она поддалась иллюзии, будто все кончилось, потому что он — другой — уже дышит сам. Погруженная в приятные переживания, она способна задавать природе только полные таинственного шепота вопросы, даже не ожидая ответов.

Как вдруг…

Раздается деспотичный крик ребенка, который чего-то требует, на что-то жалуется, взывает о помощи, а она не понимает.

Будь бдительна!

— Я не могу, не хочу, не знаю.

Этот первый крик при свете ночника — предвестник раздвоенной жизни: одна, зрелая, вынужденная уступать, отказываться, жертвовать, — защищается; вторая, новая, молодая, — пытается отстоять собственные права.

Сегодня ты не винишь его, ведь он не понимает, страдает. Но настанет момент, когда ты скажешь: и я чувствую, и я страдаю.

12. Есть новорожденные и младенцы, которые мало плачут, — тем лучше.

Но есть такие, у которых при крике набухают вены на лбу, выпячивается родничок, лицо и голова становятся багровыми, губы синеют, беззубая челюсть трясется, живот напрягается, кулачки судорожно сжимаются, ножки молотят воздух. Внезапно малыш обессиленно замолкает с выражением полной покорности, «с укором» глядит на мать, зажмуривает глаза с мольбой о сне, а через пару быстрых вздохов снова такая же, а может, еще более сильная атака крика.

Могут ли это выдержать крохотные легкие, маленькое сердечко, юный мозг?

Спасите, врача!

Проходит вечность, прежде чем он приходит: со снисходительной улыбкой выслушивает ее опасения, такой чужой, неприступный профессионал, для которого этот ребенок — один из тысячи. Он пришел, чтобы через минуту уйти к другим страждущим, выслушивать другие жалобы, пришел, когда на дворе день и все кажется веселее: потому что солнце, по улицам ходят люди. Он пришел, когда ребенок спит, измученный бессонными часами, когда бледные следы кошмарной ночи едва заметны.

Мать слушает, иногда невнимательно. Ее мечты о враче-друге, помощнике и наставнике, проводнике в тяжелом путешествии, рассеиваются как дым.

Она отдает врачу гонорар и снова остается одна с горькой убежденностью, что врач — равнодушный чужой человек, который ничего не понимает. А впрочем, наверное, он и сам ни в чем не уверен, ведь ничего определенного он так и не сказал.

13. Если бы молодая мать знала, как важны эти первые дни и недели, — не столько для здоровья ребенка сегодня, сколько для будущего обоих.

И как легко потратить их впустую!

Вместо того чтобы понять это, смириться с тем, что как для врача ее ребенок интересен лишь в качестве источника дохода или средства удовлетворения амбиций, так для всего мира ее малыш ничто, он ценен только для нее…

Вместо того чтобы смириться с современным состоянием науки, которая догадывается, пытается понять, исследует и постепенно продвигается вперед, знает, но не уверена, помогает, но не дает гарантий…

Вместо того чтобы мужественно признать: воспитание ребенка — это не приятное развлечение, а дело, в которое нужно вложить капитал из усилий, бессонных ночей, переживаний и размышлений…

Вместо того чтобы переплавить все это в огне чувств в честное осознание, без иллюзий, без детской обиды и эгоистичной горечи, она может переселить ребенка вместе с няней в дальнюю комнату, потому что «не в силах смотреть» на страдание малыша, «не в силах слушать» его болезненный зов; может снова и снова вызывать одного, другого, третьего врача, не получая никакого полезного опыта и оставаясь измученной, ошеломленной, одуревшей.

Как наивна радость матери, когда она понимает первый неясный лепет ребенка, угадывает его переиначенные, незаконченные слова.

Но что теперь?.. Только это?.. Ничего больше?

А язык плача и смеха, взгляда и мимики, движений, сосания?..

Не отказывайся от этих ночей. Они дают то, чего не дадут ни одна книга, ни один совет. Ведь ценность таких ночей не только в знаниях, но и в глубоком духовном перевороте, который не позволяет вернуться к пустым размышлениям о том, что могло бы или должно быть, что лучше бы, если… который учит действовать в имеющихся условиях.

Во время этих ночей может родиться чудесный союзник, ангел-хранитель ребенка: интуиция материнского сердца, ясновидение, которое составляют исследовательская воля, бдительная мысль, незамутненное чувство.

14. Иногда бывало так: вызывает меня мать.

— В общем-то, ребенок здоров, с ним все в порядке. Я просто хотела, чтобы вы его осмотрели.

Я осматриваю, даю пару рекомендаций, отвечаю на вопросы. Ведь он здоровый, милый, веселый.

— До свидания.

И в тот же вечер или на следующий день:

— Доктор, у ребенка температура.

Мать заметила то, чего я, врач, не смог разглядеть при поверхностном осмотре во время короткого визита.

Часами склоняясь над малышом, не владея методом наблюдения, она не знает, что именно заметила, не доверяя себе, не смеет признаться себе в подмеченных тонкостях.

А заметила она, что голос у ребенка, хотя и не хрипит, стал звучать глуше. Лепечет меньше или тише. Вздрогнул во сне сильнее, чем обычно. Проснувшись, засмеялся, но слабее. Сосет немного медленнее, может, с бо́льшими перерывами, будто рассеянно. Он скривился во время смеха или это только показалось? В гневе отбросил любимую игрушку — почему?

Сотней симптомов, которые подметили ее глаз, ухо, сосок, сотней микрожалоб ребенок сказал: «Мне нездоровится. Неважно чувствую себя сегодня».

Мать не верила собственным глазам, потому что ни об одном из этих симптомов не читала в книгах.

15. Мать приносит младенца нескольких недель от роду в больницу для бедных:

— Он не хочет сосать. Только возьмет грудь и тут же с криком бросает. С ложки пьет жадно. Иногда сквозь сон или во время бодрствования ни с того ни с сего начинает кричать.

Я осматриваю рот, горло — ничего не вижу.

— Дайте ему грудь.

Младенец берет сосок губами, но сосать не хочет.

— Он стал таким недоверчивым.

Наконец ребенок ухватил грудь, быстро — как бы отчаянно — сделал несколько сосательных движений и с криком отпустил.

— Посмотрите, доктор, у него что-то на десне.

Я смотрю снова: покраснение, но странное, только на одной десне.

— Вот, здесь что-то черное, может, зубик?

Вижу что-то твердое, желтоватое, овальное, с черным контуром. Поддеваю, оно двигается, приподнимаю и вижу под ним маленькое красное углубление с кровавыми краями.

Наконец это «что-то» у меня в руке: шелуха от семечка.

Над колыбелью малыша висит клетка с канарейкой. Птичка бросила шелуху, которая упала на губу, скользнула в рот и впилась в десну.

Ход моих мыслей: stomatitis catarrhalis, soor, aphtosa stomatitis, gingivitis [4], ангина и т.д.

Мать: ему больно, у него что-то во рту.

Я дважды осматривал малыша… А она?

16. Иногда доктора удивляет точность и детальность материнских наблюдений, а иногда — ее неспособность не то что понять, но даже заметить очевидный, элементарный симптом.

Ребенок с рождения только плачет, и ничего больше она не видела. Все время плачет!

Плач начинается внезапно и сразу достигает пика или жалобное хныканье постепенно переходит в крик? Быстро ли ребенок успокаивается после выделения кала или мочи или срыгивания остатков пищи, начинает ли вдруг яростно кричать, когда его купают, одевают, берут на руки? Или жалобно, протяжно плачет без резких вспышек? Как он двигается при этом? Трется ли головой о подушку, делает ли губами сосательные движения? Успокаивается ли, когда его укачивают на руках, часто ли меняет положение, когда разворачивают пеленки и кладут на животик? После плача надолго засыпает глубоким сном или просыпается от любого шороха? Плачет до или после кормления, больше утром, вечером или ночью?

Успокаивается ли, когда сосет грудь? Надолго ли? Или вообще не хочет сосать? Как именно это проявляется? Отпускает сосок, едва взяв его губами, или при глотании, сразу или через некоторое время? Решительно не хочет сосать или его можно уговорить? Как он сосет? Почему не сосет?

Как ребенок будет сосать, если у него насморк? Жадно и сильно, потому что голоден, потом быстро и поверхностно, неровно, с паузами, потому что не хватает воздуха? Что будет, если появится боль при глотании?

Дети плачут не только от голода и боли «в животике», но и оттого, что болят губы, десны, язык, горло, нос, пальцы, уши, кости; из-за травмированного клизмой анального отверстия, болезненного мочеиспускания, тошноты, жажды, перегрева; зуда, когда на коже еще нет сыпи, но она появится через пару месяцев от жесткой тесемки, складки на пеленке; из-за ворсинки, застрявшей в горле; шелухи от семечка из клетки канарейки.

Вызови врача на 10 минут, но и сама наблюдай 20 часов.

17. Книги с готовыми формулами притупляют зрение и расхолаживают разум.

Живя чужим опытом, наблюдениями, мнениями, люди настолько потеряли уверенность в себе, что не хотят смотреть самостоятельно.

Будто бы то, что содержит в себе бумага с текстом, — откровение свыше, а не результат исследования — чужого, не моего, наблюдения кого-то за кем-то, но не здесь и сейчас и не за моим ребенком. А школа выработала трусость, страх признаться в том, что ты чего-то не знаешь.

Сколько раз мать, записав на листке вопросы, которые она хочет задать врачу, не находит в себе сил их произнести. А как исключительно редко она дает ему этот листок, потому что «написала какую-то ерунду».

Скрывая, что не знает, она вынуждает и врача скрывать сомнения, колебания, а не говорить прямо и твердо. С каким нежеланием принимает она расплывчатые и условные ответы, как не нравится ей, когда врач вслух рассуждает над колыбелью. И как часто врач, вынужденный быть пророком, становится шарлатаном.

Иногда родители не хотят знать то, что знают, и видеть то, что видят.

Роды в атмосфере, где царит фанатизм комфорта, — настолько редкостное и исключительно вредное явление, что мать категорически требует от природы щедрой награды. Если она согласилась на лишения, заботы, сложности беременности и страдания в родах, то ребенок должен быть таким, какого она желала.

И даже хуже: привыкнув, что за деньги можно купить все, она не хочет смириться с простым фактом — есть вещи, которые доступны бедняку и недосягаемы для богача.

Сколько раз в поисках того, на что на рынке навешивают ярлык «здоровье», родители покупают подделки, которые либо не помогают, либо приносят вред.

18. Младенцу нужна материнская грудь независимо от того, родился ли он потому, что Бог благословил пару, или потому, что девушка потеряла стыд; шепчет ли мать: «Мое сокровище», или вздыхает: «Что же мне, несчастной, теперь делать»; поздравляют ли благородную даму или кричат вслед деревенской девке: «Фу, подстилка».

Проституция, которая служит мужчинам, находит свое социальное дополнение в труде кормилиц, помогающих женщинам.

Нужно полностью осознавать узаконенное тяжкое преступление против ребенка из бедной семьи, совершаемое даже не ради ребенка богачей. Кормилица может кормить двоих детей: своего и чужого. Молочная железа дает столько молока, сколько требуется. И кормилица теряет молоко, когда ребенок ест меньше, чем дает грудь.

Формула: пышная грудь + маленький ребенок = потеря молока.

Странное дело: в менее серьезных ситуациях мы склонны обращаться за консультацией к множеству врачей, а в таком важном вопросе, как грудное вскармливание, довольствуемся одним, иногда неискренним, данным кем-то из ближайшего окружения советом.

Боль в груди, трещины на сосках становятся препятствием, но страдание окупается осознанием, что мать вынесла всю беременность, не перекладывая ее тяготы на плечи купленной рабыни. Кормление — продолжение беременности. Как только ребенок изнутри выбирается наружу, оторванный от плаценты, он хватает грудь и не красную, а белую кровь пьет.

Пьет кровь? Да, кровь матери, потому что это закон природы, а не погубленного молочного брата — по законам людей.

Эхо живой борьбы за право ребенка на материнскую грудь. Сегодня из всех проблем на первый план выходит жилищный вопрос. Что будет завтра? Соотношение интересов автора зависит от текущего момента.

19. Может, и я написал бы медицинскую версию «Египетского сонника» для матерей.

«Вес в три с половиной килограмма при рождении означает здоровье, успех».

«Зеленоватый, слизистый стул — беспокойство, печальная новость».

Может, составил бы сборник любовных советов и рекомендаций.

Но я убедился: нет рецепта, который не довели бы до абсурда некритичностью и крайностями.

Старая система:

Грудь — 30 раз в сутки, попеременно с касторкой. Младенец переходит с рук на руки, его успокаивают и качают все простуженные тетки. Подносят к окну, к зеркалу, хлопают в ладоши, гремят погремушками, поют — балаган, да и только.

Новая система:

Грудь — каждые три часа. При виде приготовлений ребенок проявляет нетерпение, сердится, плачет. Мать смотрит на часы: еще четыре минуты. Ребенок спит, но мать будит его, потому что настал час; еще голодного ребенка отнимает от груди, потому что время кормления вышло. Если лежит, трогать его нельзя. Не приучать к рукам! Выкупанный, сухой, сытый младенец должен спать. Но он не спит. Нужно ходить на цыпочках, занавесить окна. Больничная палата, морг.

Не мысль работает, а рецепт предписывает.

20. Не «как часто кормить», а «сколько раз в сутки».

Поставленный таким образом вопрос дает матери свободу: пусть сама распределит по часам, как лучше для нее и для ребенка.

Сколько раз в сутки должен есть малыш? От 4 до 15.

Как долго держать у груди? От 4 до 45 минут и дольше.

Бывает грудь, из которой легко добыть молоко, а бывает такая, из которой трудно, молока может быть много или мало, сосок — удобный для захвата и не очень, выносливый и легкоранимый. Встречаются дети, которые сосут сильно, капризно или лениво. Поэтому единого рецепта нет.

Сосок плохо развит, но выносливый; младенец активный. Пусть сосет часто и подолгу, чтобы «разработать» грудь.

Грудь богата молоком; младенец слабый. Может, лучше перед кормлением сцедить часть молока, чтобы ребенку пришлось потрудиться. Не справляется? Дать грудь, потом сцедить остаток.

Грудь тугая; ребенок вялый. Начинает есть только через 10 минут.

Одно глотательное движение может соответствовать одному, двум, пяти сосательным. Количество молока в глотке́ может быть больше или меньше.

Лижет грудь, тянет, но не глотает; глотает редко или часто.

«Молоко льется по подбородку». Может, потому что молока много или, наоборот, мало и голодный ребенок сосет с силой и захлебывается, но только несколькими первыми глотками.

Как можно давать рекомендации, не видя матери и ребенка?

«Кормить пять раз в сутки по 10 минут» — всего лишь универсальная схема.

21. Без весов нет техники грудного вскармливания. И все, что мы делаем, будет игрой вслепую.

Только взвешивание позволяет узнать, съел ребенок три или десять ложек молока.

А от этого зависит, как часто и как долго он должен сосать, из обеих или из одной груди.

Весы могут быть отличным советником, когда показывают истинную картину, но могут стать тираном, если мы хотим получить схему «нормального» роста ребенка. Мы не должны из мифа о «зеленом стуле» скатываться в миф об «идеальных кривых роста».

Как взвешивать?

Стоит отметить: есть матери, которые много часов потратили на гаммы и этюды, но не потрудились познакомиться с весами. Взвешивать до и после еды? Сколько мороки! А есть такие, кто относится к весам не с беспокойством, а с нежностью и доверием — как к любимому домашнему врачу.

Дешевые весы для младенцев, доступные каждому, — социальная проблема. Кто возьмется за ее решение?

22. Почему бывает так, что одно поколение выросло на молоке, яйцах, мясе, а другое питается преимущественно кашей, овощами и фруктами?

Я мог бы ответить: прогресс в химии, исследования метаболизма.

Но суть кроется глубже.

Новая диета является выражением доверия науки к живому организму, уважением его воли.

Когда ребенку давали преимущественно белки и жиры, хотели стимулировать его развитие специально подобранной диетой, а сегодня мы даем всё: пусть организм сам выбирает то, что ему нужно и полезно, сам управляет процессом, исходя из своих сил, активов полученного здоровья, потенциальной энергии развития.

Нет того, «что мы даем ребенку», есть то, «что он усваивает». Любое принуждение и излишества — балласт, любые ограничения — потенциальная ошибка.

Даже будучи близки к истине, мы можем совершить ошибку, а повторяя ее последовательно на протяжении нескольких месяцев, навредим организму или усложним его работу.

Когда, как и чем прикармливать?

Когда ребенку не хватает литра грудного молока; постепенно, наблюдая за реакцией организма; любыми продуктами, в зависимости от ребенка и его самочувствия.

23. Детские смеси.

Следует отличать науку о здоровье от торговли.

Средство для роста волос, зубной эликсир, пудра для омоложения кожи, смесь, облегчающая прорезывание зубов, — все это чаще всего позор для науки, а не повод для гордости, прорыв или достижение.

Производитель обещает, что детская смесь нормализует стул, обеспечит прибавку в весе, иными словами, порадует мать и придется по вкусу ребенку. Но смеси не способствуют улучшению усвояемости в тканях, а, наоборот, способны ухудшить ее, они не дают достаточно жизненных сил, но могут откладываться в виде жира и ослаблять иммунитет.

При этом производитель всегда дискредитирует грудь, хотя и неявно, не напрямую, а исподволь, подкрадываясь постепенно, вызывая сомнения, искушая и потакая слабостям толпы.

Кто-нибудь возразит: ученые мирового уровня одобряют смеси. Но ученые — тоже люди, и среди них есть более и менее проницательные, ответственные и безрассудные, добропорядочные граждане и мошенники. Сколько генералов науки не гением, а хитростью или богатством и происхождением получили свой статус! Наука требует дорогостоящих лабораторий и оборудования, которые можно получить не только за научные достижения, но и обходительностью, угодливостью, интригами.

Однажды я присутствовал на заседании, где был свидетелем того, как бесцеремонный наглец украл результаты тщательного 12-летнего исследования. Я знаю об одном открытии, приготовленном специально к громкой международной конференции. Чудодейственный препарат, восхваляемый несколькими «светилами», оказался фальсификатом; был судебный процесс, но скандал быстро замяли.

Важно не кто одобрит смесь, а кто не станет этого делать, несмотря на давление рекламных агентств и производителей. А они умеют давить со страшной силой. Компании с миллионными доходами обладают огромным влиянием, и не каждый способен сопротивляться этой силе.

Многие мысли в этих главах — отголоски моего бракоразводного процесса с медициной. Я видел отсутствие заботы и халтурную помощь. (Наряду с недооцененным Каменским [5], Брудзинский [6] первым начал требовать и добился равноправия для педиатрии.) На бедности и беспомощности стали нагло наживаться иностранные производители «чудодейственных» препаратов, смесей и добавок. Сегодня у нас есть социальные службы, ясли при фабриках, детские лагеря, оздоровительные центры, школьный надзор, бесплатное медицинское обслуживание. Многое еще предстоит сделать и привести в порядок, но мы дожили до начала этого процесса. Сегодня есть смеси и лекарства, которым можно доверять, но их задача — поддерживать, а не заменять уход и социальную опеку.

24. У ребенка жар. Насморк.

Ему ничего не угрожает? Когда он поправится?

Мой ответ — результат размышлений, основанных на имеющихся знаниях, исследованиях и наблюдениях.

Сильный ребенок победит легкую болезнь за один-два дня. Если болезнь сильнее или ребенок слабее, недомогание будет продолжаться примерно неделю. Посмотрим.

Возможно, заболевание легкое, но ребенок очень мал. Инфекция у младенцев часто переходит со слизистой носа на горло, гортань, бронхи. Увидим.

Наконец, 90 из 100 подобных случаев заканчиваются быстрым выздоровлением, в семи случаях недомогание затягивается, в трех развивается серьезное заболевание с летальным исходом.

Оговорка: легкий насморк может маскировать другую болезнь.

Но матери нужна определенность, она не хочет слушать предположения.

Осмотр можно дополнить исследованием выделений из носа, анализом мочи, крови, спинномозговой жидкости; можно сделать рентгеновский снимок, пригласить специалистов. Это позволит уточнить диагноз, спрогнозировать развитие и течение болезни, определить методы лечения. Но не будет ли эта польза сведена к нулю вредом от многократных обследований, присутствия толпы врачей, каждый из которых в волосах, складках халата, дыхании может принести более опасную инфекцию?

Где ребенок мог простудиться?

Наверняка этого можно было избежать.

Но разве легкая простуда не укрепит иммунитет ребенка против более серьезной инфекции, с которой он столкнется через неделю или через месяц, разве она не усовершенствует защитный механизм в центре терморегуляции мозга, железах, клетках крови? Можем ли мы изолировать ребенка от воздуха, в одном кубическом сантиметре которого содержатся тысячи бактерий?..

Может, это станет новым столкновением между тем, чего мы желали, и тем, перед чем вынуждены отступить, еще одной попыткой дать матери не готовое знание, а разум, без которого она не сможет правильно воспитать ребенка?

25. Пока смерть косила рожениц, о новорожденных особо не заботились.

Их заметили, когда асептика и родовспомогательные техники обеспечили жизнь матери. Пока смерть косила младенцев, все внимание науки сосредоточивалось на бутылочках и пеленках. Может, скоро придет время, когда наряду с физическими показателями мы отчетливо увидим личность, жизнь и психическое развитие ребенка в возрасте до одного года. То, что сделано до этого времени, — еще даже не начало работы.

Бесконечен ряд психологических вопросов, стоящих на границе между телом и психикой младенца.

У Наполеона была тетания [7]; у Бисмарка — рахит, и, несомненно, каждый пророк и преступник, герой и предатель, великий и малый, атлет и дистрофик был младенцем, прежде чем стал зрелым человеком. Если мы хотим исследовать амебы мыслей, чувств и стремлений до того, как они развились, дифференцировались и сформировались, нам следует вернуться к младенчеству.

Только при безграничном равнодушии и поверхностном подходе можно не замечать, что младенец представляет собой четко определенную индивидуальность, состоящую из врожденного темперамента, интеллекта, самочувствия и жизненного опыта.

26. Сто младенцев. Я склоняюсь над кроваткой каждого из них.

Некоторым из них всего пара недель от роду, некоторым — несколько месяцев, все они с разным весом и «кривой» прошлого, среди них есть выздоравливающие и больные, здоровые и едва держащиеся на плаву.

Я встречаю разные взгляды: от угасших, затуманенных, невыразительных до упрямых, болезненно сосредоточенных, живых, радостных, недружелюбных. Улыбки бывают приветливыми, внезапными, дружескими; появляются только спустя минуту внимательного наблюдения или в ответ на мою улыбку и ласковое слово — как пробуждение.

То, что поначалу казалось мне случайностью, повторяется на протяжении многих дней. Я отмечаю и выделяю доверчивых и недоверчивых, спокойных и капризных, веселых и хмурых, неуверенных, пугливых, враждебно настроенных.

Веселый ребенок: улыбается до и после еды, сонный и пробудившийся ото сна, он приподнимает веки, улыбается и снова засыпает. Хмурый ребенок: приветствует с тревогой, на грани плача, в течение трех недель слегка улыбнется лишь раз…

При осмотре горла: живой протест, бурный, страстный; но только скривится с неприязнью, нетерпеливо мотнет головой — и вот уже дружеская улыбка. Или подозрительное внимание к каждому движению чужой руки, взрыв гнева еще до того, как почувствует дискомфорт…

Массовая вакцинация от оспы, 50 детей за час. Это уже эксперимент. И снова: у одних реакция мгновенная и решительная, у других — постепенная и неуверенная, у третьих — полное безразличие.

Один ребенок ограничивается удивлением, другой начинает волноваться, третий бьет тревогу; один быстро возвращается в спокойное состояние, другой долго помнит, не прощает…

Кто-то скажет: дело в возрасте. Да, но только до определенной степени. Скорость реакции, прошлый опыт также имеют значение. О, мы знаем детей, которые получили болезненный опыт знакомства с хирургом и которые не хотят пить молоко, потому что им давали белую эмульсию с камфорой [8].

А из чего же еще складывается психический облик зрелого человека?

27. Один младенец.

Вот он родился, смирился с холодом воздуха, жесткими пеленками, неприятными звуками, работой сосания. Сосет трудолюбиво, расчетливо и смело. Уже улыбается, агукает, уже владеет руками. Растет, исследует, совершенствуется, ползает, ходит, лепечет, говорит. Как и когда это случилось?

Спокойное безоблачное развитие…

Другой младенец.

Прошла неделя, прежде чем он научился сосать. Несколько беспокойных ночей. Неделя без забот, один день бури. Развитие несколько вялое, прорезывание зубов мучительное. Вообще, бывало по-разному, но теперь уже все в порядке: спокойный, милый, довольный.

Может, он врожденный флегматик, получал недостаточно обдуманный уход, в груди мало молока, но в целом развитие благополучное.

Третий младенец.

Неистовый. Веселый, легковозбудимый, задетый неприятными ощущениями изнутри или извне, отчаянно борется, не жалея энергии. Живые движения, резкие перемены, каждый новый день не похож на предыдущий. Быстро учится и быстро забывает. Развитие ломаное, с резкими подъемами и спадами. Сюрпризы от самых приятных до вызывающих опасения. Невозможно сказать «наконец-то»…

Импульсивный, впечатлительный, капризный, но может стать ценным человеком…

Четвертый младенец.

Если посчитать солнечные и дождливые дни, первых окажется меньше.

Недовольство — основное фоновое состояние. Нет боли, но есть неприятные ощущения, нет крика, но есть беспокойство. Было бы хорошо, если бы… Всегда с оговорками.

Это ребенок с изъяном, чрезмерно опекаемый…

Температура в комнате, на сто граммов больше молока, на сто граммов меньше воды — это не только гигиенические требования, но и воспитательное воздействие. Младенец, которому предстоит столько исследовать, понять, узнать, освоить, полюбить и возненавидеть, разумно защищать и требовать, должен хорошо себя чувствовать независимо от врожденного темперамента, быстрого или заторможенного ума.

Вместо навязываемого неологизма «грудничок» (osesek — буквально «сосунок») я использую старое слово «младенец» (niemowlę). Греки говорили μωρό, римляне — infantem. Если так хочет польский язык, зачем было брать и переводить некрасивое немецкое säugling («младенец, грудничок, сосунок»)? Нельзя самовольно, без обсуждения, хозяйничать в словаре старых и важных слов.

28. Зрение.

Свет и тьма, ночь и день. Во сне происходит что-то едва заметное, во время бодрствования — более явное, хорошее (грудь) или плохое (боль). Новорожденный смотрит на лампу. Хотя нет, не смотрит: глазные яблоки то сходятся, то расходятся. Позже, следя глазами за медленно перемещаемым предметом, ребенок фокусируется на нем и то и дело теряет из виду.

Контуры теней, очертания предметов, но без перспективы. Мать на расстоянии метра — уже другая тень, не та мать, что склонялась рядом. Профиль лица как лунный серп; если смотреть снизу, лежа у матери на коленях, видны только ее подбородок и рот; то же самое лицо, но уже с глазами и волосами — когда она наклоняется ниже. А слух и обоняние подсказывают: это все одно и то же.

Грудь — светлое облако, вкус, запах, тепло, доброта. Младенец отпускает грудь и смотрит, исследует взглядом что-то странное, постоянное виднеющееся над грудью, откуда идут звуки и веет теплым дыханием. Младенец еще не знает, что грудь, лицо, руки — это части одного целого: матери.

Вот кто-то чужой протягивает к нему руки. Обманутый знакомым движением, образом, ребенок охотно переходит в них. И только теперь замечает ошибку. На этот раз руки отдаляют его от знакомой тени, приближают к чему-то чуждому, вызывающему страх. Резким движением ребенка возвращают матери, и, снова почувствовав себя в безопасности, он смотрит на нее и удивляется или прячется за ее плечо, чтобы избежать опасности.

Наконец, лицо матери, уже исследованное с помощью рук, перестает быть тенью. Младенец много раз хватал мать за нос, трогал странный глаз, который то блестит, то снова тускнеет, прикрытый веком, ощупывал волосы. А кто не видел, как младенец, нахмурившись, оттягивает губы, рассматривает зубы, заглядывает в рот. Только ему мешает вся эта пустая болтовня, поцелуи, прибаутки — то, что мы называем развлечением ребенка. Мы развлекаем, он изучает. У него уже появились непреложные истины, предположения и вопросы, на которые он ищет ответы.

29. Слух.

От уличного шума за окном, отдаленных голосов, тиканья часов, разговоров и стуков до шепота и слов, непосредственно обращенных к ребенку, — все это создает хаос раздражителей, которые нужно классифицировать и понять.

Сюда нужно добавить звуки, которые младенец издает сам, то есть крик, лепет, бормотание. Пройдет много времени, прежде чем он поймет, что это он сам, а не кто-то невидимый лопочет и кричит. Когда он лежит и произносит свое: «Абб, аба, адда», он слушает и исследует ощущения, которые испытывает от движения губ, языка, гортани. Еще не зная себя, он констатирует лишь произвольность создания этих звуков.

Когда я обращаюсь к младенцу на его языке: «Аба, абб, адда», он удивленно смотрит на меня: загадочное существо, издающее хорошо известные ему звуки.

Если бы мы углубились в суть младенческого разума, то нашли бы в нем значительно больше, чем предполагали, только не то и не так устроенное, как мы думали. «Бедная лялечка, бедный голодный малыш, он хочет ням-ням, хочет молочка». Младенец прекрасно все понимает, ждет, пока мать расстегнет бюстгальтер, положит ему под подбородок платочек, проявляет нетерпение, когда ожидаемое ощущение откладывается. Однако эту фразу мать произносит для себя, а не для ребенка. Он быстрее запомнил бы звуки, которыми хозяйка подзывает домашних птиц: «Цып-цып-цып».

Младенец мыслит ожиданием приятных ощущений и страхом перед неприятными; о том, что он мыслит не только образами, но и звуками, можно судить хотя бы по заразительности крика — он может предвещать несчастье или автоматически приводить в действие аппарат, выражающий недовольство. Внимательно присмотритесь к младенцу, когда он прислушивается к чужому плачу.

30. Младенец изо всех сил стремится освоить внешний мир: желает победить окружающие злые, враждебные силы и заставить хороших, заботливых духов служить на благо себе.

У младенца два заклинания, которыми он пользуется, пока не приобретет третий чудесный инструмент воли — собственные руки. Эти два заклинания — крик и сосание.

Сначала малыш кричит, когда его что-то беспокоит, но быстро учится использовать этот инструмент для предупреждения возможных неудобств. Он плачет, оставшись один, но успокаивается, заслышав шаги матери; кричит, когда голоден, но умолкает, когда видит приготовления к кормлению.

Младенец действует исходя из имеющихся в его распоряжении знаний и ресурсов (и того и другого мало). Он совершает ошибки, обобщая отдельные явления, связывая два следующих друг за другом факта как причину и следствие (post hoc, propter hoc) [9]. Разве интерес и симпатия, которые он проявляет к своим ботиночкам, происходят не из того, что он приписывает им свое умение ходить? Также и курточка является для него тем самым волшебным ковром-самолетом, который переносит в мир чудес — на прогулку.

Я имею право делать подобные предположения. Если у историка есть право строить догадки о том, что хотел сказать Шекспир, создавая Гамлета, у педагога есть право делать даже ошибочные предположения, которые, за неимением других, дают практические результаты.

Итак.

В комнате душно. У младенца сухие губы, слюны мало, и она очень густая, вязкая. Он капризничает. Молоко — это еда, а он хочет пить, значит, надо дать ему воды. Но он «не хочет пить»: крутит головой, выбивает из рук ложку. Точнее, он хочет пить, но еще не умеет. Чувствуя на губах желанную жидкость, вертит головой в поисках соска. Я останавливаю его голову левой рукой, прикладываю ложку к верхней губе. Он не пьет, а сосет воду, сосет жадно, выпивает пять ложек и спокойно засыпает. Если я пару раз неловко дам ему воду из ложки, он поперхнется, ему будет неприятно и тогда он действительно не захочет пить из ложки.

Второй пример:

Младенец капризничает, постоянно недовольный, успокаивается у груди, во время пеленания, мытья, при частой перемене положения. Малыша беспокоит сыпь. Мне говорят, что сыпи нет. Значит, будет. И спустя два месяца сыпь действительно появляется.

Третий пример:

Младенец сосет свои пальцы, когда его что-то беспокоит, любые неприятные ощущения, в том числе от нетерпеливого ожидания, он пытается устранить блаженным, хорошо известным сосанием. Он сосет кулачки, когда голоден, когда хочет пить, когда переел и во рту неприятное послевкусие, когда ему больно, когда он перегрелся, когда зудит кожа или десны. Почему бывает так, что врач говорит о прорезывании зубов, младенец очевидно испытывает неприятные ощущения в челюсти, деснах, а зубы не показываются в течение многих недель? Не раздражает ли прорезывающийся зуб мельчайшие нервные окончания в надкостнице? Здесь добавлю, что теленок испытывает подобные страдания, когда у него растут рога.

Путь такой: инстинкт сосания → сосание во избежание страдания → сосание как удовольствие или привычка.

31. Повторяю: основным содержанием, сутью психической жизни младенца является стремление освоить неизвестные элементы, тайны окружающего мира, понять, откуда происходят добро и зло. Желая овладеть, он стремится познать.

Повторяю: хорошее самочувствие облегчает объективные исследования, все неприятные ощущения, исходящие от внешнего мира, в первую очередь боль, затуманивают неустойчивое сознание. Чтобы в этом убедиться, нужно наблюдать за ребенком, когда он здоров, страдает или болен.

Испытывая боль, младенец не только кричит, но и слышит собственный крик, ощущает его в горле, видит сквозь прикрытые глаза в смазанных картинках. Все это сильное, грозное, непонятное. Ребенок должен хорошо помнить эти мгновения, бояться их, а он, еще не зная себя, связывает их со случайными образами и явлениями. И здесь кроется источник многих непонятных нам детских симпатий, антипатий, страхов и странностей.

Исследовать развитие интеллекта младенца очень трудно, потому что он раз за разом учится и забывает: это развитие состоит из продвижения вперед, затишья и отступления назад. Может, важную или даже важнейшую роль в этом играют колебания самочувствия?

Младенец изучает свои руки. Выпрямляет их, водит вправо и влево, отдаляет от глаз, снова приближает, растопыривает пальцы, сжимает в кулак, что-то говорит им и ждет ответа, правой рукой хватает левую и тянет, берет погремушку и смотрит на странно изменившуюся форму ладошки, перекладывает игрушку из одной руки в другую, исследует предмет ртом, тут же вынимает и снова внимательно, не спеша разглядывает. Бросает погремушку, тянет одеяльце, исследует причину возникшего сопротивления. Он не играет: откройте же глаза и заметьте усилие воли, чтобы это понять. Ведь это ученый в лаборатории, размышляющий над вопросами чрезвычайной важности, которые ускользают от его понимания.

Младенец навязывает свою волю криком. Позже добавляются мимика, жестикуляция и, наконец, речь.

32. Раннее утро, скажем, пять часов.

Он проснулся, улыбается, лепечет, водит ручками, садится, встает. Мама хочет еще поспать.

Конфликт двух желаний, двух потребностей, двух столкнувшихся эгоизмов — третий элемент общего процесса: мать страдает, а ребенок рождается для жизни, мать хочет отдохнуть после родов, ребенок требует еды, мать хочет спать, ребенок — бодрствовать; и таких моментов будет еще много. Это не мелочь, а проблема; имей мужество признать собственные чувства и, отдавая ребенка оплачиваемой няне, четко скажи себе: «Я не хочу», даже если врач утверждал, что нельзя, а он всегда так говорит в самом начале и никогда — в конце.

Может быть и так: мать отдает ребенку свой сон, но взамен требует плату, поэтому без конца целует, ласкает, обнимает теплое, розовое, шелковистое существо. Берегись: это сомнительный акт экзальтированной чувственности, скрытый и притаившийся в любви не материнского сердца, а тела. Знай, если ребенок охотно обнимается, разрумянившись от сотни поцелуев, с блестящими от радости глазами, значит, твой эротизм находит в нем отклик.

Значит, отказаться от поцелуев? Этого я требовать не могу, признавая поцелуи в разумных дозах ценным воспитательным фактором; поцелуй облегчает боль, смягчает резкость слов, вызывает раскаяние, вознаграждает за усилие, является символом любви, как крест — символом веры, и действует именно так; я говорю, что он есть, а не должен быть. Впрочем, если это странное желание обнимать, гладить, нюхать, впитывать в себя ребенка не вызывает у тебя сомнений, делай как хочешь. Я ничего не запрещаю и не приказываю.

33. Когда я наблюдаю за тем, как младенец открывает и закрывает коробочку, кладет внутрь и вынимает камешек, трясет и прислушивается; как годовалый малыш тащит стульчик, сгибаясь под его тяжестью на нетвердых ножках; как двухлетний ребенок, которому говорят, что корова — это «Му-у-у», добавляет: «Ада-му-у» (Ада — имя домашней собаки), совершая логичные языковые ошибки, которые нужно отмечать и обсуждать…

Когда среди детского хлама я вижу гвозди, веревочки, тряпочки, стеклышки, которые могут «пригодиться» для воплощения тысячи идей; когда ребенок пытается прыгнуть дальше остальных; когда трудится, суетится, организует общую игру; когда спрашивает: «Если я думаю о дереве, у меня в голове появляется маленькое деревце?»; когда дает нищему монетку не в два грошика, чтобы получить одобрение окружающих, а 26 грошей — все свое состояние, ведь этот человек такой старый и бедный и скоро умрет…

Когда подросток тщательно приглаживает волосы, потому что придет подруга сестры; когда девочка пишет мне в письме, что мир гнусный, а люди — звери, но умалчивает почему; когда юноша гордо бросает бунтарскую, но такую банальную, заезженную фразу — вызов…

О, я целую этих детей — взглядом, мыслью, вопросом: кто вы, чудесная тайна, что вы несете? Целую усилием воли: чем я могу вам помочь? Целую так, как астроном целует звезду, которая была, есть и будет. Этот поцелуй сродни экстазу ученого и смиренной молитве, но тот, кто в поисках свободы потерял в толпе Бога, не познает его волшебства.

34. Ребенок еще не говорит. Когда он начнет говорить?

Действительно, речь — это показатель развития ребенка, но далеко не единственный и не самый важный. Нетерпеливое ожидание первого слова — ошибка, доказательство воспитательской незрелости родителей.

Если новорожденный во время купания вздрагивает и вскидывает ручки, потеряв равновесие, он таким образом говорит: «Я боюсь», и этот рефлекс страха у столь далекого от понимания опасности существа крайне любопытен. Ты даешь ему грудь, а он не берет, как бы говоря: «Не хочу». Протягивает руки к желанному предмету: «Дай». Скривившимися от плача губами и обороняющимся жестом говорит чужаку: «Я тебе не доверяю», иногда спрашивает маму: «Можно ему доверять?»

Чем является детский изучающий взгляд, если не вопросом: «Что это?» Ребенок тянется за каким-нибудь предметом, с трудом достает и глубоко вздыхает. Этим вздохом облегчения он будто говорит: «Наконец-то». Попробуй отнять — десятком знаков он скажет: «Не отдам». Он поднимает головку, садится, встает: «Я действую»; чем является улыбка на губах и в глазах, если не словами: «О, как мне хорошо в этом мире».

Языком мимики он говорит, языком образов и эмоциональной памяти — мыслит.

Мама надевает на малыша пальтишко — он радуется, поворачивается к двери, выражает нетерпение, призывает поторопиться. Он мыслит образами прогулки и воспоминаниями о полученных там ощущениях. Младенец относится к врачу благосклонно, но, заметив в его руке ложку, сразу распознает врага.

Он понимает не слова, а мимику и интонации.

— Где твой носик?

Не понимая ни одного из трех слов, он по голосу, движению губ, выражению лица знает, какого ответа от него ждут.

Не умея говорить, малыш ведет очень сложную беседу.

— Не трогай, — говорит мать.

Несмотря на эти слова, он тянется за желанным предметом, грациозно наклоняет голову, улыбается, проверяет, повторит ли мама свой запрет более суровым тоном или, обезоруженная его тонким кокетством, все позволит.

Не сказав ни слова, он лжет, бесстыдно лжет. Желая освободиться от неприятного человека, он дает условный знак, сигнал тревоги и, сидя на известном судне, торжествующе, с ехидцей поглядывает на окружающих.

Попробуйте подшутить над ним, протягивая и отбирая предмет, который ему нужен: он не всегда злится, иногда только обижается.

Младенец умеет и без слов быть деспотом, навязчиво давить, тиранить.

35. Очень часто на вопрос врача о том, когда ребенок начал говорить и ходить, смущенная мать робко дает приблизительный ответ:

— Рано, поздно, в свое время.

Мать думает, что дата столь важного события должна быть точной, а любое сомнение выставляет ее перед врачом в неприглядном свете. Я говорю об этом, чтобы продемонстрировать, насколько непопулярен в обществе факт: даже тщательное научное наблюдение с трудом может обозначить примерную линию развития ребенка; насколько распространено ребяческое стремление скрыть свое невежество.

Как отличить, когда младенец вместо «ам», «ан», «ама» впервые сказал «мама», вместо «аб-ба» — «баба»? Как определить, в какой момент слово «мама» прочно связалось в его голове с образом матери и никого другого?

Младенец прыгает на коленях у взрослых, стоит с помощью родителей или самостоятельно, опираясь о край кровати, минуту держится без опоры, делает несколько шагов по полу и много — в воздухе, двигается, ползает, перемещается на четвереньках, толкает перед собой стул, сохраняя равновесие; пошел «на четверть», «наполовину», «на три четверти»… и вот, наконец, ходит. Еще вчера ходил, целую неделю ходил, а тут снова разучился. Устал и потерял вдохновение. Упал и испугался, нужен двухнедельный перерыв.

Голова, бессильно опустившаяся на плечо матери, не свидетельство тяжелого заболевания, а признак любого недомогания.

При освоении каждого нового навыка ребенок похож на пианиста, которому необходимо хорошее самочувствие и душевное равновесие, чтобы успешно исполнить сложную композицию; даже исключения из этого правила похожи друг на друга. Иногда, по словам матери, ребенок «уже нехорошо себя чувствовал, но не сдавался и, может, даже больше ходил, играл, говорил»; затем следует самообвинение: «Я думала, мне только показалось, что он нездоров, поэтому я пошла с ним на прогулку», потом самооправдание: «Погода была такая хорошая» — и вопрос: «Это могло ему навредить?»

36. Когда ребенок должен начинать ходить и говорить?

Тогда, когда пойдет и заговорит. Когда должны прорезываться зубки? Тогда, когда прорезываются, не раньше и не позже. И родничок должен зарасти тогда, когда зарастет. И спать младенец должен столько часов, сколько ему нужно, чтобы чувствовать себя выспавшимся.

Но мы же знаем, когда это обычно происходит. В любой популярной брошюрке для родителей переписаны из учебников эти мелкие истины для всех детей и неправда для твоего единственного.

Есть младенцы, которым нужно больше или меньше сна, бывают ранние зубы, испортившиеся еще при прорезывании, и поздние здоровые зубы нормально развивающихся детей; родничок обычно зарастает в возрасте 9–14 месяцев; глупенькие могут начать говорить раньше, чем умные.

Номера транспортных средств, кресел в театре, сроки квартплаты — все, что люди придумали для порядка, можно соблюдать и контролировать, но тот, кто воспитан на строгих «полицейских» правилах, столкнется с тяжелейшим бременем тревог, разочарований и неожиданностей, если вдруг захочет обратиться к живой книге природы.

Я считаю своей заслугой, что на перечисленные вопросы не отвечаю рядом цифр, которые назвал мелкими истинами. Неважно, какие зубы прорежутся первыми — нижние или верхние, резцы или клыки (это может заметить каждый, у кого есть календарь и глаза), важно понимать, что такое живой организм и в чем он нуждается, — вот величайшая истина, которую можно установить только в ходе исследований.

Даже честные врачи должны использовать две модели поведения: с разумными родителями они естествоиспытатели, у которых могут быть сомнения, предположения, трудности и любопытные вопросы; с неразумными — сухие гувернеры: читать отсюда и досюда, отметить ногтем в книжке.

По ложечке каждые два часа; яичко, полстакана молока и два печенья.

37. Внимание! Или мы договоримся сейчас, или расстанемся навсегда. Каждая мысль, которая норовит ускользнуть и спрятаться, каждое чувство, стремящееся вырваться наружу, должны быть призваны к порядку и расставлены по местам усилием воли.

Я обращаюсь к Великой хартии вольностей (Magna Charta Libertatis) [10], чтобы сформулировать права ребенка. Возможно, их больше, но я выделил три основных:

1. Право ребенка на смерть.
2. Право ребенка на сегодняшний день.
3. Право ребенка быть таким, какой он есть.

Эти права необходимо знать, чтобы, соблюдая их, допускать как можно меньше ошибок. Ошибки неизбежны. Не нужно их бояться: ребенок сам исправит их с невероятной прозорливостью, лишь бы мы не ослабили эту ценную способность, этот мощный защитный механизм.

Мы дали слишком много еды, или она оказалась нехорошей, излишек молока, несвежее яйцо — и ребенка вырвало. Сообщили сложную или неприятную информацию — он не понял; бесполезный совет — не воспринял, не послушал.

К счастью для человечества, мы не можем заставить детей поддаваться воспитательному и дидактическому воздействию на их здоровый разум и волю. И эти слова не пустая банальность.

У меня еще не сформировалось окончательно и не укрепилось понимание того, что первым и неоспоримым является право ребенка высказывать свои мысли и активно участвовать в рассуждениях и решениях, касающихся его. Когда мы дорастем до уважения ребенка и доверия ему, когда он, поверив нам, сам скажет о своих правах, будет меньше загадок и ошибок.

38. Горячая, разумная, уравновешенная любовь матери к ребенку должна дать ему право на преждевременную смерть, на окончание жизненного цикла не в 60 оборотов Земли вокруг Солнца, а только в одну или в три весны. Это суровое требование для тех, кто не желает терпеть тяготы и издержки родов больше одного-двух раз.

«Бог дал, Бог взял», — говорит народ, который знает, что не из каждого зерна вырастает колос, не каждый птенец родится жизнеспособным, не каждый росток становится деревом.

Есть мнение, что чем выше смертность среди детей трудящихся, тем сильнее поколение, которое выживает и вырастает. Нет: плохие условия, которые убивают слабых, ослабляют и сильных и здоровых. Мне кажется, чем сильнее мать из состоятельных слоев общества пугает мысль о возможной смерти ребенка, тем меньше у него шансов стать физически развитым и духовно самостоятельным человеком. Каждый раз, когда в ослепительно белой комнате среди белой лакированной мебели я вижу бледного ребенка в белой одежде с белыми игрушками, у меня возникает неприятное чувство: в этой комнате, не детской, а операционной, вырастет бескровная душа в анемичном теле.

«От этой белой гостиной с электрическими грушами лампочек во всех углах у меня начнется припадок эпилепсии», — говорит Клодина [11]. Возможно, тщательные исследования докажут, что перенасыщение нервов и тканей светом так же вредно, как и его недостаток в сумрачном подвале.

У нас есть два слова: «свобода» и «воля». Свобода, как мне кажется, означает обладание: я распоряжаюсь своей личностью. Воля подразумевает действие, порожденное стремлением. Детская комната с симметрично расставленной мебелью, вылизанные городские сады и парки — это не та территория, где может проявляться свобода, и не мастерская, где нашла бы свое выражение деятельная воля ребенка.

Комната малыша устроена по аналогии с акушерской клиникой, где руководствуются правилами бактериологии. Давайте позаботимся о том, чтобы, ограждая ребенка от дифтерита, не перенести его в атмосферу, пропитанную затхлостью скуки и безволия. Здесь нет запаха высушенных пеленок, зато есть дух йодоформа.

Очень много перемен. Теперь есть не только белая лаковая мебель, но и пляжи, экскурсии, спорт, скаутинг. И это только начало. Появляется чуть больше свободы, но жизнь ребенка все еще тусклая, придушенная.

39. «Ути-пути, моя кисонька, покажи, где у тебя болит?»

Ребенок с трудом находит едва заметные следы старых царапин, показывает место, где мог бы быть синяк, если бы он сильнее ударился, достигает настоящего мастерства в умении находить прыщики, пятнышки, ссадины.

Если каждое «болит» сопровождается тоном, жестом и мимикой беспомощного смирения, безропотной покорности, то «фу, бяка, гадость» сочетается с выражением отвращения и ненависти. Надо видеть, как малыш держит руки, испачканные шоколадом, все его отвращение и бессилие, написанные на лице, пока мама вытирает его батистовым платочком, чтобы задать вопрос:

«А не лучше ли было бы, чтобы ребенок, ударившись лбом об стул, стукнул его в ответ, а во время купания, с глазами, полными мыла, плевался и пинался?»

Опасности повсюду: двери — прищемит палец; окно — высунется и упадет; косточка — подавится; стул — опрокинет на себя; нож — порежется; палка — выбьет глаз; поднимет что-то с земли — подцепит заразу; спичка — устроит пожар, обожжется.

— Сломаешь руку, машина задавит, собака укусит. Не ешь сливу, не пей холодную воду, не ходи босиком, не бегай на жаре, застегни пальто, завяжи шарф. Вот, видишь: не слушался, а теперь ты хромой, слепой… О Боже, кровь! Кто дал ему ножницы?

Ушиб не синяк, а риск воспаления мозга, рвота не диспепсия (несварение), а симптом скарлатины. Везде ловушки и опасности, всё вокруг угрожающее, зловещее.

И если ребенок поверит, не съест украдкой полкило незрелых слив и, усыпив бдительность родителей, с колотящимся сердцем не зажжет где-нибудь в углу спичку, если послушно, пассивно, доверчиво подчинится требованию избегать любого опыта, откажется от попыток, самостоятельных усилий, любого проявления воли, как он поступит, когда в себе, в глубине своей души почувствует боль, жжение, терзания?

Есть ли у вас план, как провести ребенка от младенчества через детство к подростковому возрасту, когда как гром среди ясного неба на девочку обрушатся менструации, а на мальчика — эрекции и ночные поллюции?

Да, малышка еще сосет грудь, а я уже спрашиваю, как она будет рожать. Потому что это вопрос, который стоит раздумий в течение 20 лет.

40. Из страха, как бы смерть не забрала ребенка, мы отнимаем у него жизнь; не желая, чтобы он умер, не позволяем ему жить.

Сами воспитанные в безвольном, пассивном ожидании того, что нас ждет, мы все время спешим в волшебное будущее. Обленившиеся, мы не хотим искать красоту в сегодняшнем дне, чтобы приготовиться к достойной встрече завтрашнего, а ждем, когда будущий день сам принесет нам вдохновение. Чем же является это «Вот бы он уже ходил/говорил…», как не истерией ожидания?

Ребенок будет ходить, будет биться о твердые углы дубовых стульев; будет говорить, перемалывать кашу ежедневной рутины. Чем сегодняшний день ребенка хуже, менее ценен, чем завтрашний? Если речь идет о трудностях, то их будет больше.

А когда, наконец, наступает завтрашний день, мы уже ждем следующего. Потому что принцип «ребенок не есть, а будет; еще не знает, а узна́ет потом; не может, а научится» заставляет постоянно ждать.

Половина людей в мире не живет, их жизнь — шутка, наивные стремления, мимолетные чувства, смешные взгляды. Но дети отличаются от взрослых, в их жизни чего-то меньше, а чего-то больше, чем в нашей, и это делает их жизнь реальной, а не воображаемой. Сделали ли мы достаточно, чтобы узнать детей и создать условия, в которых они могли бы жить и развиваться?

Тревога за жизнь ребенка связана со страхом травмы, страх травмы — с боязнью микробов и бактерий, и тут ремень запретов перекидывается на новое колесо: чистота и безопасность платьев, чулок, галстуков, варежек, обуви. Дыра на штанине кажется опаснее, чем дыра во лбу. Нас беспокоит не здоровье и благополучие ребенка, а личные амбиции и кошелек. Новый ряд запретов и предписаний запускает колесо нашего собственного удобства.

— Не бегай — попадешь под лошадь. Не бегай — испачкаешься. Не бегай — у меня голова болит.

(А ведь в принципе мы разрешаем детям бегать — это единственное действие, которым мы позволяем им жить.)

И вся эта чудовищная машина работает долгие годы, чтобы сокрушать волю, отнимать энергию, превращать силы ребенка в дым.

Ради завтра мы пренебрегаем тем, что радует, расстраивает, удивляет, раздражает, интересует детей сегодня. Ради завтра, которого они не понимают, да и не хотят понимать, мы крадем у них многие годы жизни.

— Дети и рыбы немы.

— У тебя все еще впереди. Подожди, пока подрастешь.

— Ого, у тебя теперь длинные брюки! Ух ты, и часами обзавелся! Дай-ка посмотреть! Да у тебя уже усы растут…

И ребенок думает: «Я ничто. Чем-то могут быть только взрослые. Я уже немного старше, но все равно ничто. Сколько же лет мне еще ждать? Вот вырасту, и тогда…»

И он ждет и лениво существует, ждет и задыхается, ждет и таится, ждет и глотает слюнки. Прекрасное детство? Нет, всего лишь скучное. А если и есть в нем прекрасные мгновения, то они отвоеваны, а чаще украдены.

Ни слова о всеобщем образовании, деревенских школах, городах-садах, детских организациях. Все это было настолько неважным и безнадежно далеким. Содержание книги зависит от того, какими категориями опыта оперирует автор, в какой среде он жил и творил, какая почва питала его разум. Именно поэтому мы встречаем наивные взгляды авторитетов, тем более иностранных.

41. Так что же, все разрешать?

Нет и нет: из скучающего раба мы создадим скучающего тирана. Запрещая, мы хоть как-то закаляем волю ребенка, пусть только путем ограничений и отказов, развиваем изобретательность в действиях на ограниченном пространстве, умение выскользнуть из-под контроля, пробуждаем критическое мышление. И это уже ценно как подготовка к жизни, пусть и односторонняя. Позволяя всё, нужно быть внимательными, чтобы, потакая капризам, не задушить желания на корню. Запрещая, мы не ослабляем волю, позволяя — отравляем ее.

Это значит не «Делай что хочешь», а «Я сделаю, куплю, дам тебе все что хочешь, если твои потребности и желания будут соответствовать моим возможностям. Так я плачу за то, чтобы ты ничего не делал без моего ведома и был послушным. Съешь котлетку — мама купит тебе книжечку. Не пойдешь гулять — получишь шоколадку».

Детское «дай», даже молча протянутая рука, должно встречаться с нашим «нет», и эти первые «нет», «не дам», «нельзя» составляют огромную часть воспитания.

Мама не хочет видеть проблемы, предпочитая лениво, трусливо откладывать их в долгий ящик. Она не желает знать, что воспитание неотделимо от трагической коллизии неконтролируемого, невыполнимого, безрассудного желания, наталкивающегося на обоснованный отказ, что еще более трагическое столкновение двух желаний, двух прав на одной территории неизбежно. Ребенок пытается засунуть в рот горящую свечу, но я не могу этого позволить; он требует нож, а я боюсь его дать; он тянется к вазе, а я не хочу, чтобы он ее разбил; он желает поиграть в мяч, а я — почитать книгу. Нам необходимо установить границы «его» и «моего» права.

Малыш тянется к стакану, мама целует его руку — не помогает, дает погремушку — бесполезно; тогда она убирает искушение с глаз долой. Если малыш отдергивает руку, бросает на пол погремушку, ищет взглядом спрятанный предмет, гневно смотрит на мать, я спрашиваю, кто прав: обманщица-мать или ребенок, который на нее злится?

Кто всерьез не продумал систему запретов и предписаний, пока их не так много, тот не справится, растеряется, когда их станет больше.

42. Деревенский малыш Ендрек.

Он уже ходит. Держится за дверной косяк и осторожно перебирается через порог в сени. Из сеней по двум каменным ступенькам ползет на четвереньках. На улице встречает кота: посмотрели друг на друга и разошлись. Вот ребенок споткнулся о кочку, остановился, смотрит по сторонам. Нашел палочку, сидит, ковыряется в песке. Обнаружил картофельную кожуру, сунул в рот, почувствовал во рту песок, поморщился, выплюнул. Снова встал на ножки, бежит наперерез собаке, собака его толкнула, он упал. Малыш скривился, готовый зареветь, но вдруг что-то вспомнил, передумал плакать, тащит метлу. Мама идет за водой, он схватил ее за юбку и побежал увереннее. Увидел детей постарше, у них тележка, смотрит; они его отогнали, встал в сторонке, наблюдает. Заинтересовался двумя дерущимися петухами. Его посадили в тележку, повезли и опрокинули. Мама зовет. И это только первая половина 16-часового дня.

Никто не говорит Ендреку, что он еще маленький, он сам чувствует, для чего ему не хватит сил. Никто не объясняет, что кот царапается, а он сам еще не умеет ходить по лестнице. Никто не отгораживает от старших детей. «По мере того как Ендрек подрастал, места его прогулок становились все более отдаленными от хаты» [12].

Он путается, часто ошибается, набивает шишки, получает синяки.

Нет, я вовсе не призываю заменить чрезмерную заботу на ее отсутствие или недостаток. Я лишь хочу показать, что годовалый деревенский ребенок уже живет, в то время как городской подросток еще только готовится к жизни. Боже милостивый, да когда же он начнет жить?

43. Бронек пытается открыть дверь.

Двигает стул. Останавливается и отдыхает, но не просит о помощи. Стул тяжелый, малыш устал. Теперь он тянет то за одну, то за другую ножку. Работа идет медленнее, но легче. Вот стул уже около двери, ему кажется, что можно дотянуться, влезает, стоит. Стул закачался, ребенок испугался, слезает. Пододвигает к самой двери, но сбоку от дверной ручки. Еще одна неудачная попытка. Никаких признаков нетерпения. Он снова работает, перерывы на отдых становятся все длиннее. Забирается на стул в третий раз; поднимает ногу, хватается рукой и опирается на колено, срывается, пытается удержать равновесие, новое усилие, хватается рукой за край, лег на живот; пауза, бросок всем телом вперед, поднимается на колени, выпутывает ноги из платья, стоит. Бедные лилипуты в стране великанов. Голова всегда задрана вверх, чтобы видеть. Окно высоко, будто в тюрьме. Чтобы забраться на стул, надо быть акробатом. Требуется усилие всех мышц и величайшее напряжение ума, чтобы дотянуться до дверной ручки.

Дверь открыта — Бронек глубоко вздыхает. Этот вздох облегчения мы можем наблюдать уже у младенцев после каждого усилия воли, продолжительного напряжения внимания. Когда мы заканчиваем интересную сказку, ребенок вздыхает точно так же. Я хочу, чтобы это было понятно.

Такие глубокие единичные вздохи свидетельствуют о том, что до этого дыхание было медленным, поверхностным, недостаточно глубоким; затаив дыхание, ребенок смотрит, следит, пока не кончится кислород и все ткани не начнут страдать от его нехватки. Тогда организм посылает сигнал в дыхательный центр, следует глубокий вдох, который восстанавливает баланс.

Если вы умеете определять радость ребенка и ее степень, то можете заметить, что величайшую радость он испытывает от преодоленной трудности, достигнутой цели, открытой тайны. Радость триумфа и счастье самостоятельности, понимания, обладания.

— Где мама? Нет мамы. Поищи.

Нашел. Почему так смеется?

— Беги, мама будет тебя догонять! Ой, никак не может поймать.

Ах, как же он счастлив.

Почему хочет ползать, ходить, вырывается из рук? Типичная сцена: малыш семенит, отдаляется от няни, замечает, что та бежит за ним, ускоряется, теряет чувство опасности, мчится во весь опор в экстазе свободы и… либо вытягивается в полный рост на земле, либо, настигнутый взрослым, вырывается изо всех сил, пинается, верещит.

Вы скажете: «Все дело в переизбытке энергии». Но это чисто физиологическая сторона, я же ищу психофизиологическую.

Я спрашиваю: почему он хочет сам держать стакан, когда пьет, чтобы мама не помогала, почему, уже насытившись, продолжает есть, когда ему разрешили самостоятельно пользоваться ложкой. Почему радостно гасит свечу, тащит туфли отца, несет стульчик для бабушки? Подражание? Нет, это нечто более важное и ценное.

— Я сам! — кричит он тысячу раз жестом, взглядом, смехом, мольбой, гневом, слезами.

44. «А ты умеешь сам открывать дверь?» — спросил я маленького пациента, мама которого предупредила, что он боится врачей.

— Даже в туалет, — поспешно ответил он.

Я рассмеялся. Мальчик смутился, но я смутился еще больше: я заставил его признаться в тайном триумфе и высмеял.

Нетрудно догадаться, что было время, когда все двери уже не представляли для него проблемы и только дверь в туалет продолжала сопротивляться; она была вершиной его амбиций, и в этом он подобен молодому хирургу, который мечтает провести сложную операцию.

Ребенок не признавался в этом никому, потому что знает: содержание его внутреннего мира не найдет отклика у окружающих.

Может, его не раз ругали или отталкивали от этой двери с подозрительным вопросом:

— Почему ты вечно тут торчишь? Чего ты там колупаешься? Не трогай, сломаешь. Иди в свою комнату.

Поэтому он работал украдкой, втайне, и наконец открыл.

Обращали ли вы внимание, как часто, когда в коридоре раздается звонок, вы слышите просительное:

— Я открою?!

Во-первых, замок на входной двери тугой; во-вторых, это приятное чувство, что там, за дверью, стоит взрослый, который не может справиться сам и ждет, пока он, ребенок, ему поможет.

Такие маленькие победы чрезвычайно важны для ребенка, который уже мечтает о далеких путешествиях и представляет себя Робинзоном на необитаемом острове, а в реальности счастлив, когда ему разрешают выглянуть в окно.

— Ты умеешь забираться на стул?

— А прыгать на одной ноге?

— Можешь поймать мяч левой рукой?

И вот ребенок уже забывает, что я для него чужой, что я буду смотреть его горло, а потом выпишу лекарство. Я затрагиваю то, что затмевает стыд, страх, неприязнь, поэтому он радостно отвечает:

— Умею!

Приходилось ли вам видеть, как малыш долго, терпеливо, с серьезным лицом, открытым ртом и сосредоточенностью в глазах надевает и снимает носок или башмачок? Это не игра, не подражание, не бездумное валяние дурака, а самый настоящий труд.

Какую пищу вы дадите его воле, когда ему будет три, пять, десять лет?

45. Я!

Когда младенец царапает себя ногтем, когда сидя тащит в рот ногу, опрокидывается на спину и раздраженно оглядывается по сторонам в поисках виноватого, когда тянет себя за волосы, не останавливаясь, хотя ему больно, когда, стукнув себя ложкой по голове, смотрит вверх, пытаясь понять, что же там такое, чего он не видит, но чувствует, он не знает себя.

Когда он изучает движения рук, когда сосет кулачок и внимательно его разглядывает, когда внезапно перестает сосать и начинает сравнивать свою ногу с грудью матери, когда, сделав несколько шажков, останавливается и смотрит вниз, пытаясь понять, что́ его поддерживает не так, как материнские руки, когда сравнивает босую и обутую ногу, он стремится познать и понять.

Когда во время купания исследует воду, отыскивая среди множества неодушевленных капель себя, живую каплю, он постигает величайшую истину, которая заключена в коротком слове «я».

Только картины футуристов могут показать нам, как видит себя ребенок: пальцы, кулачки, менее отчетливо — ноги, может, живот и даже голова, но все в слабых очертаниях, как на карте Заполярья.

Работа еще не окончена, он оборачивается и наклоняет голову, пытаясь увидеть то, что находится сзади, изучает себя перед зеркалом, рассматривает на фотографиях, обнаруживает пупок, соски, и вот уже новая задача: найти себя среди других людей. Мама, отец, дядя, тетя, одни люди появляются часто, другие редко, много таинственных незнакомцев, чьи функции непонятны, а поступки сомнительны.

Едва ребенку удается установить, что мама удовлетворяет его потребности либо мешает осуществлению желаний, папа приносит деньги, а тети — шоколадки, как в собственных мыслях, где-то глубоко внутри, он открывает новый, еще более странный невидимый мир.

Дальше нужно найти себя в обществе, в человечестве, во Вселенной.

Это бесконечная работа, до седых волос.

46. Мое.

Где скрывается простейшая мысль-чувство? Может, сливается с понятием «я»? Может, когда младенец протестует против пеленания, он борется за свои руки как за «мое», а не за «я»? Когда у малыша отнимают ложку, которой он колотит об стол, его лишают не столько собственности, сколько инструмента, позволяющего высвобождать энергию через руку и самовыражаться через звук.

Эта рука — не совсем его рука, скорее послушный джинн из лампы Аладдина, — держит печенье, которое становится новой ценной собственностью, и ребенок защищает ее.

В какой степени понятие собственности связано с увеличением силы и могущества? Лук для первобытного человека был не только собственностью, но и усовершенствованной рукой, способной поражать на расстоянии.

Ребенок не хочет отдавать рваную газету, потому что исследует ее, тренируется, потому что для него это материал, так же как рука — инструмент, который не издает ни звука и не имеет вкуса, но вместе с погремушкой звенит, а в сочетании с булочкой дает дополнительное приятное ощущение при сосании.

Только позже появляются подражание, имитация, желание выделиться, проявить себя. Потому что собственность внушает уважение, повышает ценность, дает власть. Без мяча ребенок остался бы в тени, незамеченным, а с мячом, независимо от заслуг, может получить ведущую роль в игре. Если есть сабелька, он становится офицером, если вожжи — кучером, а рядовыми и лошадкой будут те, у кого нет этих предметов.

Дай, позволь, уступи — просьбы, которые приятно щекочут самолюбие.

Захочу — дам, а не захочу — не дам, потому что это — мое.

47. Хочу иметь — имею, хочу знать — знаю, хочу — и могу. Вот три ветви ствола воли, корнями которого являются два чувства: удовлетворенность и неудовлетворенность.

Младенец стремится познать себя и окружающий мир, одушевленный и неодушевленный, потому что с этим связано его благополучие. Спрашивая словами или взглядом: «Что это?», он требует не названия, а оценки.

— Что это?

— Фу, брось, это нельзя брать в руки.

— Что это?

— Это цветочек. — И улыбка, ласковое выражение лица — разрешение.

Когда ребенок спрашивает о предмете, который безразличен родителю, и получает только название, без выраженной эмоциональной оценки, бывает, что, удивленно глядя на мать, он разочарованно, неуверенно повторяет название, растягивая слово, не зная, как поступить с таким ответом. Он должен набраться опыта, чтобы понять: рядом с приятным и неприятным существует нейтральное.

— Что это?

— Вата.

— Вата-а-а? — повторяет малыш и всматривается в лицо матери, ожидая подсказки, чтобы понять, как ему к этому относиться.

Если бы я отправился в путешествие по тропическому лесу в компании аборигена и увидел дерево с неизвестным фруктом, то задал бы сопровождающему тот же самый вопрос: «Что это?» А он, не зная моего языка, но угадав вопрос, ответил бы возгласом, улыбкой или гримасой, означающими: это яд, вкусная еда или бесполезный плод, который не стоит класть в рюкзак.

Детское «Что это?» означает «Какое оно? Для чего оно? Какая от этого польза?».

48. Обыденная, но интересная картинка.

Встречаются два малыша, еще неуверенно стоящие на заплетающихся ножках. У одного мяч или пряник, другой хочет это отобрать.

Матери неприятно, когда ее ребенок отнимает что-то у другого, не хочет дать, поделиться, одолжить. Ребенок, который выходит за рамки общепринятых норм, правил приличия, компрометирует ее.

В этой сцене возможны три варианта развития событий.

Один ребенок вырывает предмет, другой удивленно смотрит, потом переводит взгляд на мать, ожидая оценки непонятной ситуации.

Или: один пытается отнять, но коса находит на камень — атакуемый прячет предмет за спину, отталкивает нападающего, тот падает. Мамы спешат на помощь.

Или: глядя друг на друга, дети с опаской сближаются, один неуверенно тянется за предметом, другой вяло защищается. И только после длительной подготовки разгорается конфликт.

Тут важен возраст и объем жизненного опыта обоих участников. Ребенку, у которого есть старшие братья или сестры, уже неоднократно приходилось отстаивать свои права и собственность, а иногда атаковать самому. Но если отбросить все случайные факторы, можно различить два разных подхода, два человеческих типа: активный и пассивный.

— Он добрый, все отдаст.

Или:

— Глупыш, позволит отнять у себя все.

Но это не доброта и не глупость.

49. Мягкость, недостаток жизненной силы, слабая воля, робость. Избегание резких движений, сильных эмоций, трудных дел.

Меньше действуя, ребенок получает меньше практического опыта и знаний, поэтому вынужден больше доверять, поддаваться.

Такой интеллект менее ценен? Нет, он просто другой. У пассивного ребенка меньше синяков и досадных ошибок, у него мало болезненного опыта, но полученный он запоминает надолго. У активного больше шишек и опыта, который он, как правило, быстро забывает. Первый может переживать меньше и не так интенсивно, но более глубоко, чем второй.

Пассивные дети удобнее. Оставленный без присмотра, такой ребенок не вывалится из коляски, не переполошит весь дом без видимой причины, а если заплачет, быстро успокоится; он не требует слишком настойчиво, меньше ломает, портит, разрушает.

— Дай, — он не протестует.

— Надень, возьми, сними, съешь, — подчиняется.

Две сцены.

Ребенок не голоден, но на дне тарелки осталась ложка каши, нужно доесть, потому что это количество, назначенное врачом. Один неохотно открывает рот, долго и лениво пережевывает, медленно и с усилием глотает. Второй сжимает зубы, энергично крутит головой, отталкивает, выплевывает, защищается.

А воспитание?

Судить о ребенке, ориентируясь на два диаметрально противоположных типа, — все равно что на основании свойств кипятка и льда рассуждать о воде. Где мы расположим ребенка на шкале в 100 градусов? Но мама может знать, какие качества у ее ребенка врожденные, а какие выработаны упорным трудом, и должна помнить, что все, достигнутое дрессировкой, давлением, насилием, недолговечно, неустойчиво, обманчиво. А когда послушный, «хороший» ребенок неожиданно становится упрямым и своенравным, не стоит злиться из-за того, что он такой, какой есть.

50. Сельский житель, вглядывающийся в небо и землю, плоды и творения земли, знает пределы человеческой власти.

Быстрый, ленивый, трусливый, норовистый конь, курица-несушка, молочная корова, плодородная и бесплодная почва, дождливое лето, бесснежная зима — везде он видит то, что можно в той или иной степени изменить или исправить заботой, трудом, инструментом, но понимает: это возможно не всегда.

У горожанина преувеличенные представления о человеческих возможностях. Неурожай картофеля, но он все же есть, только заплати побольше. Мороз — надевает шубу, дождь — сапоги, засуха — поливает улицы, чтобы прибить пыль. Все можно купить, все исправить. Ребенок чахлый — обратимся к врачу, плохо учится — пригласим репетитора. А книги, указывающие, что и как нужно делать, порождают иллюзию, будто добиться можно всего.

Как же тут поверить, что ребенок должен быть тем, кто он есть, что, как говорят французы, больного экземой можно отбелить, но нельзя вылечить.

Я хочу откормить худого ребенка, делаю это медленно, осторожно, и удалось: он набрал килограмм веса. Но достаточно небольшого недомогания, насморка, несвоевременно съеденной груши — и пациент возвращается в исходное состояние.

Летний лагерь для детей бедняков. Солнце, лес, река… Дети впитывают радость, доброту, общаются. Вчера маленький дикарь — сегодня приятный участник игры. Забитый, боязливый, бестолковый — через неделю смелый, живой, поющий, инициативный. Одни меняются от часа к часу, другим нужны недели, а у кого-то вообще не происходит никаких изменений. Это не чудо и его отсутствие, но лишь проявление того, что было и ждало своего часа, а чего нет, того нет.

Я учу ребенка с отставанием в развитии: два пальца, две пуговицы, две спички, две монеты — два. Уже считает до пяти. Но если изменить порядок слов, интонацию, жесты, он снова не знает, не умеет.

Ребенок с пороком сердца. Спокойный, замедленные движения, речь, улыбка. Ему не хватает дыхания, каждое активное действие вызывает кашель, страдание, боль. Он и должен быть таким.

Материнство облагораживает женщину, когда она жертвует собой, от чего-то отказывается, отдает всю себя, и деморализует, когда, прикрываясь мнимым благополучием ребенка, отдает его в услужение собственным амбициям, интересам, пристрастиям.

Мой ребенок — моя собственность, мой раб, моя комнатная собачка. Я чешу его за ушками, глажу по спинке, украшаю бантиками и вывожу на прогулку, дрессирую, чтобы был благоразумным, послушным, а когда надоест: «Иди поиграй. Займись делом. Пора спать!»

Кажется, на этом основывается лечение истерии: «Вы утверждаете, что вы петух. Так оставайтесь петухом, только не кукарекайте».

— Ты очень вспыльчив, — говорю я мальчику. — Ладно, дерись, но не слишком сильно, можешь злиться, но только один раз в день.

Если хотите, в этом предложении я изложил свой метод воспитания, которым обычно пользуюсь.

51. Видите малыша, который бегает, кричит, валяется в песке?

Когда-нибудь он станет выдающимся химиком, сделает открытия, которые принесут ему уважение, высокий статус, богатство. Да, между вечеринками и танцами он внезапно задумается, закроется в лаборатории и выйдет оттуда великим ученым. Кто бы мог подумать?

А вот другой ребенок — сонным взглядом равнодушно наблюдает за играми ровесников. Вот он зевнул, встал — может, присоединится к веселой компании? Нет, он снова садится на свое место. И он будет выдающимся химиком, и он совершит открытия. Разве не чудо: кому такое могло прийти в голову?

Нет, ни маленький проказник, ни соня не будут учеными. Один станет учителем физкультуры, а другой — почтальоном.

Это мимолетная мода, ошибка, недоразумение, что все невыдающееся кажется нам бесполезным, не представляющим никакой ценности. Мы больны бессмертием. Тот, кто не дорос до памятника на Рыночной площади, мечтает хотя бы об улочке, названной в его честь, или мемориальной табличке. Если не четыре колонки в газете после смерти, то хотя бы упоминание в статье: «Принимал активное участие, общество постигла тяжелая утрата…»

Раньше улицы, больницы, приюты носили имена святых покровителей, и в этом был смысл, потом — правителей как знак времени, сегодня — ученых и артистов, а это бессмысленно. Уже воздвигаются памятники идеям, безымянным героям, которых никто не знает.

Ребенок не лотерейный билет, с которым можно выиграть портрет в зале славы или бюст в театральном холле. В каждом есть своя искра, способная разжечь пламя счастья и истины, в десятом поколении вспыхнуть огнем гения и спалить собственный род, подарив человечеству свет нового солнца.

Ребенок не почва, возделываемая наследственностью, чтобы посеять жизнь; мы можем только содействовать росту того, что сильными побегами начинает пробиваться к свету еще до первого вдоха.

В рекламе нуждаются новые сорта табака и марки вина, но не люди.

52. Так что же — рок наследственности, предопределение судьбы, банкротство медицины, педагогики? Эта фраза звучит словно раскаты грома.

Я называл ребенка исписанным пергаментом, засеянной почвой, но давайте отбросим метафоры, которые могут ввести в заблуждение.

В каких-то ситуациях мы бессильны при сегодняшнем состоянии науки. Их стало меньше, чем вчера, но они есть. В иных ситуациях мы беспомощны при имеющихся жизненных обстоятельствах. Их немного меньше, чем первых.

Одному ребенку благие намерения и самые серьезные усилия принесут мало пользы. Другому они дали бы много, но мешают обстоятельства. Одному деревня, природа ничем не помогут, другому были бы полезны, но мы не можем их дать.

Когда мы видим ребенка, который страдает из-за недостатка заботы, свежего воздуха, одежды, мы обычно не обвиняем родителей. Но когда ребенка калечат ненужными процедурами, перекармливают, перегревают, защищая от мнимой опасности, мы склонны упрекать мать: нам кажется, что с проблемой справиться легко, было бы желание. Нет, нужно очень много мужества, чтобы не пустой критикой, а делом противостоять нормам и традициям, господствующим среди представителей того или иного социального слоя. Если в одном случае мать не в состоянии умыть ребенка и вытереть ему нос, то в другом — не может позволить ему бегать в драных башмаках и с чумазым лицом. В одном случае она со слезами забирает его из школы, чтобы отдать в подмастерья, в другом — с таким же мучительным чувством отправляет в школу.

— Пропадет ребенок без школы, — говорит одна, отбирая книгу.

— Пропадет ребенок в школе, — говорит другая, покупая кучу новых учебников.

53. Для большинства людей наследственность — факт, заслоняющий собой все исключения; для науки же это вопрос, который еще предстоит изучить.

Существует много литературы, пытающейся найти ответ на один-единственный вопрос: ребенок родителей, страдающих туберкулезом, появляется на свет больным, с предрасположенностью или заражается после рождения? Думая о наследственности, принимали ли вы во внимание такие простые факты, что, помимо наследования болезней, существует наследование здоровья, что братья и сестры не являются таковыми в полученных плюсах и минусах, преимуществах и недостатках? У здоровых родителей первый ребенок рождается здоровым, у второго будет сифилис, если они заразились этой болезнью, у третьего — сифилис и туберкулез, если отец и/или мать приобрели еще и туберкулез. В этом отношении трое детей — чужие люди: один не отягощен наследственностью, второй с наследственностью и третий — с двойной наследственностью. И наоборот: больной отец вылечился и из двоих его детей первый — ребенок больного, второй — здорового родителя.

Ребенок родился нервным, потому что его родители нервные, или стал таким в процессе воспитания? Где граница между невротизмом и чувствительностью нервной системы, унаследованной тонкой душевной организацией?

У отца-гуляки расточительный сын рождается или становится таким, глядя на родителя?

Скажи мне, кто тебя родил, и я скажу, кто ты. Но не всегда. Скажи, кто тебя воспитал, и я скажу, кто ты. И это не совсем так. Почему у здоровых родителей бывает слабое, болезненное потомство? Почему в добродетельной семье вырастает негодяй? Почему у заурядных родителей появляется гений?

Наряду с исследованиями в области генетики нужно изучать воспитательную среду, и тогда, возможно, будут найдены ответы на многие вопросы.

Воспитательной средой я называю дух, который царит в семье, так что отдельные ее члены не могут занимать по отношению к нему произвольную позицию. Именно этот дух направляет и принуждает, не терпит сопротивления.

54. Догматическая среда.

Традиция, авторитет, ритуал, предписание как абсолютный закон, долг как жизненный императив. Дисциплина, порядок и ответственность. Серьезность, душевное равновесие, спокойствие, проистекающие из стойкости, чувства определенности и постоянства, уверенности в себе и правильности своих поступков. Самоограничения, преодоление себя, труд как закон, нравственность как навык. Благоразумие вплоть до пассивности, избирательное игнорирование прав, фактов и истин, не заложенных в традициях, не освященных авторитетом, не увековеченных в шаблонах поведения.

Если уверенность в себе не перейдет в своеволие, простота — в грубость, эта плодотворная воспитательная среда или сломает ребенка как чуждого ей по духу, или сформирует воистину прекрасного человека, который будет уважать суровых наставников, потому что они не играли с ним, а тернистым путем вели к четко поставленной цели.

Неблагоприятные условия, неудовлетворенные физические потребности не изменят духовной сущности этой среды. Тяжелый труд оборачивается мозолями, спокойствие — покорностью, самоотречение подавляет волю к жизни, иногда приводит к робости и полному смирению и всегда — к чувству собственной правоты и самоуверенности. Апатия и энергия здесь не слабость, а сила, которую напрасно пытается подчинить себе чужая злая воля.

Догматом могут стать земля, церковь, родина, добродетель и грех, наука, социальная и политическая деятельность, материальные блага, борьба; Бог может представляться героем, идолом или марионеткой. Важно не во что, а как ты веришь.

55. Идейная среда.

Ее сила не в стойкости духа, а в действии, порыве, вдохновении. Здесь не работают, а творят с радостью. Не ждут, а созидают. Нет принуждения — есть стремление. Нет догматов — есть задачи. Нет размышлений — есть энтузиазм, воодушевление. Человека, воспитанного в такой среде, ограничивают отвращение к грязи, нравственный эстетизм. Случается минутная ненависть, но никогда — презрение. Толерантность тут не половинчатость собственных убеждений, а уважение к человеческой мысли, радость от того, что она свободно парит на разных высотах, в разных направлениях, пересекает саму себя, опускается и вновь взмывает вверх, заполняя собой пространство. Смелый в своих поступках, человек жадно вбирает в себя отголоски чужих молотов, с любопытством предвкушает завтрашний день, полный новых открытий, заблуждений, борьбы, сомнений, утверждений и отрицаний.

Если догматическая среда способствует воспитанию пассивного ребенка, то идейная взращивает активных. Я считаю, что многие болезненные сюрпризы происходят именно отсюда: одному преподносят на блюдечке десять заповедей, высеченных на камне, тогда как он хотел бы выжечь собственные в своем сердце, другого заставляют искать истину, которую он предпочел бы получить готовой. Этого можно не заметить, если подходить к ребенку с самоуверенным утверждением «Я сделаю из тебя человека», а не пытливым вопросом «Каким человеком ты можешь быть?».

56. Потребительская среда.

У меня есть столько, сколько мне нужно, иными словами — мало, если я ремесленник или чиновник, и много, если я крупный землевладелец. Я хочу быть тем, кто я есть: бригадиром, начальником станции, адвокатом, писателем. Работа не служба, пост или цель, а средство для обеспечения необходимых удобств, желаемых условий.

Спокойствия, беззаботности, приятных эмоций, благожелательности, доброты, трезвости во взглядах столько, сколько нужно; знаний о себе — столько, сколько можно приобрести без особого труда.

Нет упорства ни в сохранении и поддержании, ни в поисках и стремлениях.

Ребенок живет с внутренним благополучием, ленивой привычкой, основанной на прошлом опыте, снисходительностью к современным течениям, очарованием окружающей его простоты. Он может быть всем: самостоятельно из книг, разговоров, встреч, жизненного опыта создает ткань собственного мировоззрения, выбирает свой путь.

Я добавлю сюда взаимную любовь родителей: ребенок редко чувствует ее отсутствие, но всегда впитывает, когда она есть.

«Папа злится на маму; мама не разговаривает с отцом; мама плакала, папа хлопнул дверью» — это туча, которая заслоняет лазурь неба и сковывает ледяной тишиной веселую суету детской комнаты.

Я сказал в начале книги: «Давать кому-то готовые мысли — значит поручить чужой женщине родить твоего ребенка».

Может, у многих возник вопрос: «А как же мужчина? Разве не чужая женщина рожает его ребенка?»

Нет, не чужая. Любимая.

57. Среда видимости и карьеры.

Снова появляется упорство, но оно исходит не из внутренней потребности, а из холодного расчета. Здесь нет места содержанию и глубине, есть только лукавство, эксплуатация чужих ценностей, искусственное заполнение зияющей пустоты. Лозунги, на которых можно заработать, условности, перед которыми надо преклоняться. Не подлинные ценности, а хитроумная реклама. Жизнь не как работа или отдых, а как вынюхивание и вечная гонка. Ненасытное тщеславие, хищничество, стяжательство, высокомерие и подобострастие, зависть, злоба, недоброжелательность.

Здесь детей не любят, не воспитывают, а лишь оценивают; теряют или зарабатывают деньги, покупают и продают. Поклоны, улыбки, рукопожатия — все рассчитано, в том числе, разумеется, брак и деторождение.

Зарабатывают деньги, карьеру, статус, полезные связи.

Если на этой почве и вырастает нечто позитивное и ценное, зачастую оно оказывается лишь притворством, искусной игрой, тщательно подогнанной маской. Однако бывает, что и на почве разложения и гангрены в муках и душевном надломе вырастает пресловутая жемчужина в навозной куче. Такие случаи свидетельствуют о том, что наряду с общепризнанным законом воспитательного воздействия существует и другой — закон антитезы, или противопоставления. Мы наблюдаем его проявление в случаях, когда скряга воспитывает транжиру, безбожник — праведника, трус — героя, и это нельзя объяснить одной наследственностью.

58. Закон антитезы основывается на силе, которая противостоит внушениям, исходящим из разных источников и использующим разные средства.

Это защитный механизм противодействия, самообороны, инстинкт самосохранения своего душевного склада, чуткий, функционирующий автоматически.

Если морализаторство как метод воспитания уже достаточно дискредитировано, то положительный пример и среда пользуются безграничным доверием. Но почему же они так часто не срабатывают?

Почему ребенок, услышав бранное слово, желает его повторить, несмотря на запреты, а подчинившись, сохраняет в памяти?

Где источник этой будто бы злой воли, когда ребенок сопротивляется, хотя легко мог бы уступить?

— Надень пальто.

Нет, хочет идти без пальто.

— Надень розовое платье.

А она сегодня хочет голубое.

Если не давить, ребенок может послушаться; если применить уговоры или угрозы, заупрямится и уступит только по принуждению.

Почему наше банальное «да» чаще всего натыкается на безапелляционное «нет», когда ребенок достигает подросткового возраста? Не является ли это одним из проявлений его сопротивления искушениям, которые идут изнутри, но могут прийти и извне? «По жалкой иронии жизни, заставляющей часто добродетель стремиться к пороку, а порок — к добродетели» [13].

Преследуемая вера обретает горячих последователей. Желание усыпить народное самосознание успешно пробуждает его. Возможно, я смешиваю здесь факты из разных областей, но для меня гипотеза о законе антитезы объясняет многие парадоксальные реакции на воспитательные меры и удерживает от применения многочисленных сильных средств, используемых, чтобы повлиять на ребенка, пусть и в желанном направлении.

Дух семьи? Согласен. Но где дух эпохи? Он остановился у границ растоптанной свободы, и мы трусливо прятали от него ребенка. «Легенда "Молодой Польши"» Бжозовского [14] не спасла меня от узости взглядов.

59. Что такое ребенок?

Что представляет он собой чисто физически? Это растущий организм. Верно. Но рост и увеличение веса — лишь одно из многих явлений. Науке уже известны несколько периодов этого роста: он неравномерный, бывают периоды более и менее интенсивного развития; мы знаем, что ребенок не просто растет — меняются и его пропорции.

Но люди в большинстве своем об этом даже не догадываются. Сколько раз мать обращалась к врачу, жалуясь, что ребенок осунулся, похудел, тельце стало дряблым, лицо и голова — как будто усохли. Она не знает, что младенец, вступая в период раннего детства, теряет жировые запасы, что с развитием грудной клетки голова кажется меньше на фоне расширяющихся плеч, что конечности и органы (мозг, сердце, желудок, череп, глаза, кости) растут и развиваются по-разному, а если это было бы не так, взрослый выглядел бы как монстр с огромной головой на коротком туловище и не мог бы двигаться на толстых ногах. Рост всегда сопровождается изменением пропорций.

Мы располагаем десятком тысяч параметров и несколькими не вполне соответствующими друг другу кривыми среднего роста, но ничего не знаем о том, какое значение имеют опережения, задержки и отклонения в развитии. Потому что, зная с пятого на десятое анатомию роста, мы понятия не имеем о его физиологии; мы добросовестно изучали больного ребенка и лишь недавно начали присматриваться к здоровому. Потому что вот уже сто лет наши клиники — это сугубо лечебные, а не исследовательские, образовательные учреждения.

60. Ребенок изменился.

С ним что-то случилось. Мать не всегда может объяснить, в чем заключается изменение, зато у нее есть готовый ответ на вопрос, с чем это связано.

— Малыш изменился после того, как прорезались зубки; после прививки от оспы; после отлучения от груди; после падения с кроватки.

Он уже ходил и вдруг перестал, просился на горшок и снова мочится в штанишки, «ничего» не ест, плохо спит — мало или много, стал капризным, слишком подвижным или вялым, похудел.

Другой период:

После того как пошел в школу, вернулся из деревни, переболел корью, прошел курс прописанных ванн, испугался во время пожара. Изменились не только сон и аппетит, но и характер: был послушным, стал своевольным, был прилежным, стал рассеянным и ленивым. Побледнел, сутулится, ведет себя ужасно… Может, повлияли плохо воспитанные друзья или переутомился от учебы, заболел?

За время двухлетнего пребывания в Доме сирот, где я скорее наблюдал за детьми, чем изучал их, я узнал, что так называемую неуравновешенность подросткового возраста ребенок переживает неоднократно в виде менее выраженных переломных периодов: они столь же критические, но меньше бросаются в глаза и поэтому остаются вне поля зрения науки.

Стремясь к единству во взглядах на ребенка, некоторые пытаются рассматривать его как быстро утомляющийся организм. Отсюда большая потребность во сне, слабый иммунитет, уязвимость органов, низкая психическая выносливость. Это правильная точка зрения, но не для всех этапов развития. Энергичность, бодрость, жизнерадостность сменяются слабостью, повышенной утомляемостью, подавленностью. Если он заболевает в критический период, мы склонны думать, что его давно подтачивал какой-то недуг, но я считаю, что болезнь появилась внезапно, в ослабленной части организма, либо притаилась и ждала наилучших условий для нападения, а может, случайно проникла извне и не встретила сопротивления.

Если в будущем мы перестанем искусственно делить жизненный цикл на разные периоды, такие как младенчество, детство, юношество, зрелость, старость, критерием для возрастной периодизации будут не рост и видимое развитие, а еще неизвестные нам глубинные трансформации организма в целом, которые описал Шарко [15] в своей лекции об эволюции артрита от колыбели до могилы на протяжении двух поколений.

61. Между первым и вторым годом жизни ребенка семья часто меняет домашнего врача.

В этот период ко мне приходили матери, обиженные на моего предшественника, который якобы не справлялся со своими задачами; бывало и наоборот: матери отказывались от моих услуг, обвиняя меня в том, что я по небрежности пропустил какой-нибудь важный симптом. Те и другие правы, поскольку врач обычно принимает ребенка за здорового, как вдруг возникает непредвиденная, ранее незамеченная болезнь. Однако достаточно терпеливо переждать критический период — и ребенок с незначительным грузом наследственности быстро вернется в нормальное состояние после временного дисбаланса, а в более тяжелой ситуации наступит улучшение, и дальнейшее развитие юной жизни будет протекать вполне благополучно.

Если в этот первый, как и во второй, школьный, период нарушения функций принимаются определенные меры, улучшение обычно приписывается им. Но уже сегодня известно, что улучшение при воспалении легких или тифе наступает после окончания цикла болезни; и путаница будет продолжаться до тех пор, пока мы не уточним возрастную периодизацию и не опишем отдельные профили развития для детей разного типа.

В кривой развития ребенка есть свои вёсны и осени, периоды напряженной работы и отдыха с целью отделки, поспешного завершения начатого и подготовки материалов для дальнейшего строительства. Семимесячный плод уже жизнеспособен, но еще в течение двух долгих месяцев (почти четверть беременности) дозревает в материнской утробе.

Младенец, за год увеличивший вес втрое, имеет право на отдых. Скорость, с которой он мчится по пути психического развития, также дает ему право забыть что-то из усвоенного, слишком рано квалифицированного нами как навык.

62. Ребенок не хочет есть.

Простая арифметическая задача.

Вес ребенка при рождении составляет чуть больше 3 килограммов; через год — около 10 кг. Если бы он продолжил расти в том же темпе, то в конце второго года жизни весил бы 30 кг (10 × 3).

В конце третьего года: 30 кг × 3 = 90 кг

В конце четвертого: 90 кг × 3 = 270 кг

В конце пятого: 270 кг × 3 = 810 кг

Этому пятилетнему монстру весом более 800 кг, ежедневно потребляющему ¹/₆–¹/₇ своего веса, как младенцы, нужно было бы 135 кг пищи в день.

В зависимости от механизма роста ребенок ест мало, очень мало, много или очень много. Кривая веса может показывать плавные и резкие скачки, иногда сохраняя стабильность в течение нескольких месяцев. Она неумолима в своей последовательности: во время болезни ребенок теряет вес, а затем, за несколько дней после выздоровления, набирает столько же, согласно внутреннему правилу, которое гласит: «Не больше и не меньше, чем нужно». Когда здоровый ребенок недоедает, а потом переходит на нормальное питание, он восполняет недостаток веса в течение недели и останавливается, когда достигает своего уровня. Если взвешивать ребенка еженедельно, через некоторое время он сам начнет понимать, поправился он или похудел:

— На прошлой неделе я похудел на 300 граммов, значит, скорее всего, теперь прибавится 500. Сегодня будет меньше, потому что я не ужинал. О, снова прибавил, хорошо…

Ребенок хочет угодить родителям, потому что расстраивать маму нехорошо, а подчинение родителям несет неисчислимые преимущества. Так что, если он отказывается от котлеты или молока, значит, больше съесть просто не может. Если его принуждать, периодический дискомфорт в желудке и последующая диета будут регулировать вес.

Важное правило: ребенок должен есть столько, сколько хочет, не больше и не меньше. Даже при усиленном питании больного ребенка составлять меню следует только при его участии и проводить лечение с учетом его реакций и потребностей.

63. Заставлять ребенка спать, когда ему не хочется, — преступление.

Руководствоваться таблицей, в которой указано, когда и сколько часов сна нужно ребенку, — абсурд. Определить, как долго необходимо спать конкретному ребенку, легко при помощи часов: сколько он спит не пробуждаясь, чтобы чувствовать себя выспавшимся. Я говорю: выспавшимся, а не бодрым; в какие-то периоды ребенку требуется больше сна, в какие-то — меньше; иногда ему хочется просто полежать в кровати без сна и отдохнуть.

Период усталости: вечером неохотно ложится, потому что не хочет спать, а утром с трудом поднимается — не хочет вставать. Вечером делает вид, будто не хочет спать, потому что ему не разрешают вырезать картинки, играть с кубиками или куклой, лежа в кровати, — погасят свет и запретят разговаривать. Утром притворяется спящим, потому что ему велят немедленно выбираться из постели и умываться холодной водой. С какой радостью такие дети приветствуют какой-нибудь кашель, температуру, благодаря которым можно не спать, а просто валяться в постели.

Период равновесия: быстро засыпает и пробуждается до рассвета полный энергии, желания двигаться и безудержной инициативы. Ни пасмурное небо, ни прохлада комнаты его не пугают: босой, в ночной рубашке, он разогревается, прыгая по столу и стульям. Что делать? Укладывать спать позже, даже — о ужас — в 23:00. Разрешить играть в постели. Я спрашиваю: почему разговор перед сном «перебивает сон», а нервное возбуждение от того, что ему приходится подавлять себя и свои желания, — нет?

Правило (неважно, насколько оно обоснованно) «Надо рано ложиться и рано вставать» родители ради собственного удобства осознанно переделали в другое: «Чем больше сна, тем лучше для здоровья». К унылой скуке дня они добавляют тягостное вечернее ожидание сна. Трудно представить более деспотичный, граничащий с пыткой приказ, чем «Иди спать!».

Люди, которые поздно ложатся, иногда плохо себя чувствуют, потому что пьянствуют и развлекаются ночи напролет, а утром вынуждены рано вставать на работу, не успевая выспаться.

Неврастеник, который однажды встал на рассвете, прекрасно себя чувствует, потому что поддается внушению.

Тот факт, что, ложась рано, ребенок меньше времени проводит при искусственном освещении, не такой уж большой плюс в городе, где он не может выбежать в поле в утренней мгле, а лежит с опущенными шторами, уже ленивый, хмурый, капризный, — плохое начало нового дня…

Невозможно в нескольких десятках строк полностью раскрыть эту тему, как и многие другие, затронутые в этой книге. Моя задача — привлечь к ней ваше внимание…

64. Что такое ребенок, отличающийся от нас своей душевной организацией?

Каковы его особенности, потребности, скрытые возможности? Что представляет собой эта половина человечества, которая живет вместе и рядом с нами в трагическом раздвоении? Мы возлагаем на детей бремя обязанностей человека будущего, не давая ни одного из прав человека сегодняшнего.

Если разделить человечество на взрослых и детей, а жизнь — на детство и зрелость, то окажется, что дети занимают огромную часть в нашем мире и в жизни. Только, озабоченные собственными проблемами, мы их не замечаем, как раньше не замечали женщину, крестьянина, порабощенные слои общества и народы. Мы сделали так, чтобы дети как можно меньше нам мешали, как можно хуже понимали, кто мы есть на самом деле и чем занимаемся.

В одном из парижских детских домов я видел двойные лестничные перила: повыше — для взрослых и пониже — для детей. Помимо этого, изобретательского гения хватило лишь на школьную парту. Этого мало, очень мало. Посмотрите на убогие детские площадки, щербатые кружки на ржавой цепочке у колодца — и это в парках богатейших столиц Европы.

Где дома и сады, мастерские и экспериментальные площадки, инструменты для развития и обучения для детей — людей завтрашнего дня? Еще одно окно, еще один тамбур, отделяющие класс от клозета, — вот что дала архитектура; лошадка из папье-маше и жестяная сабелька — вот что дала промышленность; картинки на стенах и слойд [16] — не так уж много; сказки — но не мы их придумали.

На наших глазах женщина из наложницы превратилась в полноценного человека. Веками она выполняла навязанную ей роль, чтобы соответствовать образу, придуманному самодурством и эгоизмом мужчин, которые не желали видеть в женщине труженицу, как сегодня мы стараемся не замечать ребенка-труженика.

Ребенок не говорит, он еще только слушает.

Ребенок — это сто масок, сто ролей талантливого актера. С матерью он один, с отцом, бабушкой, дедушкой — другой; разный с суровым и мягким учителем, на кухне, среди сверстников, с богатыми и бедными людьми, в повседневной и праздничной одежде. Наивный и хитрый, скромный и высокомерный, кроткий и мстительный, благовоспитанный и своенравный, ребенок умеет до поры до времени скрываться, замыкаться в себе настолько, что ему удается обманывать и эксплуатировать нас.

В области инстинктов ему не хватает только одного, точнее, оно есть, но рассеянное, как дымка эротических предчувствий.

В области чувств ребенок превосходит нас, поскольку еще не овладел системой торможения.

В области интеллекта он по крайней мере равен нам, ему только не хватает опыта.

Поэтому так часто взрослый бывает ребенком, и наоборот.

Остальная разница в том, что ребенок не зарабатывает деньги и, будучи зависимым, вынужден подчиняться.

Детские дома уже меньше похожи на казармы и монастыри, они стали почти больницами. В них соблюдается гигиена, но нет улыбки, радости, удивления, свободы, только серьезность и строгость, если не аскетизм. Никто еще не заметил, что в архитектуре отсутствует «детский стиль». Взрослые фасады, взрослые пропорции, старомодная холодность деталей. Французы говорят (и правильно), что Наполеон заменил монастырский колокол на барабан [17]; я же добавлю: дух современного образования заглушает фабричный свисток.

65. Ребенок неопытен.

Приведу пример, чтобы объяснить.

— Я скажу маме на ушко.

И, обнимая мать за шею, говорит с таинственным видом:

— Пусть мамочка спросит доктора, можно ли мне булочки (шоколадки, компот).

При этом поглядывает на врача, кокетливо улыбается, чтобы подкупить и получить разрешение.

Старшие дети говорят на ухо шепотом, младшие — обычным голосом.

В какой-то момент общество признало ребенка достаточно зрелым для морали, внушив, что есть желания, о которых нельзя говорить вслух. Среди них есть двоякие: с одной стороны, потому что их вообще не должно быть, а если есть, надо стыдиться; с другой — они допустимы, но только в своем кругу.

Неприлично приставать к взрослым, неприлично, съев одну конфету, просить еще. Иногда неприлично вообще просить конфету, нужно ждать, пока дадут.

Неприлично пи́сать в штанишки, но и громко говорить «Я хочу пи-пи» тоже неприлично — засмеют. Чтобы не засмеяли, нужно сказать на ушко.

Иногда неприлично спрашивать вслух:

— Почему у этого дяди нет волос?

Дядя засмеялся, и все засмеялись. Спросить можно, только на ушко. Ребенок не сразу понимает, что говорить на ухо нужно для того, чтобы тебя слышал только один человек, поэтому он делает это громким голосом:

— Я хочу пи-пи, хочу печеньку.

А если говорит тихо, то не понимает: зачем скрывать то, о чем присутствующие все равно узнают от мамы?

Если чужих нельзя ни о чем просить, то почему доктора — можно?

— Почему у этой собачки такие длинные уши? — спрашивает ребенок так тихо, как только возможно.

Снова смех. Об этом можно спросить громко — собачка не обидится. А спрашивать, почему у этой девочки некрасивое платье, — неприлично. Но ведь платье тоже не обидится…

Как объяснить ребенку, сколько во всем этом отвратительной взрослой фальши?

Как потом объяснить, почему говорить на ухо вообще неприлично?

66. Ребенок неопытен.

Смотрит с любопытством, жадно слушает и верит.

Яблочко, тетя, цветок, корова — верит.

Красиво, хорошо, вкусно — верит.

Гадость, не трогай, нельзя — верит.

Поцелуй, поклонись, поблагодари — слушается, потому что верит.

Ударился — дай, мама поцелует, и уже не больно.

Улыбается сквозь слезы, мама поцеловала — больше не болит. Ушибся — бежит за лекарством: поцелуем.

Верит.

— Ты меня любишь?

— Люблю…

— Мама спит, у мамы болит голова, маму нельзя будить.

Поэтому он подходит тихонько, на цыпочках, осторожно тянет за рукав и шепотом задает вопрос. Он не будит маму, только спрашивает, а потом: «Спи, мамочка, у тебя голова болит».

— Там, наверху, есть Боженька. Он сердится на непослушных деток, а послушным дает булочки, печенье. Где Боженька?

— Там, высоко, на небе.

По улице идет странный господин, весь белый.

— Кто это?

— Пекарь, он печет булочки и печенье.

— Да? Значит, это Боженька?

— Дедушка умер, и его закопали в землю.

— Закопали в землю? — удивляюсь я. — А как же он ест?

— Его выкапывают, — говорит малыш, — лопатой.

— Коровка дает молоко.

— Коровка? — недоверчиво спрашиваю я. — А откуда у нее молоко?

— Из колодца, — отвечает ребенок.

Он верит, потому что всякий раз, пытаясь понять и найти ответ самостоятельно, ошибается. Он вынужден верить.

67. Ребенок неопытен.

Уронил стакан. Произошло нечто странное. Стакан исчез, зато появилось много других предметов. Наклонился, поднял осколок, порезался, больно, из пальца потекла кровь. Всюду столько загадок и неожиданностей.

Двигает стул. Внезапно что-то мелькнуло перед глазами, дернулось, ударило. Стул стал другим, а малыш очутился на полу. Снова боль и испуг. Мир полон чудес и опасностей.

Тянет одеяло, чтобы выбраться из-под него. Теряя равновесие, цепляется за юбку матери. Поднявшись на ноги, хватается за край кровати.

Набравшись опыта, ребенок тянет скатерть. Снова катастрофа.

Он ищет помощи, потому что сам справиться не может. В самостоятельных попытках он часто терпит неудачу. Будучи зависимым, теряет терпение.

Даже если ребенок не доверяет или не полностью доверяет окружающим, потому что его много раз обманывали, он должен следовать указаниям взрослых, так же как неопытный работодатель вынужден терпеть недобросовестного сотрудника, без которого не может обойтись, как парализованному приходится принимать помощь и выносить капризы грубой сиделки.

Я подчеркиваю: любая беспомощность, любое удивление из-за незнания, ошибка в применении опыта, неудачная попытка подражания, зависимость напоминают ребенка, несмотря на возраст. Мы без труда найдем детские черты в больном, старике, солдате, заключенном. Крестьянин в городе, горожанин в деревне удивляются как дети. Профан задает детские вопросы, невежа допускает бестактности, как ребенок.

68. Ребенок подражает взрослым.

Только подражая, он учится говорить, общаться в рамках принятых норм, делая вид, будто приспособился к миру взрослых, которых не может понять, потому что они чужды ему по духу.

Фундаментальные ошибки в наших представлениях о детях связаны с тем, что их истинные мысли и чувства теряются в словах и формах поведения, которые они усвоили, но вкладывают в них совсем иной смысл.

Будущее, любовь, родина, Бог, уважение, долг — эти понятия, окаменевшие в словах, живут, рождаются, растут, крепнут, слабеют, меняются в разные периоды жизни. Нужно приложить немало усилий, чтобы не перепутать кучу песка, которую ребенок называет горой, с заснеженной альпийской вершиной. Для того, кто вникнет в душу используемых людьми слов, сотрется разница между ребенком, юношей, взрослым, простаком и мыслителем, перед ним предстанет интеллектуальный человек, вне зависимости от возраста, социального положения, уровня образования и культуры, существо, способное рассуждать здраво при любом опыте. Люди с разными убеждениями (я говорю не о политических лозунгах, порой неискренних, навязанных силой) — это люди с разным скелетом опыта.

Ребенок не понимает будущего, не любит родителей, не чувствует родину, не постигает Бога, не уважает никого, не знает долга. Он говорит: «Когда я вырасту…», но не верит в это, называет маму «самой любимой», но не чувствует любви, родина — его сад или двор, Бог — добрый или злой, ворчливый дяденька. Ребенок притворяется почтительным, выполняет обязанности, воплощенные для него в том, кто их на него возложил и следит за их выполнением. Главное, помните: убеждать и указывать можно не только палкой, но и просьбой, ласковым взглядом. Иногда ребенок что-то чувствует, но это лишь моменты, чудесные проявления ясновидения.

Ребенок подражает? А что делает путешественник, которого мандарин пригласил принять участие в церемонии? Он смотрит на других, старается не выделяться, ничего не перепутать, уловить суть и связь эпизодов, гордясь тем, что выполнил свою роль. Что делает неотесанный простолюдин, которому довелось побеседовать с важными господами? Подстраивается, приспосабливается. А клерк, секретарь, чиновник — разве не стараются они в речи, движениях, улыбке, одежде, прическе подражать начальнику?

Есть еще одна форма подражания: если девочка, шлепая по грязи, приподнимает короткое платьице, значит, она уже не ребенок. Если мальчик повторяет подпись за учителем, он проверяет свою пригодность к высокому посту. И эту форму подражания легко найти у взрослых.

69. Эгоцентризм детского мировоззрения — это тоже недостаток опыта.

От индивидуального эгоцентризма, когда собственное сознание — центр всех вещей и явлений, ребенок переходит к эгоцентризму семейному, который может длиться дольше или меньше в зависимости от условий воспитания. Мы сами укрепляем детей в этом заблуждении, преувеличивая значимость семьи и дома, указывая на мнимые и реальные опасности, которые грозят вне досягаемости нашей помощи и заботы.

— Оставайся у меня, — говорит тетя.

Ребенок прижимается к маме, в глазах стоят слезы: ни за что не останется.

— Он так ко мне привязан…

Ребенок с удивлением и страхом смотрит на чужих мам, которые ему даже не тети.

Но наступает момент, когда он спокойно начинает сравнивать то, что видит в других семьях, с тем, что есть у него. Сначала он хочет такую же куклу, садик, канарейку. Позже обнаруживает, что другие мамы и папы тоже хорошие. А может, они лучше?

— Вот бы она была моей мамой…

Ребенок улицы, выросший в деревенском доме, приобретает соответствующий опыт раньше, познает горести, которые никому не интересны, радости, разделяемые только самыми близкими, понимает, что день рождения — только его личный праздник.

— А мой папа… а у нас… а моя мама… — так часто встречающееся в спорах детей возвеличивание родителей — это скорее полемическая формула, иногда трагическая защита иллюзии, в которую хочется верить, но приходится сомневаться.

— Вот скажу папе…

— Подумаешь! Очень я боюсь твоего папу.

И правда: мой папа страшен только для меня…

Я назвал бы эгоцентричным взгляд ребенка на текущий момент — в силу отсутствия опыта он живет только настоящим. Игра, отложенная на неделю, перестает быть реальностью. Зима, о которой упоминают летом, становится легендой. Оставляя пирожное «на завтра», ребенок отказывается от него лишь по принуждению. Ему трудно понять, что испорченные вещи не сразу становятся непригодными для использования, а теряют прочность, быстрее изнашиваются. Истории о том, как мама была маленькой, кажутся интересными сказками. С удивлением, граничащим со страхом, смотрит ребенок на незнакомца, который обращается к его отцу по имени, потому что они друзья детства.

— Меня тогда еще на свете не было…

А юношеский эгоцентризм: мир начинается с нас?

А эгоцентризм партийный, классовый, национальный? Многие ли дорастают до осознания места человека в истории, во вселенной? С каким трудом смирились люди с мыслью, что Земля вращается вокруг Солнца, что это только одна из планет? А их глубокая, не соответствующая реальности, убежденность в том, что ужасы войны невозможны в ХХ столетии?

Разве наше отношение к детям не проявление эгоцентризма взрослых?

Я не знал, что ребенок так хорошо помнит, так терпеливо ждет. Много ошибок происходит из-за того, что мы имеем дело с детьми принуждения, рабства, закрепощенными, озлобленными, мятежными; нам приходится с трудом догадываться, какие они на самом деле и какими могут быть.

70. Наблюдательность у детей.

На экране кинотеатра — захватывающая драма.

Внезапно раздается громкий крик ребенка:

— О-о-о, собачка!..

Никто, кроме него, и не заметил.

Подобные возгласы, которые приводят в замешательство близких, вызывают смех окружающих, время от времени слышатся в театре, в церкви, на празднике.

Не охватывая целое, не задумываясь над непонятным содержанием происходящего, ребенок радостно приветствует знакомую, близкую ему деталь. Но и мы так же радостно приветствуем знакомого человека, которого случайно встретили в бездушной толпе…

Неспособный сидеть сложа руки, ребенок заглянет в каждый угол, в каждую щель, найдет, спросит, ему интересна подвижная точка муравья, блестящая бусинка, услышанное слово или фраза. Как же мы похожи на детей, когда оказываемся в чужом городе, в незнакомой среде…

Ребенок знает свое окружение, его настроение, привычки, слабости; знает и, можно сказать, умело пользуется этим. Он чувствует доброжелательность, угадывает обман, на лету схватывает смешное. Ребенок читает по лицу так, как крестьянин, определяющий погоду по небу. Потому что он тоже годами присматривается и изучает; в школах и интернатах эта работа по проникновению в нас ведется совместными усилиями. Только мы не хотим этого видеть, пока не нарушат наш блаженный покой, предпочитая верить, будто дети наивны, ничего не знают, не понимают и их легко обмануть притворством. Другая позиция поставила бы нас перед дилеммой: или открыто отказаться от привилегии мнимого совершенства, или избавиться от того, что принижает нас в глазах детей, делает смешными, жалкими.

71. Говорят, что ребенок, который постоянно ищет новые эмоции и впечатления, ничем не увлекается надолго, даже интересной игрой, а тот, кто час назад был другом, становится врагом, чтобы через минуту снова превратиться в закадычного приятеля.

Наблюдение в целом правильное: ребенок капризничает в поезде, быстро теряет терпение на скамейке в парке, ему надоедает в гостях, он забрасывает любимую игрушку в дальний в угол, на уроке крутится, даже в театре не может сидеть спокойно.

Однако следует учитывать, что во время поездки ребенок возбужден и устал, что на скамейку его посадили против воли, что в гостях он смущается, игрушку и товарища выбрали за него, на урок пойти заставили, а от театра он ждал новых, приятных впечатлений.

Как часто мы бываем похожи на ребенка, который украшает кота бантиком, угощает грушей, показывает книжку с картинками и удивляется, что негодник деликатно пытается вырваться или отчаянно царапается.

Ребенок, пришедший в гости, хотел бы увидеть, как открывают коробочку, которая стоит вон на той на полке, выловить золотую рыбку из аквариума, съесть много шоколадок, узнать, что там блестит в углу и есть ли в большой книжке картинки. Но он ничем не выдает своих желаний, потому что это неприлично.

— Пойдем домой, — скажет плохо воспитанный…

Ему обещали развлечение: флажки, фейерверк, клоуны; он так ждал и был разочарован.

— Ну как, тебе весело?

— Здóрово, — отвечает он, зевая или подавляя зевок, чтобы не обидеть…

Летний лагерь. Я рассказываю сказку на лесной поляне. Уходит один мальчик, второй, третий. Меня это удивляет, поэтому на следующий день я расспрашиваю их: оказалось, один положил палку под куст, вспомнил во время рассказа и испугался, что ее кто-нибудь возьмет, у второго болел пораненный палец, третий вообще не любит сказки. Разве взрослый не уйдет со спектакля, когда ему скучно, когда его мучает боль или он забыл бумажник в кармане пальто?

У меня есть множество доказательств того, что ребенок может неделями и месяцами заниматься одним и тем же делом, не желая перемен. Действительно любимая игрушка никогда не потеряет очарования. Одну и ту же сказку он готов слушать много раз с неослабевающим интересом. Вместе с тем мне известно, что матерей часто раздражает односторонность интересов ребенка. Они часто обращаются к врачам с просьбой «разнообразить диету, потому что каши и компоты уже надоели ребенку». Приходится объяснять:

— Они надоели вам, а не ребенку.

72. Скука — тема для тщательного изучения.

Скука — одиночество и отсутствие впечатлений; скука — суматоха, беспорядок и переизбыток впечатлений. Скука: нельзя, подожди, осторожно, неприлично. Скука нового платья, смущения, стыда, приказов, запретов, обязанностей.

Полускука балкона и вида из окна, прогулки, гостей, игр со случайными, неподходящими друзьями.

Скука острая, как лихорадка, и хроническая, с рецидивами и обострениями.

Скука как плохое самочувствие ребенка, поэтому слишком жарко или холодно, голод, жажда или переедание, сонливость или недосыпание, боль или усталость.

Скука — апатия, безразличие, вялость, неразговорчивость, недостаток жизненной энергии. Ребенок лениво встает, ходит ссутулившись, волоча ноги, потягивается, отвечает мимикой, односложно, тихим голосом, с выражением недовольства. Ничего не хочет, но враждебно реагирует на требования. Единичные внезапные эмоциональные вспышки, непонятные, слабо мотивированные.

Скука — чрезмерная активность. Не может усидеть на месте, ничто не занимает надолго, капризный, непослушный, раздражительный, задиристый, докучает окружающим, обижается, плачет, злится. Иногда намеренно провоцирует ссору, чтобы в ожидаемом наказании получить сильное впечатление.

Мы часто видим упрямство, злой умысел там, где имеет место банкротство воли, и путаем отчаяние усталости с переизбытком энергии.

Иногда скука приобретает черты массового психоза. Не в состоянии организовать совместную игру из-за смущения, разницы в возрасте и характерах или в незнакомых условиях, дети впадают в неистовство бессмысленной суматохи. Они кричат, толкаются, пинаются, кувыркаются, носятся кругами чуть ли не до потери сознания, падают, подзадоривают друг друга, заливаются неестественным смехом. Чаще всего такую «игру», прежде чем созреет реакция, прерывает катастрофа: драка, порванная одежда, сломанный стул, слишком сильный удар одного из участников, отсюда неразбериха и взаимные обвинения. Иногда шум утихает, когда кто-то восклицает: «Перестаньте беситься!» или «Что вы делаете, как вам не стыдно?!» — инициатива переходит в энергичные руки, и тогда — сказка, пение, спокойная беседа.

Боюсь, что некоторые воспитатели склонны считать эти не столь частые патологические состояния коллективной раздражающей скуки нормальной игрой детей, «отпущенных на свободу».

73. Даже детские игры, к которым относятся благосклонно, еще не дождались серьезных клинических исследований.

Важно помнить: играют не только дети, но и взрослые; дети не всегда играют охотно; не всё, что мы называем игрой, является таковой на самом деле; многие детские игры — это повторение действий взрослых; на вольном просторе, в городском дворе и в стенах комнаты игры разные; детские игры можно рассматривать только с точки зрения положения ребенка в современном обществе.

Мяч.

Посмотрите, сколько усилий прилагает малыш, чтобы поднять мяч, направить его в нужную сторону, покатать по полу.

Посмотрите, с каким напряжением упражняется ребенок постарше, чтобы научиться ловить мяч правой и левой рукой, стучать им о землю, о стену, отбивать битой, попадать в цель. Кто дальше, кто выше, кто точнее, кто больше? Эмуляция (подражание), выяснение своей ценности через сравнение, победы и поражения, самосовершенствование.

Неожиданности, часто комического характера. Мяч был уже в руках, но выскользнул; отскочил от одного и попал в руки другому; пытаясь поймать мяч, дети стукнулись головами; мяч оказался под шкафом и сам оттуда выкатился.

Переживания. Мяч упал на газон — идти за ним рискованно. Потерялся — поиски. Чуть не разбили стекло. Залетел на шкаф — проблема, как его достать. Попал или нет? Кто виноват: тот, кто криво бросил, или тот, кто не поймал? Оживленный спор.

Индивидуальные различия. Один обманывает: делает вид, что бросает, целится в одного, а бросает в другого, ловко прячет мяч, как будто его нет. Другой дует на брошенный мяч, чтобы быстрее летел; словно падает, пока ловит мяч; пытается поймать ртом; притворяется испуганным, когда в него бросают; делает вид, будто мяч больно его ударил. Бьет мяч: «Ну, мячик, сейчас ты у меня получишь!» «Там что-то стучит внутри», — трясут, прислушиваются.

Есть дети, которые, не принимая участие в игре, любят наблюдать за другими, подобно тому, как взрослые следят за турниром по бильярду или шахматам, где также есть обманные движения, ошибочные и гениальные ходы.

Целенаправленность движений — лишь одна из многих черт, делающих игру в мяч приятной.

74. Игра — это не столько стихия ребенка, сколько единственная область, где мы позволяем ему проявлять инициативу в большей или меньшей степени.

В игре ребенок чувствует себя до определенной степени независимым. Все остальное — мимолетная милость, временная уступка, а игра — право ребенка.

Играя в лошадок, «войнушки», разбойников, пожарных, ребенок высвобождает энергию в кажущихся целенаправленными действиях, ненадолго поддается иллюзии или сознательно убегает от серости реальной жизни. Дети ценят участие в играх сверстников с живым воображением, смелой инициативой, запасом сюжетов, почерпнутых из книг, подчиняются их зачастую деспотичной власти, потому что благодаря им смутные фантазии легче принять за действительность. Дети смущаются в присутствии взрослых и чужих людей, стыдятся своих игр, отдавая себе отчет в их ничтожности.

Сколько в детской игре горького осознания недостатков реальной жизни и мучительной тоски по лучшему!

Ребенок понимает, что палка — не конь, но он вынужден довольствоваться ею за неимением настоящей лошади. Плавание по комнате на перевернутом стуле — не катание на лодке в пруду. Когда ребенку доступно купание без ограничений, лес с ягодами, рыбалка, птичьи гнезда на высоких деревьях, голубятня, куры, кролики, сливы в чужом саду, цветник перед домом, игра становится излишней или существенно меняет характер.

Кто станет играть с плюшевой собачкой на колесиках, если есть настоящая? Кто променяет живого пони на деревянную лошадку?

Ребенок вынужден обращаться к игре, чтобы спастись от злой скуки, от страшной пустоты, скучных обязанностей. Да, ребенок предпочитает играть, чем зубрить правила грамматики или таблицу умножения.

Ребенок, так же как заключенный или старик, привязывается к кукле, щеглу, цветку в горшке, потому что у него больше ничего нет. Ребенок играет с чем угодно, чтобы скоротать время, поскольку не знает, чем еще себя занять, у него нет другого выбора.

Мы видим, как девочка учит куклу правилам хорошего тона, как поучает и отчитывает, но не слышим, как она перед сном жалуется ей на окружающих, делится шепотом своими тревогами, неудачами и мечтами:

— Я тебе расскажу, куколка, только никому не говори.

— Ты хорошая собачка, я на тебя не сержусь, ты мне ничего плохого не сделала.

Одиночество наделяет игрушку душой. Это не детский рай, это драма.

75. Пастух предпочитает играть в карты, а не в футбол: он достаточно набегался за день, гоняясь за коровами.

Маленькие продавцы газет или посыльные только в начале карьеры бегают быстро, вскоре они учатся экономить силы и энергию, чтобы хватило на целый день. Ребенок, которому нужно заботиться о младшем брате или сестре, не играет в куклы, наоборот, он бежит от неприятной обязанности.

Значит, детям не нравится работать? Работа ребенка из бедной семьи имеет утилитарное, а не воспитательное значение, она не учитывает его силы, индивидуальные особенности. Было бы нелепо приводить в пример жизнь бедных детей, в ней тоже присутствует скука: зимняя скука тесного жилища, летняя скука двора или придорожной канавы, просто у нее иная форма. Ни они, ни мы не можем заполнить дни ребенка так, чтобы они в логически связанной последовательности раскрывали яркое содержание жизни от вчерашнего дня к сегодняшнему и завтрашнему.

Многочисленные игры для детей — это работа.

Если они вчетвером строят шалаш: копают землю куском железа, осколком стекла или гвоздем, забивают и связывают колышки, покрывают крышу ветками, выстилают пол мхом, трудясь то напряженно и молча, то вяло, но продумывая улучшения, обсуждая дальнейшие планы, делясь результатами наблюдений и опыта, — это не развлечение, а неумелая работа несовершенными инструментами в условиях недостатка материалов, поэтому не очень плодотворная, но организованная так, чтобы каждый, в зависимости от возраста, сил и компетенций, вкладывался, насколько может.

Если детская комната, несмотря на наши запреты, так часто становится мастерской и складом хлама, то есть материалов для выполнения задуманного, может, стоит вести поиски в этом направлении? Может, в комнату ребенка нужно положить не паркет, а кучу чистого желтого песка, большую связку палок и тачку камней? Может, доска, картон, гвозди, пила, молоток, токарный станок были бы более приятным подарком, чем очередная игрушка, а учитель труда — полезнее, чем учитель физкультуры или музыки? Нужно прогнать из детской комнаты больничную тишину, стерильность и страх поранить палец.

Разумные родители с досадой велят: «Играй» — и с болью в сердце слышат ответ: «Все время «играй» да «играй»…» А что еще делать, если ничего другого нет?

Многое изменилось. Игры и игрушки уже не воспринимают с пренебрежением, они вошли в школьную программу и все настойчивее требуют пространства. Изменения происходят от часа к часу, психика среднестатистического родителя и воспитателя не поспевает за переменами.

76. Вопреки сказанному выше, есть дети, которые совсем не страдают от одиночества, не испытывают потребности в активной деятельности.

Этих тихих, спокойных детей, которых матери ставят в пример, «не слышно» дома. Им никогда не скучно, они сами изобретают себе игры, которые начинают и прерывают по первому требованию. Пассивные дети, они хотят не много и не сильно, а потому легко подчиняются, фантазии заменяют для них реальность, тем более что этого желают взрослые.

В группе они теряются, страдают от ее холодного безразличия, не успевают за ее бурным течением. Не понимая этого, матери пытаются переделать, насильно навязать то, что можно постепенно и осторожно выработать напряженными усилиями, на пути, усеянном неудачами, безуспешными попытками и болезненным унижением. Любое неосмотрительное требование только ухудшает ситуацию. Фраза «Иди поиграй с детьми» причиняет одному ребенку столько же боли и вреда, сколько другому — «Хватит играть».

Как же легко узнать таких детей в толпе.

Например: игра в саду, дети собрались в круг. Несколько десятков из них поют, держась за руки, а двое в середине играют роль ведущих.

— Ну, иди же, поиграй с ними.

Девочка не хочет, потому что не знает эту игру и детей, потому что, когда она пробовала, ей сказали: «Ты тут не нужна, нас уже и так много» или «Ты растяпа». Может, завтра, через неделю попробует опять. Но мама не хочет ждать, она освобождает место и насильно толкает дочь в круг. Девочка смущена, неохотно берет соседей за руки; она предпочла бы просто постоять в сторонке, чтобы ее не заметили, может, потом ей станет интересно и она сделает первый шаг к включению в новую коллективную игру. Но мать совершает очередную бестактность, желая воодушевить ее более активной ролью:

— Дети, почему в кругу все время одни и те же? Вот эта девочка еще не была, возьмите ее.

Один из лидеров отказывается, двое других соглашаются, но неохотно.

Бедная дебютантка оказалась в недружелюбном коллективе.

Эта сцена закончилась слезами ребенка, гневом матери, замешательством участников игры.

77. Наблюдение за коллективной игрой как практическое упражнение для воспитателей: отметить множество разных моментов. Общее наблюдение (за всеми участниками игры) и индивидуальное (за одним случайно выбранным ребенком).

Инициатива, завязка (начало), расцвет и упадок (окончание) игры. Кто проявляет инициативу, организует, ведет, чей уход приводит к распаду игры? Кто из детей осознанно выбирает себе партнеров, а кто берет за руки первых попавшихся? Кто охотно расступается, чтобы дать место новому участнику, а кто протестует? Кто часто меняет позицию, а кто все время стоит на одном и том же месте? Кто в перерывах терпеливо ждет, а кто поторапливает: «Ну, быстрее, давайте играть»? Кто стоит неподвижно, а кто переминается с ноги на ногу, размахивает руками, громко смеется? Кто зевает, но не уходит, кто покидает игру, потому что скучно или обидели, а кто упорно добивается одной из главных ролей? Мама хочет ввести в игру маленького ребенка, один говорит: «Нет, он слишком маленький», а другой: «Да ладно, пусть стоит».

Если бы игрой руководил взрослый, он установил бы очередность, более или менее справедливое распределение ролей и, думая, что помогает делу, ввел бы элемент принуждения. Двое, почти все время одни и те же, бегают (кошки-мышки), играют (волчок), выбирают (корзиночка), а остальные, наверное, скучают? Один смотрит, другой слушает, третий поет вполголоса или громко, четвертый вроде хочет, но не решается, у него колотится сердце. А 10-летний ведущий-психолог все замечает, быстро оценивает и контролирует ситуацию.

В каждом коллективном действии, а следовательно, и в игре участники, делая одно и то же, различаются хотя бы одной маленькой деталью.

Таким образом можно узнать, кем является ребенок в жизни, среди людей, в действии, какова его истинная, а не «рыночная» ценность, что он впитывает, а что дает другим, как его оценивают окружающие, насколько он независим и способен ли сопротивляться общественному мнению, влиянию толпы. Из личной беседы мы узнаём о его желаниях и потребностях, из наблюдения в группе — какие из них он способен удовлетворить; здесь — каково его отношение к людям, там — скрытые мотивы и причины этого отношения. Если мы видим ребенка только в одиночку, мы знаем его лишь с одной стороны.

Если у ребенка есть авторитет, то каким образом он его получил, как использует; если нет, хочет ли приобрести, страдает ли, злится, обижается, пассивно завидует, настаивает на своем или уступает? Часто или редко спорит, справедлив или нет, амбициозен или капризен, тактично или грубо навязывает свою волю? Избегает ли лидеров или, наоборот, старается держаться к ним поближе?

— Слушайте, давайте сделаем так. Подождите, так будет лучше. Я так не играю. Ну ладно, скажи, как ты хочешь.

78. Что такое спокойные детские игры, если не беседа, обмен мнениями, фантазиями на выбранную тему, драматическими мечтами о всемогуществе. В ходе игры дети высказывают свои истинные взгляды, последовательно развивают ключевую мысль, подобно автору романа.

Поэтому здесь часто можно заметить неосознанную сатиру на взрослых: когда дети играют в школу, ходят друг к другу в гости, лечат кукол, покупают и продают, нанимают и увольняют прислугу. Пассивные дети относятся к игре в школу серьезно, желая получить похвалу; активные выступают озорниками, проделки которых часто вызывают всеобщее недовольство. Не выдают ли они невольно свое истинное отношение к школе?

Не имея возможности хотя бы погулять в саду, ребенок охотно отправляется в путешествие по морям и океанам и необитаемым островам; не имея даже собаки, которая его слушалась бы, уверенно командует полком; будучи ничем, желает быть всем. Но только ли ребенок? Разве политические партии по мере приобретения влияния на ход событий не обменивают воздушные замки на реальную выгоду?

Некоторые игры, исследования и опыты мы воспринимаем с неодобрением. Ребенок ходит на четвереньках и лает, чтобы понять, как живут животные; притворяется хромым, горбатым стариком, прищуривается, заикается, шатается (как пьяный), подражает сумасшедшему, которого увидел на улице; ходит с закрытыми глазами (как слепой), затыкает уши (как глухой); лежит неподвижно и задерживает дыхание (как мертвый), смотрит сквозь очки, затягивается сигаретой, тайком переводит стрелки часов; обрывает мухам крылья (смогут ли они тогда летать?); магнитом собирает стальную стружку; заглядывает в уши (что там за барабанные перепонки), в горло (что там за миндалины); мальчик предлагает девочке поиграть в доктора, надеясь увидеть, как она устроена; бегает на солнце с увеличительным стеклом, чтобы зажечь огонь; прислушивается к шуму в раковине; ударяет кремнем о кремень.

Он хочет увидеть, проверить, испытать все что только можно, и тем не менее во многом ему приходится верить на слово.

Говорят, что луна одна и ее можно увидеть отовсюду.

— Давай я встану за забором, а ты — в саду.

Закрыли калитку.

— Ну что, в саду есть луна?

— Есть.

— И здесь есть.

Поменялись местами, проверили еще раз и убедились: луны две.

79. Отдельное место занимают игры, цель которых — проверить собственные силы, выяснить свою ценность, а сделать это можно только через сравнение с другими.

Кто шагнет шире, кто сделает больше шагов с закрытыми глазами, кто дольше простоит на одной ноге (не моргнет, не рассмеется, глядя в глаза, сможет не дышать)? Кто громче крикнет, дальше плюнет, пустит струю мочи или бросит камень? Кто прыгнет с большего количества ступенек, дальше или выше, сможет вытерпеть боль, когда сжимают палец? Кто быстрее добежит до финиша, кто кого поднимет, перетянет, опрокинет?

— Я могу. Я умею. Я знаю. У меня есть.

— Я могу лучше. Я знаю больше. У меня лучше.

А потом:

— Мои мама и папа могут… у них есть…

Таким образом ребенок приобретает уважение, занимает определенное положение в своем кругу. Важно помнить, что успешность ребенка зависит не только от оценки взрослых, но и в равной, а может и в большей степени — от мнения сверстников, у которых другие, но не менее четкие принципы оценки достоинств и распределения прав среди членов своего коллектива.

Пятилетний ребенок может быть допущен в компанию восьмилетних детей, а те — к десятилетним, которые уже гуляют самостоятельно, имеют пенал с замочком и блокнот. Такие дети, старше на два класса, могут развеять многие сомнения за половину печенья или просто так, посвятят в тайны, объяснят непонятные вещи.

Магнит притягивает железо, потому что он намагничен. Лучшие кони — арабские, потому что у них тонкие ноги. У королей не красная кровь, а голубая; у льва и орла, наверное, тоже голубая (надо еще кого-нибудь спросить). Если мертвец схватит за руку, то уже не вырваться. В лесу есть женщины, у которых вместо волос змеи, — он сам видел на картинке и даже по-настоящему, правда, издалека, ведь если она посмотрит на тебя вблизи, ты превратишься в камень (наверное, врет). А еще он видел утопленника, знает, откуда берутся дети, и умеет делать кошелек из бумаги.

И не только хвалится, но и действительно сделал бумажный кошелек — мама так не умеет.

80. Мы недооцениваем детей, их чувства, потребности, желания, а значит, и игры. Иначе мы поняли бы, почему они предпочитают играть с одним ребенком и избегают другого, встречаются с ним только по необходимости и взаимодействуют крайне неохотно.

Можно подраться с лучшим другом, но быстро помириться, а к тому, кто не нравится, без веских причин даже подходить не хочется. С ним невозможно играть: чуть что — в слезы, вечно обижается, жалуется, кричит и выходит из себя, хвастается, дерется, хочет всегда и везде быть первым, ябедничает, обманывает — фальшивый, неуклюжий, маленький, глупый, грязный, противный.

Один такой маленький плакса и зануда портит всю игру. Посмотрите, как дети их нейтрализуют! Старшие охотно берут в игру маленьких, потому что они могут пригодиться, но пусть довольствуются второстепенной ролью и не мешают.

— Дай ему, уступи, разреши, он же маленький.

И это неправильно, ведь взрослые детям не уступают…

Почему он не любит ходить к ним в гости? Там же есть дети, с которыми он с удовольствием играет.

С удовольствием, но у себя дома или в парке. А там дядя, который кричит, там лезут с поцелуями, няня обидела, старшая сестра дразнится, злая собака. Гордость не позволяет назвать настоящие причины, а мать думает, что это капризы.

Ребенок отказывается идти в парк. Почему? Потому что старший мальчик ему угрожал, няня одной девочки хочет на него пожаловаться, садовник размахивал палкой, когда он побежал на газон за мячом, и еще потому, что он обещал товарищу принести марку, а она куда-то подевалась.

Бывают действительно капризные дети; я видел несколько десятков таких, когда родители приводили их ко мне на прием. Они знают, чего хотят, но им этого не дают: им не хватает воздуха, они задыхаются под тяжестью заботы. Если в целом дети относятся к взрослым прохладно, то эти патологически капризные дети презирают и ненавидят свое окружение. Слепой любовью можно покалечить детей; закон должен взять их под защиту.

81. Мы обрядили детей в детские одежды и верим, будто они нас любят, уважают, доверяют нам, будто они невинны, благодарны, наивны.

Мы безупречно играем роль самоотверженных воспитателей, размышляем о жертвах, которые приносим, и, можно сказать, до поры до времени нам с ними хорошо. Сначала они всему верят, потом сомневаются, пытаются отогнать закрадывающиеся подозрения или бороться с ними, но, видя, что это бесполезно, начинают нас обманывать, подкупать, использовать.

Добиваются желаемого настойчивыми просьбами, очаровательными улыбками, поцелуями, шуткой, послушанием, подкупают нас уступками, изредка тактично давая понять, что у них есть определенные права. Иногда пристают до тех пор, пока не добьются своего, иногда открыто спрашивают: «А что мне за это будет?» Сто разновидностей послушных и непокорных рабов.

— Это неприлично, вредно, грешно. Учительница в школе говорила. Ой, только бы мама не узнала.

— Если не хочешь, можешь идти. Твоя учительница такая же умная, как и ты. Ну и пусть мама узнает, что она мне сделает?

Нам не нравится, когда наказанный ребенок «бормочет что-то под нос»: в порыве гнева с его языка слетают искренние слова, которые нас не интересуют.

У ребенка есть совесть, но она молчит в мелких повседневных стычках, зато растет и всплывает наружу тайная ненависть к деспотичной, а потому несправедливой власти сильных.

Если ребенку нравится веселый дядя, значит, благодаря ему у него появляется мгновение свободы, значит, он приносит саму жизнь. Возможно, этот дядя сделал ему подарок, который был его заветной мечтой. Дети ценят подарки гораздо меньше, чем мы думаем, и неохотно принимают их от неприятных людей. «Он воображает, будто осчастливил меня», — возмущенно бурчит ребенок в таких случаях.

82. Взрослые не умные, они не умеют пользоваться своей свободой. Такие счастливые, могут покупать и делать все что захотят, а они вечно злятся и кричат из-за пустяков.

Взрослые знают не всё: они часто отвечают на вопросы ребенка, просто чтобы он отстал, или в шутку, или непонятно, одни говорят одно, другие — другое, и неизвестно, где тут правда. Сколько на небе звезд? Как будет «тетрадь» по-негритянски? Как человек засыпает? А вода — живая? Откуда она знает, что при нуле градусов должна превращаться в лед? Где находится ад? Как этот господин приготовил яичницу в шляпе из часов — и часы целы, и шляпа не испортилась? Это чудо?

Взрослые не добрые. Родители дают нам еду, но они должны это делать, чтобы мы не умерли. Они ничего не разрешают, смеются над нашими словами и, вместо того чтобы объяснить, дразнятся, подшучивают. Они несправедливы, а если их обманывают — верят. Они любят, чтобы к ним подлизывались. Когда они в хорошем настроении, нам все можно, а когда в плохом — ничего нельзя, мы их раздражаем.

Взрослые лгут. Неправда, что от конфет в животе заводятся червяки; что, если не есть, приснятся цыгане; если играть с огнем — описаешься, а болтать ногами значит укачивать черта. Они не держат слово: обещают, потом забывают, или выкручиваются, или все равно не разрешают, будто в наказание, хотя и так не позволили бы.

Они велят говорить правду, но, если скажешь, обижаются. Они лицемерны: в глаза говорят одно, за глаза — другое. Если они кого-то не любят, делают вид, будто любят. То и дело слышишь: «Пожалуйста, спасибо, извините, всего доброго» — можно подумать, будто они и правда хорошие.

Я очень прошу обратить внимание на выражение лица ребенка, когда он весело подбегает к вам, в порыве говорит или делает что-то неуместное, а вы его грубо одергиваете.

Отец что-то пишет, сын прибегает с новостью и хватает его за рукав. Ребенку и в голову не приходит, что из-за этого на важном документе появилась клякса. Обруганный, он смотрит удивленно, не понимая, что случилось.

Опыт неуместных вопросов, неудачных шуток, случайно выданных секретов, неосторожных признаний учит ребенка относиться к взрослым как к прирученным, но все же диким животным, которым нельзя полностью доверять.

83. Помимо неуважения и антипатии, в отношении детей к взрослым можно заметить и долю отвращения.

Колючая борода, шершавое лицо, запах сигарет отталкивают детей. После каждого поцелуя ребенок старательно вытирает лицо, пока ему не запретят. Большинству детей не нравится, когда их сажают на колени, берут за руку (они осторожно, потихоньку высвобождают ее). Толстой [18] отмечал эту черту у деревенских детей, свойственную всем не запуганным, не подавленным чужой волей.

О запахе пота, резком парфюме ребенок с отвращением говорит: «Воняет», пока ему не объяснят, что это грубое слово, что духи «пахнут», только он в этом еще не разбирается…

Эти разные дяди и тети, с их отрыжкой, ломотой в костях, давлением, горечью во рту, которые боятся сквозняков и сырости, опасаются есть на ночь, задыхаются от кашля, с трудом ходят по лестнице, беззубые, красные, тучные, пыхтящие, — такие противные.

Их ласковые слова, поглаживания, объятия, похлопывания, эта фамильярность, бессмысленные вопросы, смех без видимой причины…

— На кого она похожа? Ого, какой большой! Посмотрите, как он вырос.

Смущенный ребенок вынужден ждать, когда все это закончится…

Им ничего не стоит сказать при всех: «Эй, штаны не потеряй» или «Будешь ночью рыбку ловить» [2]. Они ведут себя просто неприлично…

Ребенок чувствует себя более чистым, воспитанным, достойным уважения.

Боятся есть, боятся сырости. Вот трýсы, я-то совсем не боюсь. Если им так страшно, пусть сидят себе за печкой, только нам не запрещают все подряд.

Дождь: ребенок выскакивает из укрытия, стоит пару минут под струйками воды, со смехом возвращается обратно, приглаживая волосы. Мороз: сгибает руки в локтях, горбится, поднимает плечи, задерживает дыхание, напрягает мышцы, пальцы коченеют, губы синие, а он смотрит на похороны, на уличную драку, бегает, чтобы согреться, — брр, замерз, весело.

Бедные эти старички, которым вечно все мешает.

Пожалуй, едва ли не единственное положительное чувство, которое ребенок постоянно к нам испытывает, — жалость.

— Наверное, с ними что-то не так, раз они несчастливы.

Бедный папа все время работает, мама слабая; скоро они умрут, бедняжки, нельзя их расстраивать.

84. Уточнение.

Помимо описанных выше чувств, которые ребенок, несомненно, испытывает, и собственных размышлений, у него есть понимание долга; он не освобождается полностью от навязанных взглядов и ожидаемый эмоций.

Все дети переживают внутренний конфликт раздвоения личности: активные — более выраженно и быстро; пассивные — слабее и позже. Активный размышляет самостоятельно, пассивному «открывает глаза» товарищ по несчастью, неволе, но ни тот, ни другой не систематизируют полученные знания и опыт, как это сделал я. Душа ребенка не менее сложна, чем наша, полна таких же противоречий в извечной трагической борьбе: хочу, но не могу; должен, но не справлюсь.

Воспитатель, который не принуждает, а дает свободу, не тянет, а поддерживает, не лепит, а формирует, не диктует, а учит, не требует, а просит, переживет много вдохновляющих моментов вместе с ребенком, со слезами на глазах будет наблюдать за битвой ангела и демона, в которой светлый ангел одерживает победу.

Солгал. Потихоньку слизал варенье с торта. Задрал девочке платье. Бросал камни в лягушек. Смеялся над горбатым. Сломал статуэтку и сложил, чтобы не было видно. Курил. Злился и мысленно проклинал отца.

Ребенок поступил плохо и чувствует, что это не в последний раз: он снова поддастся искушению, соблазну или уговорам.

Бывает, ребенок неожиданно становится тихим, послушным, ласковым. Взрослые сразу понимают: значит, что-то натворил. Часто этой странной перемене предшествуют буря эмоций, слезы в подушку, раскаяние и торжественная клятва. Бывает, мы готовы простить, только бы получить обещание — разумеется, не гарантию, но хотя бы иллюзию, — что проступок не повторится.

— Я не стану другим. Я не могу обещать.

Не упрямство, а честность диктует эти слова.

— Я понимаю, что вы говорите, но не чувствую этого, — говорит 12-летний мальчик.

Эта достойная уважения честность встречается и у детей с дурными наклонностями:

— Я знаю, что воровать нельзя, что это стыдно и грешно. Я не хочу воровать. Не знаю, смогу ли не делать этого больше. Я не виноват!

Воспитатель, видя в беспомощности ребенка собственное бессилие, переживает мучительные минуты.

85. Мы поддаемся иллюзии, что ребенок может долго обходиться ангельским мировоззрением, простым и благожелательным, что нам удастся скрыть от него свои незнание, слабость, противоречия, ошибки и неудачи, а главное — отсутствие формулы счастья.

Наивен рецепт педагогических пособий, рекомендующих воспитывать ребенка последовательно: чтобы отец не критиковал поступки матери, чтобы взрослые не ругались при детях, чтобы служанка не лгала, будто «господ нет дома», когда приходит непрошеный гость.

Почему животных мучить нельзя, а мухи сотнями мрут в жестоких муках на липких лентах? Почему, когда мама покупает красивое платье, неприлично говорить, что оно красивое? Коты обязательно должны быть хитрыми? Почему, когда ударяет молния, няня крестится и говорит: «Это Бог», а учительница — «Это электричество»? За что нужно уважать всех взрослых? Значит, и преступников тоже? Дядя сказал: «Пока кишки не надорвешь», но ведь это неприлично. Почему «сукин сын» — это ругательство? Кухарка верит в сны, а мама нет. Почему говорят: «Здоров как бык», если быки тоже болеют? А раки умеют свистеть? Почему спрашивать, сколько стоит подарок, неприлично?

Как скрыть, как объяснить, чтобы не углубить непонимание?

Ох уж эти наши ответы…

Я дважды был свидетелем того, как ребенку перед витриной книжного магазина объясняли, что такое глобус.

— Что это за мячик? — спрашивает ребенок.

— Ну, просто мячик, — отвечает няня.

В другой раз:

— Мама, что это за шар?

— Это не шар, а земля. Там есть дома, лошадки, мама.

— Ма-а-ма? — ребенок посмотрел на мать с сочувствием и недоумением, но не стал повторять вопрос.

86. Мы видим детей в моменты бурного проявления радости и грусти, когда они отличаются от нас, но не замечаем безмятежного настроения, тихой задумчивости, глубоких эмоций, неприятного удивления, унизительных подозрений и терзающих сомнений, в которых они похожи на нас.

«Настоящий» ребенок — не только тот, кто скачет на одной ноге, но и тот, кто разгадывает тайны чудесной сказки жизни. Исключить стоит лишь действительно «искусственных» детей, которые напоказ повторяют банальности, выученные или перенятые от взрослых. Ребенок не может «думать как взрослый», но способен по-детски рассуждать о серьезных проблемах; недостаток знаний и опыта вынуждает его мыслить иначе.

Я рассказываю сказку: волшебники, драконы, ведьмы, заколдованные принцессы. Вдруг раздается наивный, казалось бы, вопрос:

— А это правда?

И слышу, как кто-то высокомерным тоном объясняет:

— Учитель же говорил, что это сказка.

Ни персонажи, ни их поступки не выглядят правдоподобно, потому что мы предупредили: сказки — это неправда.

Речь, которая должна была развеять ужасы и прояснить странности окружающего мира, наоборот, углубляет и расширяет невежество и непонимание. Раньше маленькая жизнь личных потребностей нуждалась лишь в определенном количестве четких ответов, новая большая жизнь, обогащенная речью, погрузила детей во все проблемы сразу, вчерашние и завтрашние, ближайшие и отдаленные. Нет времени, чтобы все обдумать или хотя бы рассмотреть как следует.

Теоретическое знание отрывается от повседневной жизни и выходит за пределы проверяемости.

Здесь активный и пассивный темпераменты трансформируются в типы мышления: реалистичное и рефлексивное.

Ребенок с реалистичным мышлением верит и не верит в зависимости от воли авторитета: ему удобнее, выгоднее верить; с рефлексивным — расспрашивает, делает выводы, спорит, бунтует в мыслях и поступках. Противопоставлять бессознательную фальшь первого стремлению к знанию у второго — это ошибка, которая затрудняет диагностику и снижает эффективность воспитательной (педагогической) терапии.

В психиатрических клиниках стенографист записывает монологи и разговоры пациентов. Вероятно, то же самое следует делать и в будущих педологических [19] учреждениях. Сегодня мы располагаем только материалом детских вопросов.

87. Жизнь — сказка.

Сказка о мире животных.

В море есть рыбы, которые могут проглотить человека. Неужели эти рыбы больше корабля? Если такая рыбина проглотит простого человека, он задохнется, а если святого? Что они будут есть, если ни один корабль не разобьется? Можно ли поймать такую рыбу? Как с ними могут жить обычные рыбы? Почему этих рыбин не переловят? А их много? Миллион? Из такой большой рыбины можно сделать лодку? Эти рыбы допотопные?

У пчел есть королева, но нет короля — почему, он что, умер? Если птицы знают, как лететь в Африку, значит, они умнее людей, ведь они не учились в школе. Почему сороконожка так называется, если у нее не 40 ног? А сколько у нее ног на самом деле? Почему все лисы хитрые? Они не могут исправиться? Если собаку бьют и мучают, она останется верной? А почему нельзя смотреть, как одна собака залезает на другую? Чучела когда-то были живыми зверями? А из человека можно сделать чучело? Улитке очень неудобно так жить? Если ее вытащить из раковины, она умрет? А почему она мокрая, разве она рыба? Она понимает, когда говоришь: «Улитка-улитка, высунь рожки»? Почему у рыб холодная кровь? Почему змеям не больно, когда они сбрасывают кожу? О чем разговаривают муравьи? Почему люди — умирают, а животные — дохнут? Если у паука порвется паутина, он умрет? А где он возьмет нить, чтобы сделать новую паутину? Как из яйца может появиться курица? Нужно ли для этого закапывать яйцо в землю? Если страус ест камни и железо, чем он какает? Откуда верблюд знает, на сколько дней нужно сделать запас воды? Разве попугай умнее собаки, если он не понимает, что говорит? Почему собаке нельзя подрéзать язык, чтобы она тоже могла разговаривать? Робинзон первый научил попугая говорить? А это трудно? Как это делается?

Удивительная сказка о растениях.

Дерево живет, дышит, умирает. Из маленького желудя вырастает дуб. Можно увидеть, как из цветка получается груша? А рубашки растут на деревьях? Учительница в школе говорила («Клянусь Богом!») — это правда? Отец ответил: «Не болтай чепуху», а мама — что не на деревьях, а сначала лен растет в поле. Учительница сказала, что на арифметике об этом не говорят и она потом объяснит. Значит, это не вранье, вот бы увидеть хоть одно такое дерево.

Что такое дракон по сравнению с этими чудесами? Драконов не существует, но могли бы быть. Как Кракус убил бы дракона [3], если его не было? И если русалок нет, почему их рисуют?

88. Сказка о народах.

Негр чернокожий, чтобы было не видно, хорошо ли он помылся. А язык и зубы у него не черные. Это не черт: у него нет ни рогов, ни хвоста. Дети негров тоже черные. Они ужасно дикие: едят людей. Они не верят в Бога, только во всяких жаб. Раньше все верили в деревья и были глупыми, греки тоже верили в глупости, но были умные — почему же тогда верили?

Негры ходят голые по улицам, и им совсем не стыдно. Они вставляют себе в нос ракушки и думают, что это красиво. Почему им не скажут, чтобы они этого не делали? Они счастливые: едят финики, инжир и бананы, у них есть обезьяны, им не надо учиться, маленькие мальчики сразу идут на охоту.

У китайцев есть косички, они очень смешные. Французы — самые умные, но едят лягушек и говорят: «Бонжур». Вроде умные, но так смешно говорят: «Ба-па-фа-бон». А у немцев: «Дердидас, капуста, квас». Евреи всего боятся и кричат: «Ой-вей!» — а еще обманывают. Евреи обязательно должны обманывать, потому что они убили Иисуса. В Америке тоже есть поляки: что они там делают, зачем уехали? Там хорошо? Цыгане крадут детей, ломают им ноги и велят попрошайничать или отдают в цирк. Наверное, здорово выступать в цирке, хотя там руки выкручивают. Интересно, если один раз руки выкрутить, то потом всегда можно делать всякие штуки? Существуют ли гномы? Почему нет? А если нет, откуда мы знаем, как они выглядят? По улице шел маленький господин, и все на него смотрели. Неужели лилипуты никогда не вырастут, это они в наказание такие маленькие? Финикийцы были волшебниками: как они сделали стекло из песка? Это трудно? Моряки — это такой народ, они могут жить в воде? Кем сложнее быть: водолазом или моряком? А кто главнее?

Некоторые вопросы вызывают беспокойство:

— Если бы я весь обмазался чернилами, негры приняли бы меня за своего?

Ребенок с трудом воспринимает информацию, не имеющую практического применения. Он хотел бы сам все сделать, проверить, попробовать или хотя бы посмотреть вблизи.

89. Сказка о человеке.

Бывают люди со стеклянными глазами. А они могут вытаскивать эти глаза? Такими глазами вообще можно видеть? Зачем нужны парики и почему смеются над лысыми? Люди, которые говорят животом, делают это пупком? А для чего нужен пупок? Что, в ушах правда есть барабаны? Почему слезы соленые и море тоже соленое? Почему у девочек длинные волосы и вообще они по-другому устроены? А на сердце растут грибы? Почему на первое апреля рисуют грибы на сердце? А умирать обязательно? Где я был, когда меня не было на свете? Служанка говорит, что, если на тебя плохо посмотрят, ты заболеешь, а если три раза сплюнуть, то не заболеешь. Что происходит в носу, когда мы чихаем? Сумасшедший — это больной? А пьяный? А кто хуже: пьяный или сумасшедший? Почему я сейчас не могу узнать, откуда берутся дети? Ветер дует потому, что кто-то повесился? [4] Лучше быть слепым или глухим? Почему дети умирают, а старики живут? Когда надо больше плакать: когда умирает бабушка или младший брат? Почему канарейка не может попасть в рай? Все мачехи должны бить детей? Грудное молоко тоже берут у коровы? То, что снится во сне, происходит на самом деле или только кажется? Почему волосы рыжие? Почему без мужа нельзя заводить ребенка? Что лучше: съесть ядовитый гриб или когда змея укусила? Если постоять под дождем, быстрее вырастешь? Что такое эхо, почему оно в лесу? Почему, если сложить ладони трубочкой и посмотреть, можно увидеть весь дом: как он там помещается? Что такое тень и почему нельзя от нее убежать? Правда ли, что у девочки вырастут усы, если ее поцелует усатый человек? Правда, что на зубах живут невидимые червяки?

90. Сказка об авторитетах.

У ребенка множество собственных богов, полубогов и героев.

Авторитеты делятся на видимых и невидимых, одушевленных и неодушевленных. Их иерархия чрезвычайно сложна. Мама, папа, бабушка, дедушка, тети, дяди, прислуга, полицейский, солдат, король, доктор, вообще старшие, священник, учитель, более опытные друзья.

Авторитеты видимые неодушевленные: крест, свиток Торы, молитвенник, иконы, портреты предков, памятники великим людям, фотографии неизвестных людей.

Авторитеты невидимые: Бог, здоровье, душа, совесть, умершие люди, волшебники, демоны, ангелы, духи, волки, дальние родственники, о которых часто вспоминают.

Авторитеты требуют послушания — это ребенок понимает, хотя и с болью в сердце. Еще они требуют любви — с этим справиться гораздо сложнее.

— Больше всего я люблю папочку и мамочку.

Малыши выпутываются, давая непонятный ответ на непонятный вопрос. Дети постарше терпеть не могут этот вопрос: он унижает и смущает. Иногда ребенок любит сильно, иногда не очень, иногда столько, сколько нужно, а иногда ненавидит — да, это ужасно, но что поделаешь.

Уважение — это настолько сложное чувство, что ребенок отказывается от собственного мнения, полагаясь на опыт старших.

Мама командует служанкой, та боится маму. Мама сердится на няню. Мама должна спросить разрешения у доктора. Полицейский может наказать маму. Мамину подругу слушаться не надо. Папочку ругал начальник, поэтому папочка грустный.

Солдат боится офицера, офицер — генерала, а генерал — короля. Здесь все понятно. Может, поэтому мальчиков интересуют военные и дети так тщательно дозируют уважение для учеников разных классов? Это тоже легко понять.

Наибольшего уважения заслуживают посредники между видимыми и невидимыми авторитетами. Священник разговаривает с Богом, у доктора есть какие-то связи со здоровьем, солдат поддерживает отношения с королем, а служанка разбирается в колдовстве, заклинаниях и привидениях.

Однако бывают случаи, когда больше всего уважают пастуха, который перочинным ножичком вырезал фигурку из дерева: этого не умеют ни мама, ни генерал, ни доктор.

91. Почему от незрелых фруктов болит живот?

Здоровье в животе или в голове? Здоровье — это душа? Почему собака может жить без души, а человек нет? Почему доктор тоже болеет и умирает? Почему все великие люди умерли? Правда ли, что есть люди, которые пишут книги и до сих пор живы? Короли умирают, а не уходят. У королевы есть крылья? Мицкевич [5] был святым? А священник видел Бога? Может ли орел долететь до небес? А Бог молится? Чем занимаются ангелы? Спят ли они, едят, играют ли в мяч? Кто шьет им одежду? А чертям бывает больно? Это черти отравили ядовитые грибы? Если Бог гневается на разбойников, почему он велит за них молиться? Когда Моисей увидел Бога, он очень испугался? Почему папочка не молится, ему Бог разрешил? Гром — это чудо? А воздух — это Бог? Почему нельзя увидеть воздух? Воздух сразу заполняет пустую бутылку или по чуть-чуть? Откуда он знает, что там нет воды? Почему бедняки ругаются неприличными словами? Если дождь — это не чудо, почему никто не может его вызвать? Из чего сделаны облака? Тетя, которая далеко, живет в гробу?

Как же наивны родители (только не называйте их прогрессивными), которые надеются облегчить ребенку понимание окружающего мира сообщением о том, что Бога нет. Если Бога нет, то кто (или что) есть? Кто все это создал? Что будет, когда я умру? Откуда взялся первый человек? Правда ли, что, если не молиться, будешь жить как скот? Папочка говорит, что ангелов нет, а я видела своими глазами. Если греха не существует, почему нельзя убивать? А курицам тоже бывает больно?

Тоже сомнения и волнующие вопросы.

92. Грустная сказка о загадочной бедности.

Почему голодный, почему бедный, почему ему холодно, почему не купит, почему у него нет денег, почему ему никто не дает «просто так»?

Ты говоришь: «Бедные дети грязные, у них в волосах насекомые. Они болеют, от них можно заразиться. Дерутся, бросаются камнями, могут выбить глаз, говорят плохие слова. Во дворе и на кухне нет ничего интересного, не надо туда ходить».

А жизнь заявляет: «Вовсе они не болеют, они весь день весело бегают, пьют воду из колодца, покупают вкусные цветные конфеты. Мальчик подметает двор, убирает снег — это замечательно. Никаких насекомых у них нет, это неправда, камнями они не бросаются, глаза у них на месте, и они не дерутся, а борются. Плохие слова смешные, а на кухне в сто раз интереснее, чем в комнате».

Ты говоришь: «Бедных нужно любить и уважать, они хорошие, много работают. Нужно быть благодарным кухарке за то, что она готовит обед, сторожу — за то, что следит за порядком. Играй с детьми сторожа».

А жизнь заявляет: «Кухарка убила курицу, которую мы завтра будем есть, — и мама тоже, потому что курица вареная и ей не больно, а когда кухарка убивает живую, мама даже смотреть не может. Сторож утопил щенят, а они были такие хорошенькие. У кухарки грубые руки, потому что она возится в грязной воде. Крестьяне и бедняки воняют. Торговку называют не "госпожа", а просто "торговка", сторожа — не "господин", а "сторож". Дети бедняков невоспитанные; если им что-то показать, они сразу говорят: "Отдай", а если не отдать, срывают шапку, смеются, а один даже плюнул в лицо…»

Хотя ребенок еще не слышал о злых волшебниках, он с опаской приближается к нищему старику, чтобы дать ему монетку.

Ребенок знает: тут ему тоже говорят не всё, и в этом скрывается что-то уродливое, чего не хотят или не могут объяснить.

93. Странности дружбы и хорошего поведения.

Неприлично класть палец в рот, ковырять в носу, шмыгать. Неприлично просить, говорить: «Я не хочу», «Неправда», «Мне скучно», отстраняться, когда тебя целуют. Неприлично зевать на людях, класть локти на стол, первому подавать руку взрослым, болтать ногами, держать руки в карманах, смотреть по сторонам на улице, громко делать замечания и показывать пальцем.

Почему?

Эти правила и запреты происходят из разных источников, дети не могут понять их суть и логику.

Неприлично бегать в одной рубашке и плеваться.

Почему неприлично разговаривать со взрослыми сидя? А отцу на улице тоже нужно кланяться? Что делать, если кто-то лжет? Например, дядя говорит: «Ты девочка», когда я мальчик; или: «Ты моя невеста», «Я тебя купил у мамы», — ведь это ложь.

— Почему с девочками нужно быть вежливым? — спросил меня ученик.

— Этому есть сложное историческое объяснение, — ответил я.

— Почему ты написал «девочка» через «а»? — спросил я немного позже.

— Этому есть сложное историческое объяснение, — ответил он с ехидной улыбкой.

На вопрос о девочках одна мама ответила так:

— Видишь ли, девочка будет рожать детей, страдать и т.д.

Вскоре после этого между братом и сестрой возникла ссора.

— Мамочка, какая мне разница, что она будет рожать детей. Для меня важно, чтобы она не была плаксой.

Наименее удачным мне кажется самое распространенное объяснение:

— Над тобой будут смеяться.

Это очень удобное и эффективное объяснение, ведь ребенок боится, что его поднимут на смех.

Но над ним могут смеяться и из-за того, что он слушается маму, доверяет ей свои тайны, а в будущем — из-за того, что не хочет играть в карты, пить водку, посещать публичный дом.

И родители, тоже боясь насмешек, совершают нелепые ошибки. Самая опасная из них — скрывать недостатки ребенка и пробелы в его воспитании. До поры до времени ребенок — за щедрую плату — притворяется благовоспитанным перед гостями, но потом начинает мстить.

94. Родной язык — это не свод правил и норм морали, подобранных для ребенка, а воздух, которым наполняется его душа вместе с душой всего народа.

Истина и сомнение, вера и обычай, любовь и отвращение, легкомыслие и серьезность, величие и низость, богатство и бедность, все, что создал в порыве вдохновения поэт и выплеснул в пьяном бреду бандит, столетия благочестивого труда и мрачные годы рабства.

Кто думал об этом, кто писал, исследовал, как истребить из этой стихии бактерии и напитать озоном? Возможно, оказалось бы, что не здоровое народное «дерьмовый», а салонное «грешный» содержит зародыш разложения?

Да благословит его Господь. Бог покарал. Бес попутал. Как в раю. На седьмом небе. Сущий ад. Перекреститься на дорожку. Как у Христа за пазухой. Господи, спаси и сохрани. Помолимся об этом. Святоша. Богомаз. Без гроша за душой. Душа в пятки. Дьяволу душу продал. Все не без греха. В тихом омуте черти водятся.

Пир на весь мир. Будь здоров. Твое здоровье. Пятница — все назад пятится. Икаешь — кто-то вспоминает. Пересолила суп — влюбилась. Нож упал — жди гостя. Язык проглотишь. Одной ногой в могиле.

Китайские церемонии. Цыганская свадьба. Еврейское счастье. Милость Господня. Наглая морда. Сиротская доля. Старый зануда, старый идиот, старая карга. Сопляк, гусь лапчатый, щенок, желторотый, молоко на губах не обсохло.

Слепой? Нет, незрячий. Старый? Нет, пожилой. Калека? Нет, инвалид.

Собачья погода. Живет как собака. Сукины дети. Белены объелся. Носится как угорелая кошка. Волчий аппетит. Избить до полусмерти.

Каша в голове. Пудрить мозги. Не все дома. Лопнуть от смеха. Извиваться как уж на сковородке. Знать как свои пять пальцев. Когда рак на горе свистнет. Отравить жизнь.

Что это? Откуда взялось? Зачем все это нужно?

— Пень — существительное, и пень — подлежащее.

— Но почему говорят: глупый как пень?

А этот господин, который придумал грамматику, был умный?

95. Дети не любят непонятные выражения, хотя иногда пытаются с их помощью произвести впечатление на окружающих. Они избирательно усваивают речь взрослых, сопротивляясь некоторым общеупотребительным словам и оборотам.

— Слышь, дай. Слушай, одолжи. Послушай, покажи.

«Слышь», «слушай», «послушай» соответствуют у детей нашему «пожалуйста».

Просить — значит для них побираться (как нищие), а для детей это унизительно.

— Думаешь, я буду просить. Не проси его. Я что, просить его должен? Подожди, ты еще попросишь.

Мне известен лишь один исключительно торжественный оборот:

— Вот видишь, какой ты, а я так тебя просил.

Даже обращаясь к взрослым, ребенок предпочитает форму со словом «пусть»: «Пусть мама…», «Пусть Боженька…» И только в крайнем случае, по принуждению, просит.

Словами «видишь» или «понимаешь» ребенок заменяет не менее неприятное «извини».

— Видишь, я не специально. Понимаешь, я не хотел, не знал.

Существует также множество убеждающих и предупреждающих слов и оборотов, используемых, чтобы избежать ссор и насилия.

— Перестань, хватит, не начинай, отойди, иди куда шел. Не трогай меня. По-хорошему говорю: уйди. Прошу, перестань (здесь просьба звучит как приказ)! Да уйдешь ты, наконец? Послушай, отстань, а?

Угроза:

— Получить хочешь? Пинка захотел? Еще пожалеешь. Ты у меня поплачешь.

Пренебрежительное удвоение слов:

— Ладно-ладно… Знаю-знаю… Подожди-подожди.

Мы заставляем ребенка бояться:

— Очень мне страшно! Думаешь, я испугался? Буду я его бояться!

Любая собственность ребенка оспаривается: нельзя брать и отдавать без спроса, нельзя ломать, но можно использовать (тем больше ценится безраздельное владение).

— Твоя скамейка, твой стол?

— Мой. (Или: «А может, твой?»)

— Я первый пришел.

«Первый» занял место, начал здесь играть, копать. Взрослые, заботясь о своем спокойствии, очень поверхностно оценивают детские споры и конфликты.

— Это он начал. Я ничего такого не делал. Я просто стоял, а он…

Интересна отрицательная форма:

— Как не стукну его. Как не побегу. Как не засмеюсь.

Такие высказывания — отражение своеволия; может быть, «не» — отголоски запретов.

— Ты обещал, помни. Ты дал слово. Ты нарушил слово.

Тот, кто не держит слово, — свинья. Взрослые должны об этом помнить.

Богатый материал для изучения.

96. Ребенку, не полностью изолированному от простонародья, нравится бывать на кухне — не потому, что там есть чернослив и изюм, а потому, что там всегда происходят какие-то события, тогда как в комнатах не происходит ничего.

На кухне и сказка интереснее, помимо которой можно услышать историю из реальной жизни; ребенок и сам что-то расскажет, и его с интересом выслушают. Там он человек, а не комнатная собачка на атласной подушке.

— Значит, сказку хочешь? Ну, хорошо. Что же тебе рассказать… Ага, дело было так. Подожди, сейчас припомню.

Прежде чем начнется сказка, ребенок может принять удобную позу, поправить одежду, откашляться, приготовиться к долгому рассказу.

— Вот идет она по лесу, идет. А там темно, ничего не видно: ни деревьев, ни животных, ни камней. Темнота, хоть глаз выколи. И она так боится, так боится. И вот перекрестилась она раз, страх немного ушел, перекрестилась другой и идет дальше.

Я пытался так рассказывать, но это нелегко. Нам не хватает терпения, мы так спешим, что не уважаем ни сказку, ни слушателя.

Ребенок не успевает за темпом нашего рассказа. Может, если бы мы умели рассказывать так о полотне, сделанном изо льна, ребенок не думал бы, что рубашки растут на деревьях, а землю засевают золой…

История из реальной жизни:

— Встаю я утром, а у меня в глазах все двоится, смотрю на одно, а вижу два. Смотрю на трубу — вижу две трубы, смотрю на стол — два стола. Я знаю, что стол один, а вижу два. Протираю глаза, не помогает. А в голове стучит и стучит.

Ребенок ждет разгадки, а когда, наконец, дело доходит до незнакомого слова «тиф», он уже готов его воспринимать.

— Доктор говорит, это тиф…

Пауза. Рассказчик отдыхает; отдыхает и слушатель.

— Так вот, заболел я, значит, этим самым тифом…

И рассказ продолжается.

Простой рассказ о крестьянине, который не боялся собак, поспорил и злого как черт пса взял на руки и понес будто теленка, превращается в эпос. И о том, как один мужик на свадьбе переоделся женщиной и никто его не узнал. И о том, как хозяин искал украденную лошадь…

Немного наблюдательности, и, может, на эстраде появился бы сказитель в длинном домотканом одеянии, который научил бы говорить с детьми так, чтобы они нас слушали. Нужно наблюдать, а мы предпочитаем запрещать.

97. Это правда?

Следует понимать суть этого вопроса, который нам не нравится, кажется лишним.

Если мама или учительница сказала, значит, правда.

Ба, ребенок уже убедился, что каждый человек обладает только частью информации: например, кучер знает о лошадях больше, чем даже отец. Кроме того, не всякий знающий расскажет. Иногда люди просто не хотят, иногда подгоняют правду под уровень ребенка, часто скрывают или осознанно искажают факты.

Помимо знаний есть еще и вера. Один верит, другой нет: бабушка верит в сны, а мама нет. Кто прав?

Наконец, бывает ложь ради шутки и хвастовства.

— Правда, что Земля круглая?

Все говорят, что правда. Но если кто-то один скажет, что это не так, останется тень сомнения.

— Вы были в Италии, скажите, это правда, что она похожа на сапог?

Ребенок хочет знать, видел ли ты сам или слышал от других, откуда знаешь, ждет коротких, твердых, понятных, однозначных, серьезных и честных ответов.

— Как термометр измеряет температуру?

Один говорит: «Ртутью», другой: «Живым серебром» (почему живым?), третий: «Потому что тела расширяются» (а термометр — это тело?), четвертый: «Вырастешь — узнаешь».

Сказка об аисте обижает и раздражает детей, как любой шутливый ответ на серьезные вопрос, независимо от того, о чем спрашивают: откуда берутся дети или почему собака лает на кота.

«Не хотите — не надо, не облегчайте мне задачу, но почему вы все усложняете, почему издеваетесь над моим желанием знать?»

Чтобы отомстить, ребенок говорит товарищу: «Я кое-что знаю, но раз ты такой, я тебе не скажу».

Да, он не скажет в наказание, но за что его наказывают взрослые?

Отмечу еще несколько типичных детских вопросов: «И никто в мире не знает?», «Разве нельзя это знать?», «Кто это сказал?», «Все так говорят или только он один?», «Это всегда так?», «Так и должно быть?».

98. Можно?

Не разрешают, потому что это грех, вредно, неприлично, ты еще слишком маленький, наконец, просто потому, что нельзя.

Снова все непонятно и запутанно. Когда мама злится, что-то вредно, а когда отец в хорошем настроении или гости пришли, то можно.

— Почему они запрещают, как будто от них убудет?

К счастью, последовательность, рекомендуемая теорией, на практике неосуществима. Разве вы хотите, чтобы ребенок вырос с убеждением, что все на свете правильно, справедливо, разумно, логично и неизменно? В теории воспитания мы забываем, что должны учить ребенка не только ценить правду, но и распознавать ложь, не только любить, но и ненавидеть, не только уважать, но и презирать, не только соглашаться, но и выражать свое мнение, не только подчиняться, но и сопротивляться.

Мы часто встречаем взрослых, которые возмущаются, когда достаточно не обращать внимания, презирают, когда нужно посочувствовать. В области негативных чувств мы самоучки, ибо, когда мы учились азбуке жизни, нам показали и объяснили только несколько букв, а остальные скрыли. Стоит ли удивляться, что мы плохо читаем? Ребенок чувствует неволю, страдает из-за оков, жаждет свободы, но не обретет ее, потому что, изменяя форму, в содержании она сохраняет запрет и принуждение. Мы не можем изменить свою взрослую жизнь, потому что сами воспитаны в неволе, не можем дать ребенку свободу, пока мы сами в кандалах.

Если бы я выбросил из воспитательного процесса все, что преждевременно обременяет моего ребенка, то столкнулся бы с суровым осуждением как со стороны его сверстников, так и со стороны взрослых. Разве необходимость прокладывать новые пути, идти против течения не была бы еще более тяжким бременем? Как мучительно приходится расплачиваться в школах-интернатах вольным птицам деревенских дворов за несколько лет относительной свободы, проведенных в поле, конюшне, мастерской…

Я писал эту книгу в полевом лазарете под грохот пушек во время войны [20], когда трудно быть снисходительным.

99. Почему девочка в нейтральном возрасте уже так сильно отличается от мальчика?

Потому что на нее накладываются ограничения не только как на ребенка, но и как на женщину. Мальчик, лишенный прав как ребенок, обеими руками держится за привилегии пола, не желая делиться ими со сверстницами.

— Мне можно, я могу, потому что я мальчик.

Девочка — незваный гость в кругу мальчиков.

Из 10 человек всегда кто-нибудь спросит:

— Почему она с нами?

Если возникнет спор, который мальчики разрешат между собой, не задевая самолюбие друг друга и не угрожая изгнанием, девочке грубо бросят:

— Не нравится — топай к своим.

Девочка, которая охотно играет с мальчиками, вызывает подозрения в собственном кругу:

— Не хочешь — иди к своим мальчишкам.

Травмированные отвечают на презрение презрением — это защитная реакция уязвленной гордости.

Девочка, способная в такой ситуации сохранить присутствие духа, посмеяться над общественным мнением, быть выше толпы, — исключение из правил.

В чем выражается враждебность большинства детей к девочкам, которые предпочитают играть с мальчиками? Пожалуй, я не ошибусь, если скажу, что эта враждебность создала беспощадный, жестокий закон: девочка опозорена, если мальчик увидит ее трусики.

Этот закон в той форме, которую он принял среди детей, придумали не взрослые.

Девочке нельзя свободно бегать, потому что если она упадет, то, прежде чем приведет себя в порядок, услышит злобный крик:

— О, трусики, трусики!

«Врешь!» — или с вызовом: «Ну и что!» — ответит она с пылающим лицом, растерянная, униженная.

Пусть только попробует драться, крик тут же остановит ее, лишит силы.

Поэтому девочки менее ловкие, чем мальчики, меньше достойны уважения, не дерутся, зато обижаются, ссорятся, жалуются и плачут.

При этом взрослые требуют уважать девочек. С какой радостью мальчики говорят о каком-нибудь взрослом:

— Я не буду его слушаться.

А девочка должна уступать — почему?

Пока мы не освободим девочек от пресловутого «не подобает», истоки которого в особенностях их одежды, все попытки сделать их друзьями мальчиков тщетны.

Но мы решили проблему иначе: украсили мальчиков длинными волосами, снабдили их равным количеством правил приличия и заставили играть вместе с девочками. Вместо того чтобы растить мужественных дочерей, мы удвоили число женоподобных сыновей.

Короткие платья, купальные и спортивные костюмы, новые танцы — смелая попытка решить старые проблемы по новым правилам. Насколько обдуманны эти модные решения?

Надеюсь, они не безрассудны.

Нельзя злословить и критиковать; при обсуждении так называемых деликатных тем следует придерживаться принципа осторожности.

***

Я не стал бы повторять попытку рассмотреть все этапы развития детей в небольшой книжке.

100. Ребенок, который поначалу весело плывет по поверхности жизни, не осознавая ее унылой трясины, предательских течений, притаившихся чудовищ и враждебных сил, доверчивый, очарованный, радующийся приятным сюрпризам, внезапно просыпается от блаженного полусна и с неподвижным взглядом и затаенным дыханием тревожно шепчет дрожащими губами:

— Что это, почему, зачем?

Пьяный шатается, слепой ощупывает дорогу палкой, эпилептик падает на тротуар, вора ведут полицейские, лошадь умирает, петуха режут.

— Почему? Зачем все это?

Отец ругается, мама плачет. Дядя поцеловал служанку, а она ему пригрозила пальцем, они улыбаются, смотрят друг другу в глаза. О ком-то с волнением говорят, что в нем сидит дьявол, поэтому ему нужно переломать кости.

— Зачем, почему?

Он не смеет спросить. Чувствует себя маленьким, одиноким и беспомощным перед таинственными силами.

Ребенок, который раньше был господином, чьи желания беспрекословно исполнялись, вооруженный слезами и улыбками, богатый, поскольку у него есть мама, папа, няня, вдруг замечает, что служит им для развлечения, что это он для них, а не они для него. Внимательно, как мудрый пес, как плененный царевич, смотрит он по сторонам и заглядывает внутрь себя.

Они что-то знают, но скрывают. Они не те, за кого себя выдают, и требуют, чтобы и он не был таким, какой есть на самом деле. Они хвалят правду, а сами лгут и ему велят. Они по-разному говорят с детьми и друг с другом. Над детьми смеются. У взрослых своя жизнь, и они злятся, когда ребенок пытается в нее проникнуть, хотят, чтобы он был легковерным, радуются, когда наивным вопросом он показывает непонимание.

Смерть, животные, деньги, истина, Бог, женщина, разум — во всем есть какая-то фальшь, страшная тайна, постыдный секрет.

Почему они не скажут все как есть?

И ребенок с грустью вспоминает раннее детство.

101. Другой период неуравновешенности, о котором я не могу сказать ничего определенного, кроме того, что он существует, я назвал школьным.

Это название — отговорка, отражение невежества, отстраненности, один из многих ярлыков, которые наука пускает в оборот, создавая иллюзию, убеждая профанов, будто знает, хотя на самом деле только начинает догадываться.

Школьная неуравновешенность — не перелом на границе младенчества и раннего детства и не период созревания.

Физические проявления: ухудшение внешности, сна, аппетита, самочувствия, ослабление иммунитета, пробуждение скрытых наследственных пороков.

Психические проявления: одиночество, душевный разлад, враждебность в отношении к окружающим, моральная уязвимость, бунт врожденных наклонностей против воспитательных мер.

— Что с ним случилось? Я его не узнаю, — характеризует ребенка мать.

Иногда:

— Я думала, это капризы, злилась, наказывала, а он, видимо, давно болен.

Тесная связь между наблюдаемыми физическими и психическими изменениями становится для матери неожиданностью.

— Я приписывала это влиянию плохих друзей.

Да, но почему среди множества детей он выбрал себе в друзья именно этих, почему так легко слушается их, поддается влиянию?

Ребенок, с болью оторванный от самых близких людей, еще слабо сросшийся с детским коллективом, чувствует тем большую растерянность от того, что ему не хотят помочь, не к кому обратиться за советом, не на кого опереться.

Когда встречаешься с такими изменениями в интернате, где много детей, когда среди сотни сегодня один, а завтра другой «портится» — становится вдруг ленивым, неуклюжим, вялым, капризным, раздражительным, непослушным, лживым, а через год снова приходит в норму, «исправляется», трудно сомневаться, что эти перемены обусловлены процессом роста, представление о котором в той или иной степени дают такие беспристрастные инструменты, как весы и ростомер.

Я предвижу, что придет время, когда весы, ростомер, возможно, другие измерительные приборы, полученные благодаря человеческому гению, станут сейсмографами скрытых движущих сил организма и позволят не только понимать, но и предсказывать.

102. Неправда, что ребенок требует только звезду с неба, что его можно купить попустительством и снисходительностью, что он прирожденный анархист.

Нет, у ребенка есть чувство долга, не навязанное силой, он любит план и порядок, не отказывается от правил и обязанностей. Он лишь требует, чтобы бремя было не слишком тяжелым, не ломало хребет, чтобы он встречал понимание, когда колеблется, оступается или, уставший, останавливается перевести дух.

Попробуйте сами, и мы посмотрим, сможете ли вы вынести такую тяжесть, сколько шагов пройдете, способны ли справляться с таким объемом работы изо дня в день, — вот главный принцип ортофрении [21].

Ребенок хочет, чтобы его воспринимали всерьез, доверяли ему, ждет подсказок и советов. Мы же относимся к нему легкомысленно, постоянно в чем-то подозреваем, отталкиваем непониманием, отказываем в помощи.

Мать, пришедшая за советом к врачу, не хочет излагать конкретные факты, предпочитая говорить в общем:

— Нервная, капризная, непослушная.

— Мне нужны факты, симптомы.

— Она укусила свою подругу. Стыдно сказать. Она ее любит, всегда играет с ней.

В течение пятиминутного разговора с ребенком выясняется: девочка ненавидит эту «подругу», которая смеется над ней, над ее платьями, а маму называет «помоечница».

Другой пример: ребенок боится спать один, его приводит в отчаяние одна мысль о приближающейся ночи.

— Почему ты мне не говорил?

— Так я говорил.

Мама закрыла глаза: ей стыдно, что такой большой мальчик боится.

Третий пример: плюнул в няню, вцепился ей в волосы так, что с трудом удалось оттащить.

Няня брала его ночью в кровать и велела обнимать, пригрозив, что положит в сундук и выбросит в реку.

Ребенок бывает страшно одинок в своих страданиях.

103. Реальный период безмятежности и спокойствия.

Даже «нервные» дети снова становятся спокойными. Возвращается живость, жизнерадостность, гармония жизненных функций. Появляется уважение к старшим, послушание, хорошее поведение, нет вопросов, вызывающих тревогу, капризов и выходок. Родители снова довольны. Ребенок внешне ассимилируется с мировоззрением семьи и окружения, наслаждается относительной свободой, не требует сверх того, что ему дают, старается держать при себе взгляды и мнения, которые могут быть восприняты враждебно.

Школа, с ее сильными традициями, яркой и насыщенной жизнью, расписанием, требованиями, заботой, взлетами и падениями, и книга в качестве компаньона становятся содержанием жизни. Факты не оставляют времени на бесплодные расспросы и исследования.

Ребенок уже знает. Знает, что не все в мире правильно, что есть добро и зло, знание и невежество, справедливость и несправедливость, свобода и зависимость. А если не понимает, то и ладно — в конце концов, какая разница? Он принимает все как есть, плывет по течению.

Бог? Нужно молиться, а в случае сомнений добавить к молитве подаяние, как все делают.

Грех? Надо раскаяться, и Бог простит.

Смерть? Ну да, положено плакать, надевать траурную одежду, вспоминать об умершем со вздохом.

Взрослые требуют, чтобы ребенок был образцовым, веселым, наивным, благодарным родителям, — пожалуйста, к вашим услугам.

«Пожалуйста, спасибо, извините, мама кланяется, желаю от всего сердца (даже не от половинки)», — это так легко и просто, зато получишь награду в виде похвалы и спокойствия. Ребенок знает, когда, к кому, как и с какой просьбой обратиться, как вывернуться из неприятной ситуации, как угодить, он лишь рассчитывает, стоит ли оно того.

Хорошее психическое и физическое состояние делают его снисходительным, уступчивым: родители, в сущности, добрые, мир в целом не так уж плох, а жизнь, не считая мелочей, прекрасна.

Данный этап, который родители могут использовать, чтобы подготовить себя и ребенка к предстоящим проблемам, — период наивного спокойствия и беззаботного отдыха.

Помогли мышьяк или железо, хорошая учительница, каток, каникулы на даче, исповедь, материнские наставления.

Родителям и ребенку кажется, что они уже нашли общий язык, преодолели все трудности, однако столь же важная, как рост, но наименее изученная современным человеком репродуктивная функция вскоре начнет трагически осложнять все еще продолжающееся индивидуальное развитие, смутит дух и атакует тело.

104. Снова попытки обойти правду, небольшое облегчение в ее понимании, опасная иллюзия, будто истина уже в руках, тогда как мы имеем лишь тень, несколько штрихов общего контура.

Ни период неуравновешенности, ни период равновесия не объясняют происходящее — это не более чем популярное клише. Разгаданные тайны мы представляем в виде объективных математические формул, а те, перед которыми беспомощны, пугают и злят нас. Пожар, наводнение, град — катастрофы, но только по мере причиненного ими ущерба, поэтому мы организуем пожарные службы, строим плотины, укрепления, защищаемся. Мы приспособились к весне и осени. Но безрезультатно боремся с людьми, потому что, не зная их, не можем гармонизировать наши жизни.

Сто дней до весны. Еще нет ни одной травинки, ни одного листика, но земля и корни уже получили распоряжение весны, которая втайне движется, трепещет, постепенно пробуждается под снегом, в голых ветвях, в морозном вихре, чтобы неожиданно взорваться цветением. Только при поверхностном наблюдении можно увидеть беспорядок в переменчивой мартовской погоде: там, в глубине, находится то, что последовательно созревает от часа к часу, накапливается и упорядочивается, только мы не способны отличить железный закон астрономического года от его случайных, мимолетных пересечений с законами менее известными или неизвестными вовсе.

Между периодами жизни нет пограничных столбов, это мы устанавливаем их, мы раскрасили карту мира в разные цвета, обозначили искусственные государственные границы, которые меняем каждые несколько лет.

— Он это перерастет, это переходный возраст, он изменится, — и воспитатель со снисходительной улыбкой ждет, пока поможет случайное совпадение.

Каждый исследователь любит свою работу за муки поисков и восторг открытий, но добросовестный также ненавидит ее из-за страха ошибок и обманчивых иллюзий.

Каждый ребенок переживает периоды стариковской усталости, пьянящей полноты жизни, но это не значит, что нужно поддаваться и защищать, бороться и закалять. Сердце не успевает за ростом: нужно дать ему отдых или стимулировать, чтобы оно окрепло, выросло? Этот вопрос можно решить только в конкретном случае в конкретный момент, но необходимо взаимное доверие между взрослыми и детьми.

А прежде всего нужны знания.

105. Мы должны тщательно проанализировать все, что приписываем на сегодняшний день подростковому возрасту, к которому относимся серьезно, и это правильно, но не переоцениваем ли его значимость, не упускаем ли какие-то факторы?

Разве знания о предыдущих этапах развития не помогут нам более объективно взглянуть на этот новый, один из множества периодов неуравновешенности с теми же характеристиками, что и предыдущие, лишив его нездоровой загадочной уникальности? Не облекаем ли мы, несколько искусственно, взрослеющую молодежь в ту же форму неуравновешенности и беспокойства так же, как наделили детей жизнерадостностью и беззаботностью, внушая им, какими им следует быть? Не делает ли наша беспомощность этот процесс более бурным? Не слишком ли много мы говорим о пробуждающейся жизни, расцвете, весне и порывах при недостатке фактических данных?

Что преобладает: общий буйный рост или развитие определенных органов? На что влияют изменения в системе кровообращения, сердце и сосудах, нарушения или качественные изменения в оксигенации [22] и питании тканей мозга, а на что — развитие желёз?

Возможно, определенные явления, которые вызывают панику и страдания среди молодежи, собирая богатый урожай жертв, ломая ряды и сея разрушения, имеют место не потому, что так должно быть, а из-за текущих социальных условий, благоприятствующих именно такому протеканию этого фрагмента жизни.

Уставший солдат легко поддается панике, особенно если не доверяет сослуживцам, подозревает измену или замечает нерешительность командования, еще легче — когда его терзает тревога из-за того, что он не знает, где находится и что его окружает с разных сторон; наконец, совсем легко — когда атака начинается неожиданно. Одиночество способствует панике, а компактная колонна плечом к плечу успокаивает и придает мужества.

Уставшие от роста и одиночества, без поддержки разумного наставника, заблудившиеся в лабиринте жизненных проблем, подростки внезапно сталкиваются с врагом, переоценивая его сокрушительную силу, не понимая, откуда он взялся, как от него спрятаться и защититься.

И еще один вопрос.

Не смешиваем ли мы патологию подросткового возраста с физиологией, не сформированы ли наши представления врачами, которые наблюдают лишь maturitas difficilis, то есть трудное, аномальное взросление? Не повторяем ли мы ошибку столетней давности, когда все неприятные симптомы у ребенка до трех лет приписывали прорезыванию зубов? Может, через сто лет легенда о половом созревании исчезнет так же, как легенда о прорезывании зубов.

106. Исследования Зигмунда Фрейда о сексуальной жизни ребенка запятнали детство, но не очистили ли они тем самым подростковый возраст?

Развеивание мифа о невинной чистоте ребенка развеивает и другое мучительное заблуждение: в каждом ребенке рано или поздно «проснется зверь и пустится во все тяжкие». Я привожу эту расхожую фразу, чтобы подчеркнуть, насколько фатален наш взгляд на эволюцию либидо (полового влечения), связанную с жизнью так же, как рост и общее развитие.

Проявление разрозненных чувств, которым осознанная или неосознанная развращенность слишком рано придает форму, — это не пятно. Не является пятном и слабое «нечто», которое постепенно, в течение нескольких лет, все ярче окрашивает чувства представителей двух полов до наступления зрелости и окончательного развития половых органов, когда произойдет зачатие нового живого существа, наследника в череде поколений.

Половая зрелость: организм готов к тому, чтобы без вреда для себя произвести здоровое потомство.

Зрелость либидо: четко оформившееся желание нормального соединения с представителем противоположного пола.

У юношей половая жизнь иногда начинается раньше, чем созреет либидо, у девушек многое зависит от обстоятельств, возраста вступления в брак или факта насилия.

Сложный вопрос, но тем более неразумна беспечность, когда ребенок ничего не знает, или растерянность и недовольство, когда он о чем-то догадывается.

Не потому ли мы грубо отталкиваем детей каждый раз, когда вопрос касается запретной темы, чтобы они, запуганные, в будущем не осмеливались к нам обратиться уже с реальной проблемой?

107. Любовь.

Ее арендовало искусство, приделало крылья, укутало в смирительную рубашку, попеременно то становилось перед ней на колени, то било по лицу, то возводило на трон, то приказывало стоять на углу и кланяться прохожим; совершало сотни глупостей поклонения и поругания. А лысая наука, нацепив на нос очки, признала ее достойной внимания лишь тогда, когда смогла исследовать. Физиология любви описывается короткой односторонней фразой: «Служит для продолжения рода». Этого слишком мало. Знания астрономии простираются дальше того факта, что Солнце светит и греет.

Случилось так, что любовь, как правило, считают грязной, корыстной, подозрительной, нелепой. Достойна уважения только привязанность, которая всегда приходит с рождением ребенка.

Поэтому мы смеемся, когда шестилетний мальчик отдает девочке половину своего пирожного, смеемся, когда девочка краснеет как рак в ответ на поклон одноклассника. Смеемся над мальчиком, разглядывающим фотографию девочки; смеемся, когда она вскакивает, чтобы открыть дверь репетитору брата.

Но недовольно морщимся, когда он и она как-то тихо играют или в шутливой борьбе, задыхаясь, падают на землю. Злимся, когда любовь дочери или сына смешивает все карты.

Мы смеемся, потому что это еще далеко, хмуримся, потому что оно приближается, и злимся, потому что рушатся наши планы. Мы раним детей насмешками и подозрениями, оскверняем их чувство, которое, на наш взгляд, не приносит никакой пользы.

Поэтому они скрываются, но любят друг друга.

Он любит ее, потому что она не такая гусыня, как остальные, потому что веселая, добрая, не дерется, носит распущенные волосы, потому что у нее нет отца.

Она любит его, потому что он не такой, как другие, потому что он вежливый, смешной, милый, потому что у него глаза светятся и имя красивое.

Прячутся и любят друг друга.

Он любит ее, потому что она похожа на ангела, изображенного в боковой части алтаря, потому что она чиста и он специально ходил по одной улице, чтобы увидеть «такую» у ворот.

Она любит его, потому что он согласен жениться только при условии никогда не раздеваться в одной комнате. Он будет целовать ее руку два раза в год, а один раз — по-настоящему.

Они узнаю́т все грани любви, кроме одной, которая скрывается в грубом подозрении:

— Вместо того чтобы шашни крутить, лучше бы… Вместо того чтобы любовью голову морочить, лучше бы…

Почему их выследили и травят?

Разве плохо, что он любит? Хотя даже не любит, просто она ему очень нравится. Больше, чем родители? Может, именно в этом грех?

А если кто-то умрет? Господи, я прошу здоровья для всех.

В подростковой любви нет ничего нового. Одни влюбляются еще в детстве, а другие смеются над любовью.

— Это твоя подружка, она тебе уже показывала?

И мальчик, желая доказать, что она не его «подружка», ставит ей подножку или больно дергает за косичку.

Выбивая из головы раннюю любовь, не насаждаем ли мы распущенность?

108. Период созревания: как будто все предыдущие не были созреванием, иногда более медленным, иногда быстрым.

Если внимательнее посмотреть на кривую веса, можно понять, что усталость, неловкость, лень, мечтательность, воздушные полутона, бледность, вялость, безволие, капризность, нерешительность — характерные черты этого периода, скажем, «большой неуравновешенности», отличающие его от предыдущих.

Рост — это тяжелая работа всего организма, но условия жизни не позволяют принести ей в жертву ни одного школьного часа, ни одного рабочего дня на фабрике. А как часто он сопровождается состоянием, близким к болезни, потому что рост происходит слишком быстро, с отклонением от нормы!

Первая менструация — трагедия для девочки, потому что ее приучили бояться крови. Развитие груди ее огорчает, потому что ее научили стыдиться своего пола, а грудь сразу выдает, что она девочка.

Мальчик, физически переживающий то же самое, психически реагирует иначе. Он с нетерпением ждет появления растительности на лице, потому что это многое значит и обещает, а если он стесняется ломающегося голоса и рук, похожих на крылья ветряной мельницы, значит, он еще не готов, надо подождать.

Замечали ли вы, с какой завистью и неприязнью бесправные девочки относятся к мальчикам с их привилегиями, которые дает пол? Да, раньше, когда ее наказывали, она всегда чувствовала хотя бы тень вины, а теперь — разве она виновата, что не мальчик?

Девочки раньше начинают меняться внешне и с радостью демонстрируют это единственное свое «преимущество».

— Я уже почти взрослая, а ты еще сопляк. Я через три года смогу замуж выйти, а ты все еще будешь над книжками корпеть.

Милый товарищ по детским играм награждается презрительной улыбкой.

— Выйдешь замуж? Да кто тебя возьмет? Я и без женитьбы все права получу.

Она раньше созревает для любви, он — для интрижки, она — для брака, он — для кабака, она — для материнства, он — для спаривания. «Вроде тех мух… — как писал Куприн. — Слепились на секунду на подоконнике, а потом в каком-то дурацком удивлении почесали задними лапками спину и разлетелись навеки» [23].

Взаимная неприязнь двух полов приобретает новую окраску, а через какое-то время вновь меняет свое обличье, когда женщина ускользает, а мужчина охотится на нее, чтобы в конце концов укрепиться во враждебном отношении к супруге, которая становится для него обузой, поскольку отнимает у него часть привилегий и получает их сама.

109. Долго скрываемая антипатия по отношению к взрослым становится роковой.

Частое явление: ребенок провинился, разбил бокал. Должен чувствовать вину. Когда мы ругаем его за дело, то реже встречаем раскаяние, чем бунт, гнев в нахмуренных бровях, взглядах, брошенных исподлобья. Ребенок хочет, чтобы воспитатель проявил доброту именно тогда, когда он провинился, совершил плохой поступок, потерпел неудачу. Разбитый бокал, пролитые чернила, порванная одежда — все это неудача, пусть и случившаяся после предостережения. А как воспримут претензии, упреки, осуждение взрослые, потерявшие деньги в плохо обдуманном предприятии?

Эта неприязнь к суровым и безжалостным «хозяевам» имеет место, когда ребенок считает взрослых существами выше себя. И внезапно ловит их с поличным.

Ага, так это и есть ваша тайна, которую вы скрывали, значит, было чего стыдиться.

Ребенок и раньше смутно догадывался, что-то слышал, но не верил, сомневался, ведь его это не касалось. А теперь он хочет и может узнать, чтобы бороться со взрослыми; наконец он и сам чувствует себя причастным к происходящему. Раньше было так: «Этого я не знаю, а это точно знаю», а теперь все встало на свои места.

Значит, можно хотеть, но не иметь детей; значит, у незамужней может быть ребенок; значит, необязательно рожать, если не хочется; значит, все дело в деньгах; значит, болезни; значит, все так делают?

А они живут — и ничего, не стыдятся.

Их улыбки, взгляды, запреты, страхи, смущение, недомолвки — все, что раньше было непонятно, проясняется и становится шокирующе реальным.

Ну что ж, хорошо, разберемся.

Учительница польского строит глазки математику.

— Иди сюда, скажу тебе кое-что на ушко.

И злобный торжествующий смех, подсматривание в замочную скважину, рисунок сердца, пронзенного стрелой, на промокашке или на доске.

Старуха принарядилась. Старик заигрывает с молоденькими девушками. Дядя берет за подбородок и говорит: «А, он еще сопляк».

Нет, уже не сопляк: «Я знаю».

Они все еще притворяются, пытаются лгать, так что надо выслеживать, разоблачать лжецов, мстить за годы рабства, за обманутое доверие, принудительные ласки, вытянутые признания, вымученное уважение.

Уважать? Нет, презирать, глумиться, издеваться. Бороться с ненавистной зависимостью.

— Я уже не ребенок. Что я думаю — это мое дело. Не надо было меня рожать. Мама мне завидует? Взрослые не такие уж святые.

Или притворяться, будто не знаешь, пользоваться тем, что открыто сказать не посмеют, и только насмешливым взглядом или полуулыбкой показывать: «Я знаю», хотя губы произносят:

— Я не знаю, и что? Не понимаю, чего вы от меня хотите.

110. Следует помнить, что ребенок не слушается и дерзит не потому, что «знает», а потому, что страдает. Безмятежное благополучие снисходительно, тогда как непомерная усталость обидчива и мелочна.

Было бы ошибкой считать, что понимать — значит избегать трудностей. Сколько раз воспитатель в порыве сострадания должен подавлять в себе добрые чувства, усмирять озорного ребенка, чтобы сохранить дисциплину, хотя тому нет до нее никакого дела. Именно в таких случаях академическая подготовка, опыт и уравновешенность подвергаются тяжелому испытанию.

— Я понимаю и прощаю, но люди, мир не простят.

На улице нужно вести себя прилично, сдерживать слишком бурные проявления радости, не давать волю гневу, воздерживаться от замечаний и суждений, демонстрировать уважение к старшим.

Это может быть трудно даже при большом желании и сознательных усилиях, но может ли ребенок свободно выражать себя в родном доме?

Если ему 16, значит, родителям около сорока — возраст мучительных размышлений, иногда последний протест собственной жизни, мгновение, когда баланс прошлого показывает отрицательное значение.

— Что я получу от жизни? — спрашивает ребенок.

— А я что получила? — отвечает мать.

Интуиция подсказывает: ребенок тоже не вытянет счастливый билет в лотерее жизни, но мы уже проиграли, а у него есть надежда, и ради этой иллюзорной надежды он устремляется в будущее, не замечая, что равнодушно хоронит нас.

Помните ли вы момент, когда ребенок своим лепетом разбудил вас ранним утром? Тогда мы заплатили за свой труд поцелуем. Да, за пряник мы получали жемчужину благодарной улыбки. Туфельки, чепчик, слюнявчик — все такое дешевое, милое, новое, забавное. А теперь все дорогое, недолговечное и взамен мы не получаем ничего, даже доброго слова. Сколько подметок он сотрет в погоне за идеалом, как быстро растет, не желая считаться с обстоятельствами.

— Вот тебе на карманные расходы…

Ему нужно развлекаться, у него свои маленькие потребности. Он принимает сухо, вынужденно, как милостыню от врага.

Боль ребенка мучительна для родителей, страдания родителей отражаются на ребенке. Если реакция столь сильна, насколько она была бы сильнее, если бы ребенок, вопреки нашей воле, самостоятельно прикладывая усилия, не готовился бы потихоньку к тому, что мы не всемогущи, не всеведущи и не идеальны.

111. Если внимательно посмотреть не на коллективную душу детей этого возраста, а на ее составляющие, не на общую массу, а на каждого в отдельности, мы снова увидим две противоположные организации личности.

Мы находим того, кто тихо хныкал в колыбели, потихоньку вставал на ноги своими силами, без возражений расставался с печеньем, издали наблюдал за веселыми играми, а теперь по ночам топит боль и отчаяние в скрываемых от всех слезах.

Находим и того, кто кричал до посинения, кого ни на минуту нельзя было оставить без присмотра, кто отнимал у других детей мяч и верховодил: «Ну, кто играет, скорее беритесь за руки», а теперь, не находя покоя, активно навязывает свою бунтарскую программу сверстникам и всему обществу.

Я усердно искал ответ на мучительный вопрос: почему как в среде взрослых, так и в среде подростков истинные, настоящие мысли часто скрывают или высказывают шепотом, но во весь голос кричат, будто доброта — синоним глупости или слабости. Как часто рассудительный общественный деятель и добросовестный политик уступает, сам не зная почему, хотя мог бы найти объяснение в словах Елленты [24]: «У меня не хватает наглости отвечать на их оскорбления и абсурдные идеи, я не умею разговаривать и находить общий язык с теми, у кого на все готов дерзкий ответ альфонса».

Как сделать так, чтобы в коллективном организме равное место заняли и активные, и пассивные, чтобы в нем свободно циркулировали элементы каждой плодотворной среды?

«Я этого так не оставлю. Я уже знаю, как поступить. Хватит с меня этого добра», — говорит активный бунтарь.

«Успокойся. Зачем тебе это? Может, тебе только кажется» — эти простые слова, выражающие честное сомнение или смирение, действуют успокаивающе, они более эффективны, чем замысловатые фразы тирании, которые выстраивают взрослые, чтобы подчинить себе детей.

Не стыдно послушаться сверстника, но позволить переубедить себя взрослому, а тем более выбить из колеи — значит дать себя обмануть, признаться в собственной слабости. К сожалению, дети правы, не доверяя нам.

Но как, повторюсь, защитить мышление от ненасытных амбиций, здравые суждения — от громких аргументов, как научить отличать чистые помыслы от «видимости и карьеры», как уберечь моральные принципы от насмешек, а юношеские идеалы — от многоопытной предательской демагогии?

Делая шаг вперед, ребенок вступает во взрослую, а не в половую жизнь, он созревает вообще, а не только в сексуальном плане.

Если вы понимаете, что ни одну проблему не сможете решить без их участия, если расскажете им все, о чем здесь прочитали, а после этого услышите:

— Ну, пассивный, пойдем домой.

— Не будь таким активным, по лбу получишь.

— Эй, догматическая среда, отдай мою шапку…

Не думайте, что они насмехаются, не говорите: «Оно того не стоило…»

112. Мечты.

Игра в Робинзона превратилась в мечты о путешествиях, игра в разбойников — в мечты о приключениях.

Снова скудность жизни, поэтому мечта — бегство от нее. Бедность материала для фантазий облекает его в поэтическую форму. В мечтах концентрируются чувства, которые не находят иного выхода. Мечты — программа жизни. Если бы мы умели их читать, то знали бы, что они сбываются.

Если парень из простонародья мечтал стать врачом, а стал санитаром, он выполнил свою жизненную программу. Если кто-то мечтал о богатстве, а умер на соломенном тюфяке, это не значит, что его мечты разбились: он мечтал не о плодотворном труде, а о расточительстве, мечтал пить шампанское, а довольствовался водкой, мечтал о ресторанах, а кутил в кабаках, хотел швыряться золотом, а обходился медяками. Другой мечтал стать священником, а стал учителем, нет, только домоправителем, но стал священником как наставник и смотритель.

Она мечтала стать грозной королевой и разве не стала ею, выйдя замуж за мелкого чиновника и командуя мужем и детьми? Мечтала стать доброй королевой и теперь царствует в народной школе. Мечтала стать прославленной королевой и получила известность как отличная швея или бухгалтер.

Что толкает молодежь к творческой богеме? Одних — свобода, других — экзотика, третьих — импульсивность, амбиции, карьера, и только один из всего круга действительно любит искусство, он и есть настоящий художник, который не продает искусство, и он умирает в нищете и забвении, хотя мечтал о победе, а не о почестях и богатстве. Прочитайте «Творчество» Эмиля Золя: жизнь более логична, чем кажется.

Она мечтала о монастыре и попала в публичный дом в качестве сестры милосердия, которая в свободное время ухаживает за больными женщинами, поддерживает их в горе и страдании. Другая хотела развлекаться и вот прекрасно проводит время в приюте для больных раком, где умирающий улыбается, слушая ее болтовню и следя угасающим взглядом за ее приятным лицом…

Нищета.

Ученый размышляет о ней, исследует, строит планы, разрабатывает теории и гипотезы; юноша мечтает построить больницы для бедных и раздавать милостыню…

В детских мечтах Эрос присутствует до тех пор, пока не появляется Венера. Односторонняя формула, будто любовь — это эгоизм вида, губительна. Дети любят друзей и подруг, стариков, людей, которых никогда не видели, даже несуществующих. И даже когда пробуждается желание, они еще долго любят идеал, а не тело.

Потребность бороться, молчать, действовать, работать, жертвовать собой, обладать, использовать, исследовать, амбиции, пассивное подражание — все это отражается в мечтах независимо от формы.

Жизнь воплощает мечты, создавая из сотни детских грез одну статую реальности.

113. Первая стадия периода созревания: я знаю, но еще не чувствую; чувствую, но не верю; сурово осуждаю природу за то, что она делает с другими, страдаю, поскольку и меня это ждет, и я не уверен, смогу ли избежать. Но я не виноват, ведь, презирая других, я боюсь за себя.

Вторая стадия: во сне, в полусне, в мечтах, в увлеченности игрой, несмотря на сопротивление, отвращение и запреты, все чаще возникает чувство, которое к болезненному конфликту с миром прибавляет тяжесть конфликта с самим собой. Отталкиваемая мысль упорно возвращается — как предвестник болезни, как первая дрожь лихорадки. Существует инкубационный период сексуальных чувств, которые поначалу удивляют и пугают, а потом вызывают тревогу и отчаяние.

Эпидемия секретов, с хихиканьем шепотом передаваемых друг другу, сходит на нет, пикантные подробности теряют очарование. Ребенок вступает в период доверительных отношений, дружба становится глубже — прекрасная дружба заблудившихся в лабиринтах жизни овец, которые клянутся поддерживать друг друга в тяжелой ситуации и никогда не разлучаться.

Ребенок, сам несчастный, теперь уже не с заученными формулами и мрачным тревожным удивлением, но с горячим сочувствием воспринимает чужую нужду, страдание, увечье. Слишком занятый собой, он не может щедро одаривать других вниманием, но найдет минутку и слезу для обманутой девушки, избитого ребенка, закованного в кандалы каторжника.

Любой новый лозунг, идея, сильная банальная фраза находят в нем внимательного слушателя и горячего сторонника. Он не читает, а жадно проглатывает книги и молится о чуде! Детский сказочный Бог, позже — виновник и источник всех несчастий и пороков, тот, кто может, но не хочет, теперь предстает как великая тайна, Бог — прощение, Бог — разум, возвышающийся над слабой человеческой мыслью. Бог — тихая пристань в час бури.

Раньше: «Если взрослые заставляют молиться, наверное, молитва — тоже ложь; если они осуждают моего друга, значит, именно он покажет мне дорогу», — ведь взрослым нельзя доверять. Теперь все иначе: враждебность уступает место состраданию. Слова «свинство» уже недостаточно: здесь кроется нечто бесконечно более сложное. Но что? Книга рассеивает сомнения лишь на мгновение, сверстник тоже слаб и беспомощен. Наступает момент, когда взрослые могут вновь обрести потерянного ребенка: он ждет ответов, готов выслушать.

О чем ему рассказать? Только не о пестиках и тычинках, не о том, как размножаются гиппопотамы, и не о вреде онанизма. Ребенок чувствует, что речь идет о чем-то более важном, чем чистые руки и простыни, что на карту поставлен его духовный облик, вся полнота его ответственности в жизни.

Ах, вот бы снова стать невинным ребенком, который слепо верит, не раздумывая.

Ах, скорее бы стать наконец взрослым, пройти этот «переходный» возраст и быть как они, как все.

Монастырская тишина, благочестивые размышления.

Нет, слава, подвиги.

Путешествия, новые образы и впечатления. Танцы, вечеринки, море, горы.

Нет, лучше смерть: зачем жить и мучиться?

Воспитатель, в зависимости от того, что он подготовил за предыдущие годы, внимательно наблюдая за ребенком, может подсказать ему, как познать себя, как преодолеть трудности, какие усилия надо приложить, как найти свой путь в жизни.

114. Бесшабашное веселье, смех без причины, беззаботность юности.

Да, радость оттого, что мы вместе; триумф победы, увиденной во сне; взрыв наивной веры в то, что, вопреки действительности, мы сдвинем Землю с орбиты.

Нас так много, столько молодых лиц, сжатых кулаков, здоровых клыков, мы не сдадимся.

Бокал вина или кружка пива развеивают остатки сомнений.

Смерть старому миру, за новую жизнь, ура!

Они не замечают одного из них, того, кто, слегка прищурив глаза, насмешливо говорит: «Дураки»; не видят второго, который с грустными глазами произносит: «Убогие»; не обращают внимания на третьего, жаждущего воспользоваться моментом и проявить инициативу, дать какую-то клятву, чтобы благородный порыв не утонул в оргии, не рассеялся в бессодержательных лозунгах…

Мы часто принимаем коллективное веселье за переизбыток энергии, тогда как это всего лишь проявление раздражающей усталости, которая, освобождаясь от оков, выплескивается в пьянящем возбуждении.

Вспомните, как веселится ребенок в поезде: не зная, куда и сколько ему ехать, он вроде доволен впечатлениями, но капризничает от их переизбытка и утомительного ожидания того, что ждет его впереди, и радостный смех заканчивается горькими слезами.

Объясните, почему присутствие взрослых «портит игру», смущает, привносит элемент принуждения…

Торжество, помпезность, серьезные лица — взрослые так умело демонстрируют, что тронуты, соответствуют моменту. А эти двое смотрят друг другу в глаза и задыхаются от смеха, изо всех сил пытаясь сдержаться, не могут противостоять непреодолимому желанию толкнуть локтем, шепнуть едкое замечание, рискуя спровоцировать скандал.

— Только помни: не смеяться. Просто не смотри на меня. И не смеши.

После торжества:

— У нее был такой красный нос. А у него галстук съехал в сторону. Эти двое чуть не растаяли. Покажи, у тебя хорошо получается.

И бесконечные рассказы о том, как это было смешно…

Еще одно:

— Они думают, будто мне весело. Ну и пусть думают. Еще одно доказательство, что они нас не понимают…

Жажда деятельности. Когда требуется что-то сделать, приложить усилия, чтобы достичь четко поставленной цели, когда нужна ловкость рук и изобретательность ума, молодежь в своей стихии — здесь можно увидеть и здоровое веселье, и радостное возбуждение.

Планировать, решать, бороться, достигать, смеяться над неудачными попытками и радоваться преодолению трудностей.

115. Благородство юности.

Если вы считаете, что высунуться из окна пятого этажа — это смелость; отдать хромому нищему старику золотые часы, которые мама оставила на столе, — доброта, а бросить в брата нож и выбить ему глаз — преступление, то юность, не имеющая представления о тяжелом труде ради заработка на протяжении половины жизни, о социальной иерархии и законах общественной жизни, действительно благородна.

Неопытные думают, что можно проявлять доброту или враждебность, уважение или презрение в зависимости от испытываемых чувств.

Неопытные полагают, будто можно добровольно завязывать и разрывать отношения, подчиняться принятым нормам или пренебрегать ими, следовать правилам поведения или нарушать их.

— А мне плевать, пусть говорят что хотят, не хочу — и все!

Едва они перевели дух, частично освободившись от власти родителей, а тут новые путы!

Потому что богатый или высокопоставленный человек или еще кто-нибудь может что-то подумать или сказать?

Кто учит молодежь, какие компромиссы — жизненная необходимость, а каких можно избежать и какой ценой, какие причиняют боль, но сохраняют репутацию, а какие недопустимы ни в коем случае? Кто показывает, в каких пределах лицемерие — это рамки приличия (не плевать на пол, не вытирать скатертью нос), а не преступление?

Мы говорили ребенку: «Они будут смеяться».

Теперь нужно добавить: «И уморят голодом».

Вы скажете: юношеский идеализм. Иллюзия, что всегда можно всех убедить и все исправить.

И что вы делаете с этим благородством? Полностью истребляете его в собственных детях и со сладострастием рассуждаете об идеализме, жизнерадостности и веселье абстрактной молодежи, как раньше — о невинности, очаровании и любви малышей. И создается иллюзия, будто идеализм — это такая же болезнь, как свинка или ветрянка, такая же приятная обязанность, как посещение картинной галереи в медовый месяц.

И я был фарисом [25]. Видел Рубенса.

Благородство — это не утренний туман, а лучи солнца. Если мы сами пока не можем его проявить, давайте хотя бы воспитывать честных людей.

116. Счастлив тот автор, который, заканчивая свой труд, уверен: он высказал все, что знал, прочитал и проанализировал по установленным образцам. Отдавая книгу в печать, он испытывает приятное чувство удовлетворения оттого, что произвел на свет детище, готовое к самостоятельной жизни. Но бывает и по-другому: автор не принимает в расчет читателя, который требует усредненных данных, готовых рецептов и рекомендаций по их применению. Здесь творческий процесс подразумевает необходимость прислушиваться к собственным неопределенным, смутным, внезапно возникающим мыслям. Здесь завершение работы — хладнокровное подведение черты, болезненное пробуждение. Каждая глава смотрит с укором из-за того, что ее бросили на полпути. Последняя мысль книги не является обобщающей и вызывает удивление: и это все?

Надо что-то добавить? Но это значило бы начать все сначала, отбросить то, что я знаю, столкнуться с новыми проблемами, о которых я едва догадываюсь, написать новую книгу, тоже незаконченную.

Ребенок привносит в жизнь матери чудесную песнь молчания. От количества часов, которые она с ним проводит, когда он ничего не требует, а просто живет, от мыслей, которыми она старательно его окутывает, зависят содержание, программа, сила, творческий потенциал этой песни. Мать в молчаливом созерцании ребенка зреет для вдохновения, которого требует воспитание.

Вдохновения не из книги, а из себя. И тогда ценность любой книги станет невелика, а моя выполнит свою задачу, если убедит тебя в этом.

Будь бдительна в мудром созерцании…

Примечания