Оглавление

Глава 1. Ура! Каникулы!

«Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Единый, могучий Советский Союз!»

Солнечный зайчик нагло и бесцеремонно прокрался сквозь распахнутое окно, проскакал по стене с выцветшими обоями в розочку, пока не устроился на моей щеке. Он щекотал её тёплыми лапками, настойчиво вытаскивая меня из пухового плена.

Я открыла один глаз. С потолка на меня смотрел толстый комар. Звуки гимна бодро звучали из радио-приемника. «Что, опять вставать? В школу…»

И тут меня накрыло волной, стремительной и бурлящей, как во время ледохода: «КАНИКУЛЫ! Ура! Ка-ни-ку-лы!»

Не нужно вскакивать по будильнику, хватать портфель и бежать в школу. Сегодня 1 июня. Первый день самой длинной, самой сладкой, еще совершенно нетронутой поры — лета.

Из кухни доносилось уютное бряканье чугунков — баба Надя управлялась у печки. Пахло печеными оладушками и распаренным комбикормом. А сквозь открытое окно и кружевные занавески врывался ветерок, несущий с собой горьковатый аромат отцветающей сирени и пыльную теплынь проснувшейся улицы.

Я, не вылезая из-под одеяла, с наслаждением потянулась всем телом. Что-то щемяще-радостное, пело у меня внутри. Гимн звал! И это были не только слова про нашу страну, а про меня, про мой огромный мир лета и счастья!

Я с трудом выкарабкалась из перины, которая за ночь сбилась в теплую, непослушную гору. На стуле возле кровати аккуратно висело выстиранное и выглаженное платьице. Летнее, ситцевое с мелкими ромашками.

Умываться я выскочила на улицу. Рукомойник, прилаженный дедом к углу дома, сегодня был особенно блестящим. Вода из ведра была ледяной, обжигающе свежей. Я умылась, громко звеня язычком рукомойника, и потом фыркнула и подняла голову, ловя на мокрой коже лучи настоящего летнего утра.

На крыльце, щурясь на солнце, сидел дед Михаил. Из уголка его рта торчала тонкая, аккуратная самокрутка, и дымок струился в неподвижном воздухе.

— Проснулась, комиссарша? — прищурился он.

— Доброе утро, деда! — я тряхнула мокрой головой, брызги полетели во все стороны.

— Осторожнее, не залей! Садись-ка лучше. Вишь, благодать-то какая. Лето по расписанию прибыло. Точно по графику.

Я присела рядом с дедом, на еще прохладные крашеные доски. Полкрыльца уже было теплым, вторая половина хранила ночную свежесть. Совсем скоро здесь будет не усидеть — доски накалятся, как сковородка. А сейчас — самое то.

Из-под крыльца плавно выплыла Муська, потянулась, выгнув спину мостиком, и принялась тереться о мою ногу.

— Вишь, в дом не просится, — заметил дед. — Видать, ночью мышей ловила, сытая. Умница. Зимой-то сразу на печку запрыгнуть норовит.

Я гладила кошку, а сама смотрела на улицу. Тишина была звонкой, наполненной жужжанием первых шмелей, далекими петушиными перекличками. Я была счастлива. Просто так. От того что солнце, от того что у Муськи довольная морда, и что в бору, наверное, уже краснеет первая земляника.

На деревянные перила присела божья коровка. Я осторожно сняла её с деревяшки, и она поползла по моей ладошке. Я загадала — если божья коровка сейчас взлетит, значит случится что-то очень хорошее. Мысленно я прочитала заветные слова:

Божья коровка,

Полети на небко.

Там твои детки

Кушают конфетки.

Всем по одной,

а тебе ни одной.

И только я произнесла мысленно последнее слово, как божья коровка раскрыла жесткие створки, из-под них показались прозрачные тонкие крылья. Коровка встряхнулась и взлетела.

Я проводила её взглядом, желая хорошего дня. Дедушка посмотрел на меня с улыбкой.

— Пойдем, что ли, завтракать, — он потушил о подметку свою цигарку. — А то баба Надя начнет ворчать, что все остыло.

На кухне за столом, заставленным тарелками, кружками с парным молоком и стопкой румяных оладушков со сметаной, царила своя атмосфера. Баба Надя продолжала хлопотать у печки, дед под нос бубнил, что пора полоть картошку. Я слушала этот мирный гул, и счастье внутри меня распирало еще сильнее. Я была центром этого маленького, идеального мира.

С улицы донеслось знакомое бряканье калитки. Я встрепенулась — это был сигнал, пришли мои подружки.

— Бабуля, спасибо, я побежала! — я сорвалась с табурета, отправляя в рот последний, недожеванный оладушек.

— Куда так, стрекоза?

— Меня девчонки ждут! Каникулы же!

Я уже была в сенях, натягивая сандалики. Баба Надя стояла над душой.

— Осторожно там! Знаю я вас, опять по свалкам шариться пойдёте!

— Не-а, мы просто погуляем! — крикнула я уже из-за калитки, захлопнув ее с таким звоном, что проснулась бы вся улица, если бы она еще спала.

За оградой на лавочке меня уже ждали. Три фигурки, три самых родных подруги, мои одноклассницы. А еще я с ними в детский сад ходила, так что почти сестры. Каждая из нас была со своим характером, но мы не представляли жизнь друг без друга.

Наташка — самая красивая среди нас. Каштановые кудри, ямочки на щеках, кукольные губки. Она выглядела, как принцесса, даже в старом ситцевом платьице. Рядом — Ритка, маленькая, беленькая, как пушок одуванчика. «У нас в роду немцы», — говорила она, и мы ей верили, потому что Ритка была самой умной. И Оксанка — высокая, крепкая, с взглядом, от которого мальчишки постарше предпочитали отводить глаза. С нами Оксана была тихой овечкой, но я-то знала — эта овечка может своими упрямыми рогами так дать обидчикам, что мало не покажется.

Это была моя банда!

— Ну что, — с ходу закричала я, подбегая к девчонкам. — Идем купаться?

На лицах подруг расцвели улыбки. Идея была соблазнительная, но сквозь азарт читалось сомнение.

Ритка сморщила носик:

— А может, не надо? Рано еще. Мама говорила, вода еще не прогрелась, простудимся. И пацаны сказали, что на Сельповском озере воронки есть, с ледяной водой. Попадешь — ноги сведёт, и утонешь.

Я фыркнула:

— Рита, ты как всегда всего боишься. Страшилки это всё. Они сами купаются, а нам про воронки страшные рассказывают, чтоб не лезли. Не хочешь — не купайся. Постоишь на шухере.

В глазах Наташки и Оксанки уже горел азарт. Вызов был принят.

— Пошли! — хором сказали они. И наша четверка, сбившись в кучку, двинулась по суерской улице по направлению к озеру, оставляя за собой облако пыли и счастливый смех.

Мы шли купаться первый раз за это лето! Ведь оно начиналось прямо сейчас.

***

Купальный сезон мы могли открыть уже в середине мая. Как только солнце начинало хоть немного припекать, выгоняя из земли первую робкую травку, мы бежали на «пески». Так называли большие, размытые дождями и временем котлованы на окраине Суерки, где для стройки люди годами добывали песок. Эти ямы были нашим весенним морем. Каждую весну в них, как в огромные чаши, скапливалась талая вода. На песках купаться было здорово: песчаное дно, золотистое и мягкое, не давало мути подняться, и вода стояла кристально чистая, прозрачная, будто хрустальные рюмочки в буфете бабушки. А под майским солнцем она прогревалась удивительно быстро, к вечеру становясь как парное молоко. Днем здесь плескалась малышня, а по вечерам собиралась молодежь — смех, плеск, отчаянные прыжки в воду с обрывистого берега.

Именно на песках я научилась плавать. Мне было тогда лет шесть. Я до дрожи хотела научиться. Все умеют, а я чего?! Мои подруги, уже уверенно державшиеся на воде, взялись меня учить. Они поддерживали меня под живот, и мне казалось, что я плыву, чувствую опору их ладоней, вижу, как берег медленно уплывает назад. Но стоило им, обманным путем, убрать руки — я сразу, как топорик, уходила под воду, захлебываясь и пуская пузыри. У меня ничего не получалось.

И тогда я придумала свой, тихий и упрямый способ. На самом мелководье, где вода доходила всего до колена, я ложилась на воду, вытягивалась, а руками, как маленький рак, перебирала по дну. Ноги при этом послушно держались на плаву. Я ползала так вдоль берега, изучая подводный мир — затоптанные камешки, блестящие ракушки. И в какой-то момент, набравшись смелости, я поднимала руки со дна и отчаянно плюхала ими по-собачьи. Получалось! Я продвигалась вперед! Как только чувствовала, что тону и вода начинает заливать нос, снова упиралась ладонями в твердое, надежное дно. Так, за несколько дней терпеливого бултыхания, я поняла главный принцип — воду надо отгребать от себя, отталкиваться от нее. И тогда она тебя держит. Это было великое открытие! А дальше уже само получилось — главное побольше воздуха в лёгкие набрать.

На песках нынче мы уже купались. Но пески были лягушатником для мелкоты. Настоящее купание может быть только на речке или озере. Вода в Тоболе в начале июня, даже если на улице стоит жара, была ледяной, пронизывающей до костей. И пока мы опасались идти на Тобол. Но разве это могло остановить нас? Лето пришло, и пора купаться — значит на озеро!

Мы стояли на берегу Сельповского озера, в нерешительности. Озеро было круглым, как блюдце, вода перед нами плескалась темно-зеленая, ленивая. Рядом с нашим привычным местом для купания был сколочен мостик-плотик — несколько толстых, почерневших от воды досок, прибитых к сваям. Взрослые приходили сюда набирать воду для скотины и полоскать белье. Для нас же это был и причал, и вышка, и спасательный плот.

— Ну что, трусихи, слабо бомбочкой? — фыркнула Наташка, самая бойкая из нас.

— Да мы не трусы! — обиженно прошептала я, но ступни мои не хотели отрываться от нагретой земли.

Мы переглянулись. Держа друг за друга за руки и скрипя зубами от перепада температуры, мы зашли в воду. Ледяная вода охватила лодыжки, поползла выше, к коленям, заставив тело сжаться в комок, по коже побежали мурашки. Мы не визжали — визгом мы бы выдали себя моментально, и тогда нас не только выгонят с озера, но и мамам расскажут, а это грозило домашним арестом на все лето. Мы лишь тихо постанывали, закусывая губы, и упрямо шли дальше, пока вода не достигла груди. Тогда мы дружно ухватились за скользкий край плотика. Дерево под пальцами было теплое от солнца сверху и ледяное снизу, у воды.

Я чувствовала, как тело немеет, но внутри разгорался азарт. Мы сделали это! Мы купаемся в озере в начале июня! Я расхрабрилась первой. Оттолкнувшись одной ногой от илистого дна, я отплыла от берега чуть дальше других. Здесь было глубже, вода доходила до подбородка. Я гордо оглянулась на подруг. Ритка, самая осторожная, так и осталась стоять на плотике, присев на корточки и наблюдая за нами с высоты.

И тут я внезапно почувствовала, как вокруг моей левой ноги, чуть выше щиколотки, обвилось что-то скользкое и противное. Это было похоже на холодную, живую руку. В мозгу вспыхнула паника. Вода вокруг ног кишела длинными, маслянисто-зелеными водорослями и тиной, которые колыхались в глубине, но в тот миг мне показалось, что это щупальца водяного монстра, про которого рассказывали в страшных сказках. Он схватил меня и теперь тащит на дно!

Я замерла на секунду, от ужаса потеряв дар речи. Потом инстинкт сработал. Я дико забилась, начала брыкаться, пытаясь высвободить ногу из холодных пут. Вода вокруг меня превратилась в пену. В этой панике я не заметила самого главного — я больше не держалась за плотик. Опоры не стало.

Я качнулась, пытаясь найти ногами дно, но его не было. Только холодная, бездонная зелень. Я сделала неловкий гребок, как тогда на мелководье, но здесь не было дна, от которого можно оттолкнуться. Вода накрыла меня с головой.

И тут случилось странное. Паника вдруг схлынула, уступив место тихому, почти научному интересу. Я открыла глаза под водой. Она была не такая прозрачная, как на песках, желтоватая. Сквозь ее толщу, как сквозь потрескавшееся старинное стекло, я видела солнце — расплывчатый желтый круг на небе. Видела темный силуэт Ритки на плотике. Она сидела неподвижно, даже не подозревая, что происходит у нее прямо под ногами.

Мне уже не было страшно, просто было интересно наблюдать. Я видела свои волосы — они расплывались вокруг моей головы темным медным облаком. Было тихо. Глухо. И очень спокойно. Я будто растворилась в этой желтой воде, стала ее частью.

Вдруг это странное спокойствие прервали. Меня дёрнули за волосы и потащили вверх, к свету. Я еще успела подумать сквозь водяную муть: «Как странно, дергают за волосы, а мне не больно». Но когда моя голова вынырнула на поверхность, я почувствовала обжигающую боль в макушке. На поверхности-то я оказалась тяжелее, не то, что в воде.

— Дыши! Олька, дыши! — услышала я надрывный, тонкий голосок.

Из воды меня вытянула Ритка. Ее бледное, перекошенное от усилия лицо склонилось надо мной. Она, вся в мокрой одежде, тянула меня вверх, крепко вцепившись одной рукой в сваю плотика, а другой — в мой волосяной «хвост». В ее тщедушном, худеньком тельце было столько отчаянной силы, что она буквально выдернула меня из объятий воды, как морковку из грядки.

К нам уже подплыли Наташка и Оксанка, испуганные, с глазами по пять копеек.

— Хватай ее!

— Подсаживай!

Они ухватили меня под мышки, подталкивая к плотику. Я, словно огромная, неповоротливая рыба, барахталась, хватая ртом воздух. Руки подруг были твердыми и надежными. Они втащили меня на серые, шершавые доски. Я обмякла, как тряпичная кукла, и просто лежала на животе, отчаянно ловя воздух и отплевываясь от воды. Только сейчас, ощутив под собой твердую, неподвижную поверхность, я поняла, что сейчас произошло. Я чуть не утонула! А эта спокойная желтая вода могла стать последним, что я увижу в жизни. От этой мысли внутри все похолодело.

Я подняла голову и посмотрела на подруг. Они стояли вокруг меня мокрые, с волосами, прилипшими к щекам, и смотрели на меня. А потом Наташка засмеялась. Сначала тихо, как будто подавилась. Потом громче. Оксанка присоединилась, закатив глаза к небу. И наконец, все трое разразились безудержным смехом.

Я смотрела на них вытаращенными, еще полными ужаса глазами.

— Че… чего ржёте? — огрызнулась я.

Наташка, захлебываясь от хохота, указала на меня пальцем.

— Ой, Олька… ты б себя видела! Вся в тине… зеленая… и рот открываешь, как рыба на берегу! Глаза, как блюдца! Русалка облезлая!

Оксанка, всхлипывая, добавила:

— А как ты ногами болтала… буль-буль-буль…

Я представила эту картину со стороны: — перепачканную тиной, с развевающимися водорослями на плечах, с глупым выражением лица. И что-то разжалось внутри. От того, что миновала беда, от того, что девчонки смеялись не злорадно, а с облегчением.

И тогда я сама начала смеяться. Сначала тихо, потом все громче, пока не закатилась в настоящем хохоте. Я смеялась до слез, до боли в животе, катаясь по шершавым доскам плотика и хватая ртом воздух, уже не от страха, а от веселья.

Когда наш смех пошел на убыль, и мы просто сидели, всхлипывая и утирая мокрые лица, Ритка сказала своим тихим, назидательным тоном:

— Правильно моя мама говорит. Ты, Олька, своей смертью не помрешь. Вечно с тобой что-то случается.

Я посмотрела на нее, на ее серьезные глаза. Потом оглядела подруг — Наташку, которая щурилась на солнце, Оксанку, выжимавшую воду из косы. На воду, которая снова была спокойной и мирной, унося вдаль мои несостоявшиеся страхи. И на свое отражение в темной воде у плотика — растрепанное, в тине, но живое.

«Может, и права твоя мама», — подумала я, но вслух не сказала. Просто сгребла в охапку мокрую одежду и полезла с плотика на берег. Солнце припекало спину. Лето было начиналось. А купальный сезон, несмотря ни на что, был открыт.

Глава 2. Наказание и награда

«Ябеда-корябеда, солёный огурец! Сахаром посыпана, никто тебя не ест!»

Как же я злилась на Светку, на свою противную сестру-малявку!

Если вчерашний день был похож на яркую, шуршащую конфетную обертку — солнечный, брызжущий смехом и ледяной озерной водой, то сегодняшний оказался серой, смятой бумажкой.

Я всё-таки получила от мамы наказание. Самое несправедливое, какое только можно придумать в разгар лета. Не сиди дома, не читай книгу, не гоняй с мальчишками в «войнушку» — а иди… полоть грядки. Унизительно, скучно и жарко.

Виновница всего этого безобразия сидела напротив меня за завтраком и с самым невинным, ангельским видом лопала манную кашу, оставляя на краю тарелки нелюбимые комочки. Моя родная, на два года младшая, сестра Светка. Прирожденная ябеда и, вообще, козявка.

Именно она, увидев вчера нашу мокрую, довольную и слегка позеленевшую от тины банду, возвращающуюся с озера, с притворным ужасом в глазах побежала сдавать нас с потрохами маме. Мол, Оля купалась на Сельповском озере, а там воронки, глубоко. А еще она чуть не утонула, я сама видела!

Я пыталась оправдаться, лепетала, что ничего страшного не было, и что Ритка меня за волосы вытащила, но мои слова прозвучали как полное признание вины. Папа только тяжело вздохнул, глядя куда-то в окно, а мама вынесла безжалостный вердикт:

— Раз не слушаешься меня, будешь не на озере с подружками, а на грядках прохлаждаться. Бабе Наде помогать. Хватит бездельничать, школа закончилась, отдохнули и хватит. И Света с тобой

Светка тут же всплеснула руками, изобразив на лице крайнее недоумение: «Я-то при чем?! Я же не купалась!» Но мамин приговор, как указ президиума Верховного Совета, обсуждению и апелляции не подлежал.

Так мы и брели сейчас по пыльной, раскаленной деревенской улице, как два ссыльных каторжника. Я — впереди, с гордым и глубоко оскорбленным видом, волоча ноги и пиная песок. Светка — сзади, на почтительной дистанции, шмыгая носом и бормоча себе под нос что-то бесконечно укоризненное про «Олькины дурости» и «несправедливость».

Бабушкин дом, обычно такой приветливый, сегодня встретил нас молчаливым, но понятным сочувствием. Из открытой настежь форточки несло неповторимым, родным ароматом — печеной картошки в мундире и свежего, с хрустящей корочкой, хлеба. Бабушка как раз вынимала из недр русской печи чугунки. Деда Михаила мы застали на крыльце, он щурился на слепящее солнце и с привычной, почти ритуальной тщательностью набивал свою вечную самокрутку с махоркой.

— А, внучки прибыли на исправительные работы! — поприветствовал он нас, и в его голосе сквозила едва уловимая усмешка. — Проходите, не задерживайтесь, бригадир вас уже заждался.

Баба Надя вышла на крыльцо следом, вытирая о фартук сильные, исчерченные мелкими морщинками и царапинами руки. Она была моим главным Учителем в жизни, и не только потому, что когда-то учила меня буквам и цифрам. Она учила меня всему на свете: как прясть на старинной прялке шерсть, как вязать носки и стричь из старых, тряпок «ремки» для лоскутных ковриков. Ее руки, всегда в движении, не знали праздности. Даже сейчас, глядя на нас строго, по-учительски испытующе, она не могла скрыть доброй, теплой улыбки, прятавшейся в лучистых морщинках у глаз.

— Ну что, русалки, поплавали вчера всласть? — спросила она, и в ее голосе не было ни капли укора, только легкая, понимающая ирония. — Отдохнули, теперь займемся земледелием. Оля, ты старшая, будешь полоть морковку. Она только взошла, смотри в оба, не выдерни с сорняками. Света — у тебя лук, его проще. И давайте, девочки, без фокусов. Я каждый корешок, каждую грядочку проверю после вас.

Мы получили по старой, эмалированной, местами облупившейся мисочке для сорняков и были отправлены на полигон. Бабушкин огород был для меня целой вселенной. Он утопал в цветах: весной тяжелые, пышные пионы, похожие на розовые фарфоровые блюдца; осенью стройные, гордые свечки малиновых и желтых гладиолусов; пестрые, кудрявые астры. А сам огород был ее опытной, экспериментальной станцией. Здесь росли гигантские, в папину ладонь, мясистые помидоры «Бычье сердце» без всякой теплицы, от которых соседи сходили с ума от зависти. И, конечно, наша, детская, суверенная зона — целая плантация душистой клубники и длинные-предлинные грядки сладкого гороха.

Но в тот день эти прекрасные огородные владения бабушки казались мне сибирской каторгой. Я уселась на корточки перед бесконечной грядкой моркови. Солнце нещадно припекало спину сквозь ситцевую рубашку, комары звенели над ухом назойливым, сводящим с ума хором, а противные, живучие травинки лебеды и пырея лезли и лезли из рыхлой земли, будто дразня. Я с остервенением выдирала их, представляя, что это волосы злой колдуньи, которая превратила меня в садового раба, или, что это щупальца вчерашнего водяного монстра, перебравшегося на сушу.

Рядом, на соседней грядке пыхтела Светка. Она работала медленно, брезгливо морщась и тщательно отряхивая пальцы от каждой прилипшей песчинки.

— Из-за тебя одной теперь обе страдаем, — шипела я, с силой выдергивая очередной пырей с белым, сочным корнем. — Ябеда корябеда. Предатель.

— А ты не нарушай! — парировала Светка, аккуратно поддевая тоненький росточек сурепки. — Мама же строго-настрого сказала, нельзя купаться до июля, вода холодная и опасно!

— А ты не ябедничай! Предательница и подлиза! — не унималась я, чувствуя, как гнев придает сил моим рукам. — Вот вырасту, выйду замуж за летчика-испытателя, он меня на своем самолете в город увезет, в большую квартиру, а ты тут одна в деревне останешься, с грядками!

— Фу-ты, ну-ты, палки гнуты! — фыркнула Светка, задирая нос. — А мой муж будет директором самого большого магазина! И я буду каждый день есть шоколадные конфеты прямо целыми коробками! И тебе не дам!

Мы замолчали, погруженные на время в сладкие, спасительные мечты о конфетном, безнадзорном и справедливом будущем. Работа, как ни странно, от этих грез пошла быстрее и даже стала чуть менее ненавистной. Моя морковка постепенно очищалась от сорняков, и ровные метелки стали выглядеть опрятно, почти гордо. Я даже начала получать какое-то странное удовлетворение, глядя на заполненную до краев сорной травой мисочку — вот он, наглядный результат, побежденные враги.

Чтобы окончательно не сойти с ума от однообразия, я стала разглядывать бабушкин дом, виднеющийся из-за яблонь. Он был для меня не просто домом, а волшебной многослойной книгой, в которой можно было читать целые истории, разглядывая каждую щелочку и каждую вещь.

С крыльца нужно пройти в дом в сени — прохладные, полутемные. Тут, на самодельных колышках, хранилась рабочая обувь — грубые сапоги деда, бабушкины боты, наши сандалии. Слева от сеней вход в застекленную со всех сторон веранду. Летом там на раскладушках ночевали гости, которых у бабушки всегда было видимо-невидимо.

Из сеней попадаешь прямиком на кухню, где царицей и кормилицей стояла большая русская печь с лежанкой. В ее темном, таинственном нутре постоянно что-то варилось, томилось, пеклось. На кухне всегда царил рабоче-деловой беспорядок: у стен стояли ведра с принесенной водой, чугунки с распаренным для кур и поросят кормом. Рядом с печкой, как солдаты, стояли три ухвата разного размера и длинная, узкая деревянная лопата для посадки и выемки хлеба. Напротив печки гордо расположился буфет. В нем царил четкий порядок: сверху за стеклянными дверцами стояли тонкие тарелки с золотой каемочкой, хрустальные рюмки, вазочки. Снизу за деревянными створками хранились мешочки с крупой, мукой, банки с вареньем.

Моя любимая комната была «зал». Здесь продолжался массив печи, и на ее широкой, теплой лежанке мы со Светкой частенько спали зимой, зарывшись в грубоватые байковые одеяла. А над печкой, под самым потолком, тянулись полати. На них, в полотняных мешочках бабушка хранила парёнки из моркови и свеклы, сушеные грибы, душистые ягоды и травы для чая. Там же, в ожидании своей очереди, лежали овечья шерсть, клубки ниток и всякая рукодельная всячина.

Я задумалась, и не заметила, как к нам подошла баба Надя.

— Олюшка, Светуля, идите, передохните, умаялись, поди? — раздался над нами спокойный голос бабушки.

Мы с облегчением отставили мисочки. Ноги затекли, в пятках щипались кусучие червячки от долгого сидения на корточках. Бабушка подозвала нас к краю клубничной грядки, где алели, подставляя бока солнцу, первые спелые ягоды.

— Вот, заработали свою первую летнюю ягоду, — сказала она, и в голосе ее зазвучала настоящая, неподдельная гордость. — Собирайте по горсточке, только аккуратнее, не помните.

Мы сидели прямо на теплой, прогретой дорожке между грядок, и закидывали в рот теплую, душистую, тающую во рту клубнику. Светка даже перестала хмуриться и бурчать.

А бабушка тем временем накрыла стол на веранде — на тарелке дымились стопкой блинчики, пахло молоком и клубничным вареньем.

— Идите, мои труженицы, обедать! — скомандовала она ласково.

Мы ели так, словно нас не кормили сто лет. Блинчики, тонкие, почти прозрачные, таяли во рту. Даже Светка, обычно привереда в еде, уплетала за обе щеки, обмакивая блины в варенье.

— Бабуль, а мы хорошо справились? — спросила я, ожидая похвалы.

— Для первого раза — сойдет, — внешне строго сказала бабушка, но глаза ее, ясные и светлые, открыто смеялись. — После обеда — свободны. Идите, играйте. Только смотри, Олька, чтобы я тебя сегодня на озере или в котловане не видела!

Я встрепенулась, и серый, бумажный день вдруг снова стал цветным, полным надежд! До вечера еще целая вечность! Сколько всего успеть можно!

— Ура-а-а! — выдохнула я, и это было счастье.

— И я с вами! — тут же запищала Светка, делая свое самое жалобное, «обиженное» лицо.

Я посмотрела на ее физиономию, вымазанную в варенье. Чувство обиды переполнило меня.

— Нет уж, ябеда, — резко заявила я, отодвигая тарелку. — Ты сдала нас — иди к своим грядкам, доделывай. Труд, как известно, облагораживает. А мы без тебя играть пойдем.

И, не слушая причитания сестры, я соскочила со скамьи и побежала с веранды в ослепительный, пьянящий свободой день. Впереди были долгие часы приключений, а вредную Светку-ябеду с собой брать никто не собирался. Пусть знает, пусть запомнит раз и навсегда: ябедничать — последнее, самое подлое дело.

Я выскочила за калитку, и солнце, еще недавно мучительное и злое, вдруг стало просто теплым и ласковым. Надо было собрать девчонок. Я помчалась к себе на улицу Мира, и сердце забилось радостно и сильно — не от бега, а от предвкушения. Наша улица была особенным миром. Ее застроили не так давно, сюда переехало много молодых семей с детьми. Улица гудела, как гигантский детсадовский улей. Когда бы ты ни вышел за порог — утром, после обеда или под вечер, — ты всегда находил компанию для игр.

А играть мы любили и умели. Игры сменяли друг друга, как кадры в любимом мультфильме. Были игры на движение, где нужно было носиться до седьмого пота, пока легкие не начинали гореть. «Двенадцать палочек», «Чижик», «Штандер-стоп!»

Были и «тихие» игры, для минут передышки или когда взрослые грозились «напомнить о тишине»: «Глухой телефон», «Колечко», «Города».

Чаще всего нам не требовалось ничего, кроме того, что валялось под ногами. Палка — это и меч, и ружье, и бита. Жестяная банка — цель, «бомба», «сейф». Веревка — это и «резиночка», и конская упряжь, и лиана для Тарзана. Наш мир был полон превращений.

Но был один предмет, появление которого на улице вызывало всеобщий трепет — мяч. Обычный, резиновый, прыгучий мяч. Он ценился на вес золота. Потому что это сразу — «Вышибалы» или «Съедобное-несъедобное». И, конечно, бесконечный дворовый футбол, в который играли на любом пятачке, используя в качестве ворот два кирпича или брошенные куртки. В футбол ввязывались все — и малыши, и подростки, и иногда даже отцы, возвращавшиеся с работы. Мяч объединял всех.

И вот, обдумывая все эти игры, я уже подбегала к дому Наташки, который был нашим негласным штабом. Я думала — во что играть сегодня? День еще длинный, жаркий, полный возможностей. И тут из-за угла показались подружки. У них были такие же озабоченные и счастливые лица — лица людей, у которых впереди целый свободный вечер.

— Олька! Освободилась! — крикнула Наташка.

— Ура! — подхватила Оксанка. — Давай во что-нибудь сыграем! Только не в «молчанку»!

Обсудив все варианты мы, как это часто бывало, пришли к самому притягательному и рискованному решению: пойти играть в прятки в Старую Церковь.

Она стояла в самом центре села, на пригорке, и была нашей местной Атлантидой, затонувшим кораблем с призраками и сокровищами. Каждый уважающий себя ребенок считал своим священным долгом туда забраться. А точнее — на то, что осталось от колокольни. Подъем на неё был обрядом посвящения. Кирпичная лестница внутри давно обрушилась, и приходилось, как заправским скалолазам, цепляться за выступы в древней, осыпающейся стене, рискуя сорваться с высоты третьего этажа. Страх сжимал горло, пальцы скользили по трухлявому кирпичу, но назад пути не было — только вверх, на плоскую, заросшую бурьяном крышу, откуда открывался вид на все село, на зависть оставшимся внизу «слабакам». Обратно уже можно было спуститься по веревке, которую старшаки привязали, чтобы никто на спуске не сорвался.

Родители, конечно, нас за игры в старой церкви нещадно ругали, но это только подогревало азарт. Церковь проверяла нас на храбрость, и мы упорно ее проходили.

Сама церковь была крепкой, несмотря на разрушения. Ее кирпичные стены, толстенные, даже с выбоинами и зияющими дырами, стояли нерушимо. Прабабушка Фёкла — мама бабы Нади, уже слепая, но зоркая внутренним зрением, говорила, что когда строили эту церковь, в раствор между кирпичами добавляли яйца. «На каждую кладку по корзине, — шептала она своим тихим, беззубым ртом. — Оттого она и стоит, как скала. Соль, известь, да куриное яичко — это ж прочнее всякого цемента».

И добавляла, грозно качая головой: «А в шестидесятые безбожники взрывать ее хотели. Динамит подложили. Взорвали — а она только тряхнулась, как пес, блох сбросить, да кирпичей несколько уронила. Не взяла ее сила антихристова. Потому что сила-то тут небесная была заложена». И затем, понизив голос до шепота, сообщала самое жуткое: все, кто участвовал в том разрушении, один за одним, как по списку, померли. Кто под трактор попал, кто от странной болезни скоропостижной скончался, кто в пьяной драке ножом заколот был. «Проклятие, — заключала она. — Так Бог наказал осквернителей».

А еще ходила легенда, что между некоторыми кирпичами при строительстве люди закладывали монетки — «на счастье», «на память», «на здоровье». Мы этому, конечно, верили. И, замирая от страха и азарта, колупали ножами и гвоздями рыхлую кладку в надежде найти заветный пятак из царских времен. И одновременно побаивались, что Бог, если Он есть, рассердится на нас за это мародерство. Вера у нас была странная, выборочная: в проклятие — верили, в наказание за порчу стен — верили, а вот в самого Бога… как-то не очень. Но на всякий случай старались не шуметь внутри.

Прабабушка Фёкла, узнав о наших походах, качала головой и шептала: «Негоже, детки, там играть. Место это особенное, хоть и оскверненное. Не для баловства оно». Но кто ее слушал? Старая церковь была для нас идеальным полигоном для приключений: с бесчисленными углами, полуразрушенными перегородками, темными закутками и отличной акустикой, превращавшей наш шепот в зловещее эхо.

Именно для «войнушки» или жутких пряток она подходила лучше всего.

В тот день компания собралась побольше: мы с Наташкой, Оксанкой и Риткой, плюс её два брата-первоклассника, Вовка и Петька, которые везде совали свой нос, и сосед, Ромка. Он и предложил: «Давайте в прятки. Только территория — вся церковь и двор вокруг. И лезть на колокольню нельзя — это вне игры!».

Считалочка «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич…» указала на водящего — им выпал Петька, младшенький. Он зажмурился, прильнул лбом к шершавому, теплому кирпичу стены и начал громко отсчитывать: «…ПЯТНАДЦАТЬ! Я ИДУ ИСКАТЬ! КТО НЕ СПРЯТАЛСЯ — Я НЕ ВИНОВАТ!»

Мы разлетелись, как стая испуганных воробьев. Я метнулась не наружу, в заросли крапивы и лопухов, а внутрь церкви, в самую гущу развалин. Под ногами хрустел битый кирпич и щебень. Воздух внутри был особый — прохладный, сыроватый, пахнущий прелой травой, глиной и чем-то древним, затхлым. Лучи солнца, пробиваясь сквозь дыры в куполе и пустые глазницы окон, рисовали на полу и стенах таинственные золотые пятна.

Я протиснулась в узкий лаз, образовавшийся между обвалившейся частью стены. Это была моя заветная «нора» — тесная, но надежная. Отсюда был отличный обзор на центральное пространство, но саму меня, затаившуюся в темноте, было не видно. Я присела на корточки, стараясь дышать тише. Слышно было, как Петька топает снаружи, покрикивая: «Выходи-выходи, я тебя ви-и-жу!» — явная уловка.

И тут мой взгляд, привыкший к полумраку, упал на землю прямо передо мной. В щели между двумя огромными, наполовину ушедшими в землю фундаментными блоками, что-то блеснуло. Неярко, не как стекло, а тускло, желтовато, но явно металлически. Сердце ёкнуло.

Я осторожно, стараясь не производить шума, просунула пальцы в холодную, сырую щель. Камень оброс мхом. Кончиками ногтей я нащупала краешек чего-то тонкого и круглого. Схватила и вытащила.

На моей ладони, покрытой пылью и землей, лежала монета. Но не обычная, советская, с колосьями или профилем Ленина. Она была больше, тяжелее. Я стерла с нее пальцем грязь. На одной стороне, под слабым лучом света, проступил грубовато отчеканенный профиль мужчины в каких-то лавровых венках или короне. Борода. По краю шла незнакомая, витиеватая надпись. На другой стороне — какой-то герб, двуглавый орел, как в книжках про царя.

Я замерла, забыв про игру, про Петьку, про всё. В ушах зазвучал тихий, но отчетливый голос бабушки Фёклы: «…закладывали монетки… проклятие… Бог накажет…»

Но рядом с голосом страха в голове вспыхнул другой, ликующий и жадный: КЛАД. ЦАРСКИЙ ЧЕРВОНЕЦ.

Я слышала это слово от взрослых.

Сердце заколотилось так, что, казалось, его стук эхом отзовётся в сводах. Я судорожно сжала монету в кулаке, ощущая ее холодный, твердый рельеф. Все мысли смешались. Что делать? Показать всем? Сразу? А если отнимут? А если это правда проклятая монета, и со мной что-то случится? Но с другой стороны… Это же настоящее сокровище! На него можно… можно купить сто порций мороженого! Или велосипед! Нет, велосипед дороже… Но что-то очень важное!

В этот момент прямо над моим укрытием раздался торжествующий крик:

— Олька! Я тебя нашел! Выходи!

Петька, оказывается, подкрался с другой стороны. Я вздрогнула, сунула монету в глубокий карман шорт и, стараясь придать лицу обычное, слегка обиженное выражение «найденного», выползла из своей норы.

— Молодец, — буркнула я Петьке без особого энтузиазма.

Он был счастлив и не заметил моей странной отрешенности. Игра продолжилась, но я уже выпала из нее. Я ловила себя на том, что постоянно трогаю карман, проверяя, на месте ли твердый кружочек. Он будто обжигал мне бедро. Я машинально искала игроков, но мысли были там, в щели между камнями.

Когда игра закончилась (победила, кажется, Ритка, умудрившаяся просидеть все время в пустой бочке в дальнем углу), и мы, грязные, довольные, стали собираться по домам.

— Олька, ты чего такая тихая? — спросила Наташка. — Испугалась, что ли, в развалинах?

— Да нет, — отмахнулась я. — Просто… устала. От прополки.

Мы разошлись. Я почти бегом бросилась домой, в свою комнату, подальше от любопытных глаз. Только запершись, я вытащила монету и рассмотрела ее при свете лампы. Она была прекрасна в своей древности. Я не знала, что такое «червонец» на самом деле — золотой он или просто медный, но он был настоящий. Часть той суерской легенды.

А что, если их там целый клад? Если в каждой щели, под каждым камнем? Ведь бабушка не зря рассказывала! Может, не только монетки закладывали, может, кто-то из богатых прихожан прятал здесь свои сокровища во время революции? Мысли неслись вихрем.

Я спрятала монету в свой самый надежный тайник — старую конфетную коробку из-под «Птичьего молока», где лежали мои «сокровища»: красивый голубой камушек, перо птицы, переливающееся на солнце зеленым цветом, золотые обертки от конфет.

Лежа в постели, я не могла уснуть. Перед глазами стояли кирпичные стены, щели, темные углы. У меня заныли руки — от прополки ли, или от желания скорее взяться за нож и снова лезть в те щели, колупать, искать. Проклятие, про которое говорила бабушка Фёкла, казалось теперь не страшной сказкой, а досадной помехой, как запрет родителей купаться в озере. Но даже оно не могло заглушить жгучую, сладкую жажду поиска. Ведь нашла же я одну! Значит, могу найти и еще.

Снаружи, за окном, летняя ночь была тиха и полна звезд. А мне снились сны, в которых я откапывала целые сундуки, набитые золотыми червонцами с бородатыми царями, и бабушка Фёкла качала головой, а я, не слушая, смеялась и прятала сокровище в своем тайнике, чувствуя себя самой богатой, самой удачливой искательницей приключений на всем белом свете.

Глава 3. Я иду искать

Наша семья всегда держала много птицы. Каждую весну дома появлялись маленькие цыплята и гусята. Обычно папа покупал инкубаторских цыплят от птицефермы. В Суерку приезжал большой грузовик с коробками полными желтых пищащих комочков. Продавали и суточных цыплят, и недельных, уже оперившихся. Хозяева заранее знали, в какой день приедет машина с птицефермы, и приходили с большими коробками. Цыплят покупали сотнями. «Легкое мясо», так называли птицу в деревне. Цыплята достаются почти даром, грязи от них немного и кормить почти не надо — все лето на подножном корме.

А в этом году папа решили сделать свой собственный инкубатор, чтобы не покупать цыплят, а вывести самим. Он изучил подшивку «Приусадебного хозяйства» за несколько лет, и смастерил инкубатор из старого холодильника. Для меня это было настоящим научным экспериментом. Я с сестрой радостью выполняла ежедневную рутину с яйцами: переворачивала их, следила за температурой, наливала воду в тарелочку, чтобы был влажный воздух.

А сколько радости было, когда наконец в яйцах раздался первый «тук-тук». Я, наверное, не спала всю ночь, наблюдала, как рождаются цыплята. Сначала в яйце появлялась маленькая трещина, потом цыпленок клювом раскалывает скорлупу по кругу. Затем какое-то время отдыхает перед последним рывком. И вот, набравшись сил, он упирается лапками в один конец яйца, а головкой в другой — и вываливается из своего домика! Слабенький, мокрый, но уже через несколько минут обсыхает и встает на ножки.

Первое время птенцы такие милые и беззащитные. Мне нравилось наблюдать за ними, кормить пшёнкой и мелко порубленным яичком. Цыпушки так забавно пили из самодельной поилки и бегали друг за другом, отбирая крошки. Для обогрева мама подвешивала над ними специальную лампу.

Когда на улице стояли теплые дни, мы выгуливали цыплят и гусят на травке. И тут за ними нужен был глаз да глаз. Мы не понаслышке знали поговорку «цыплят по осени считают». С ними могло произойти любое несчастье: кошка поймает, сокол утащит, промокнут под дождем и простынут. Иногда из пятидесяти цыплят к осени выживали десять.

Подросшие цыплята уже не вызывали такого бурного восторга, как малыши. Вместо милого пушка появляются жиденькие перья, ноги вытягиваются, и вообще курята выглядели неуклюжими, бегали как дуры заполошные. Мы огораживали им «клетушку» из досок и старой сетки, и они бултыхались во дворе в песке целый день.

Сегодня мне и Светке мама давала задание на день, чтобы нарвали для цыпушек травы и мелко порубили.

— Куда эта козявка подевалась? — ворчала я, закидывая очередную охапку крапивы и лебеды в ведро. Света должна была таскать траву для цыплят вместе со мной, но после первых пяти минут работы тихо слиняла.

Я зашла в дом, намереваясь устроить сестре головомойку. Тишина в комнате была подозрительной. Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Я заглянула в щель — и у меня в гру