Наша любимая сестренка
Знаешь, какое это счастье — быть старшим? Наверное, многие мечтают о младших братьях и сестрах, чтобы кого-то опекать, кого-то учить, кого-то жалеть. Но моя сестра родилась для этого. Она словно пришла в этот мир с уже готовым умением любить детей — всех подряд, каждого по-особенному.
Я помню её руки. У неё удивительные руки — тёплые, мягкие, с длинными пальцами. Эти руки умели всё: завязывать банты Зарине, лечить разбитые коленки Гарику, заплетать бесконечные косички Лере, укачивать маленькую Карину. И мои вихры эти руки гладили, когда мне было страшно или грустно. Пятеро нас, пятеро, и каждому доставалось её тепло поровну, без остатка.
Она закончила педагогический, но, честное слово, ей не нужен был диплом, чтобы быть лучшим воспитателем на свете. Она просто умела с нами разговаривать. Не сюсюкать, не поучать свысока, а именно разговаривать, как с равными. Мы могли прийти к ней с любой ерундой, с любой обидой, и она никогда не отмахивалась. Она садилась рядом, обнимала за плечи и слушала. По-настоящему слушала, вникая в каждую нашу детскую беду.
Зарину она научила читать. Я хорошо помню эти долгие вечера на крыльце старого дома, когда сестра терпеливо водила пальцем по букварю, а маленькая Зарина старательно складывала буквы в слоги. «Ма-ма, мы-ло, ра-ма», — тянула Зарина, а сестра сияла так, будто сама открыла новую звезду.
Гарика, нашего непоседу, она научила не драться. Вернее, не так: она научила его направлять силу в мирное русло. Когда он приходил с разбитым носом, она не ругала, а просто говорила: «Пойдем, умоемся. А теперь рассказывай, что случилось на самом деле». И Гарик рассказывал, и как-то само собой оказывалось, что кулаки — не самое главное в жизни.
Лера была тихой, задумчивой. С ней сестра могла часами сидеть молча, просто глядя на закат или на то, как падает снег. Она понимала, что Лере не нужны слова, ей нужно просто чувствовать кого-то рядом. И она была рядом — всегда.
А Карина, наша самая младшая, третья девочка и пятый внук, родилась, когда сестра была уже совсем взрослой. Но Карину она любила с какой-то особенной, щемящей нежностью. Наверное, потому что Карина была последней, завершающей наш детский хоровод. Сестра качала её в той же коляске, в которой когда-то качала меня, и напевала те же колыбельные.
Знаешь, я часто думаю: как ей это удавалось? Быть красивой, молодой, полной сил — и тратить всё это на нас, пятерых мелких? Не жалеть себя, не уставать, не раздражаться? Она никогда не повышала голос. Ни разу в жизни я не слышал, чтобы она на кого-то из нас крикнула. Даже когда мы разбили её любимую вазу (это был я, если честно), она просто вздохнула, собрала осколки и сказала: «Главное, что пальцы не порезал».
Она красивая. Это все говорят, когда видят её фотографии. Но настоящая её красота — в глазах. Когда она смотрит на детей, её глаза становятся особенными — глубокими, тёплыми, как летнее море. В них можно утонуть, можно спрятаться от всех бед. Мы, пятеро, все тонули в этом взгляде по очереди. И знаешь что? Мы до сих пор иногда тонем. Потому что для неё мы навсегда останемся её маленькими Серёгой, Зариной, Гариком, Лерой и Кариной.
Наша любимая сестренка. Если бы меня спросили, кто такой ангел на земле, я бы просто показал её фотографию. Без слов.
