Оглавление

Пролог

Что толку в мире, если его не увидят близкие люди?

Хорс выглянул из-под пелены туч средь бела дня, ласково улыбнулся, коснулся заснеженных крыш с резными коньками да птицами, и спрятался за кудрявыми детьми Перуна, мол, порадовал люд — и хватит, время всё же тёмное, зимнее, беспощадное.

Хотя в этот раз всё катилось зачарованным клубком по лесу, неслось не лошадьми, а волками — туда, где княжили беспорядок и мрак. Потому что приход Мораны обернулся далеко не бедой (уж точно не для Пугача), а добром, долгожданным миром, что настал — смешно сказать — с мором, а точнее — из-за него, хвори, неведомой и беспощадной.

Перед ней склонились оба княжества, со скрипом подписав берестяную грамоту. Мирояр на вечевой степени братался с Огнебужскими, а служки осыпали их зерном и приговаривали: «Радуйтесь! Радуйтесь!»

Народ-то думал иначе: люди стояли с крапивой, шиповником, полынью, показывая, сколько горечи принесла им война и что живые соседи для них сродни нечисти. Зато чуры наверняка следили за своими родами и радовались.

У Пугача воспоминания о роде вызывали тоску. Лесные оборотни давно служили Лихославу, его Хозяйке и Лешему, переходя порой грань дозволенного. Так хотели умаслить всех и сразу, что потихоньку начали приносить в жертву плохо уродившихся младенцев, чуть позже — заплутавших людей. Тёмный народ, даром что слуги Велеса! Хотя Велеса ли? С их-то верностью темноте и колючим кустам.

«Не берёзу у нас во дворах сажают, не дуб Перунов девки обнимают, все, от малого до старшого, крапиву да шиповник милуют», — говаривала мать. Она и рассказала Пугачу о Хортыни, о Гданеце — далёких городах, где чувствовалась власть всех богов, а не одной-единственной.

Пугач сбежал, когда услышал, что в Хортынь приехал посланец из столицы, да не простой человек, а перевёртыш, Велесов слуга. Он последовал за Сытником, обрубив корни. Сам того не зная, Пугач следовал воле Тёмной Матери и шёл Её тропами, пока не упёрся лбом и крыльями в Совет.

«Сладки плоды мои, а?» — насмешливо спрашивала Морана, кончиком серпа указывая на народ, что с опасением косился на князя. А Мирояр, сгорбленный и поседевший, шёл мимо и глядел невидяще. Пугач знал: все мысли его занимала Марья, но где ж её теперь найдёшь?

Он тенью брёл за боярами и купцами, под ногами хрустели семена, а по сторонам торчали колючки из-под чужих рубах и кожухов. Как будто Гданец превратился в землю мёртвых, несмотря на пшеницу и улыбки служек. А пир и вовсе напоминал тризну. Ещё бы — дорогих гостей не пустили в терем, поставили столы в гриднице, постелили новые полавочники с багряным — обережным — шитьём.

Сперва князь не хотел пировать, но бояре уговорили, мол, надо, чтобы скрепить мир и прогнать беду подальше, а лучше — в соседнее княжество. Да и про хворь собирались поговорить, чудо-траву поискать.

Пугач усмехнулся: как только прознали о том, что случилось у сожжённой Ржевицы, сразу пошли слухи. Одни говорили: надо побольше молиться и носить щедрые дары в капище, другие — что стоит поискать чудо-траву на Купалу или отправиться в далёкие земли, где якобы сидит мудрый ворон на громадном дубе посреди моря. Да, людям хотелось найти хоть какой-то способ! Пока спасались верой в богов и чудеса, и это отчасти помогало князю.

А вот Дивосил молчал. Любомила видела его в пламени и говорила, что подъезжает к Хортыни, да только дорога нелёгкая, снежная, морозная. Скорых вестей ждать не следовало, но Пугач надеялся, верил в травника, которого отметила Мокошь. Больше не в кого.

Толпа потянулась к детинцу и принялась гулять вокруг теремов. Воспользовавшись суматохой, Пугач скрылся от чужих глаз и пошёл чёрным ходом к своей светлице, что теперь находилась неподалёку от покоев для гостей. Пусть веселятся, пьют, гуляют, а он помолится Матери да спросит Её совета.

Только Морана могла унять тревогу и успокоить. Она не обещала добра, но часто помогала понять, какой тропой идти, чтобы не напороться на ядовитые шипы или колья.

I. Мёртвые земли

Всякое Слово есть хлеб, но не всякий хлеб является Словом

1.

В каменных сводах дышалось тяжко: смольные, холодные стены давили, сжимали за горло и не давали продышаться. А может, то была нечисть, что вилась вокруг и хватала за горло, плечи, руки, ноги, кидала из стороны в сторону или вжимала в постель, выпивая силы, точно упырь.

Поэтому Марья поднималась на самый верх и глядела на лес, которому не было ни конца, ни края. То были не дубы, не берёзы, а колючие, ветвистые деревья с вывернутыми кореньями, похожие на иву, сосну и осину разом. Ельник — иначе не скажешь, и не простой, а проклятый, ведь, кроме деревьев, больше ничего не росло — ни травинки, ни цветочка, одна земля да прелые листья кое-где.

Густые кроны упирались в серое небо. Хорс сюда не доезжал, даже плащ не виднелся вдали. Он, как и всякий бог, уважал Морану-Смерть и не смел ступить в её владения без спросу.

Посреди бескрайнего леса стоял каменный терем, всем теремам терем, побольше княжеского, с невиданными ранее крышами и узкими возвышениями, что змеями тянулись к небу и напоминали огромные когти или меч. Морана иногда появлялась, говорила с Лихославом, давала указания теням, своим верным слугам, и исчезала.

Богиня обратилась к Марье лишь однажды — когда попросила разучить ряды резов, что тянулись по стенам и лестницам терема, а после отправиться в лес и разыскать там старый дуб. Да только дуба в лесу не было, не рос он там, как всякое живое дерево. Издевалась Морана. И добавила, мол, найдёшь — сможешь уйти сама.

Не было дуба. Не мог он вырасти на мёртвой земле.

— Почему?! — едва слышно шептала Марья, когда сталкивалась с чародеем.

— Тебе надо познать Мать и дать себе имя, — спокойно отвечал Лихослав и растворялся во мраке.

Славное дельце! Безнадёжное, иными словами. Может, богине нравилось её отчаяние, может, Морана забавлялась и спасалась от тоски, а может, Марья чего-то намудрила с обрядами и ворожбой, не в том месте перешла реку Смородину, вот и наказали. Если бы только сказали правду!

Ветер прошёлся по бескрайнему лесу. Заскрипели ветви, загудела и завыла нечисть, что жила внутри деревьев. Волна воздуха вдарилась о каменные ворота и разлетелась лоскутками, оставив отголоски жизни. Быть может, то был Стрибожий слуга? Пришёл к Моране погостить да поговорить, донести последние вести.

Марья медленно вдохнула, пытаясь уловить знакомый запах. Но ничего. Всё та же горечь, которую испускали корни. Позабыли о ней боги. Вырвала Мокошь-Матушка нитку горе-княжны из своего полотна, отдала в руки жестокой сестре. Не по воле ли самой Марьи богиня сделала это?

«Не томи себе душу», — она покачала головой и, ещё раз окинув взглядом чащу, пошла вглубь терема, в пылающие резами и каменьями светлицы. У Мораны даже сплетение лестниц напоминало сокровищницу заморских князей. Такое богатство Моровецким и не снилось! Цепочки золотистых чар оплетали червонные, смарагдовые, сизые кружева. Наверное, целое княжество можно было взять, забрать, как ткань у купца.

Но что Марье те каменья, когда всё вокруг — мёртвое? Ни одной живой души, кроме чародея, да и тот запропастился невесть куда. Небось ушёл чёрные дела творить или с нечистью по чаще гулять, упиваться игрищами, как бояре — мёдом и квасом.

— Знаешь, — из тени показался Лихослав, — резы — то как зори над рекою.

Она вздрогнула. Казалось, чародей вился вокруг неё злым зверем и злорадно ухмылялся, мол, попробуй пустись в бег — и поглядишь, что я могу.

Пребывание в доме Мораны сказывалось и на нём: щёки стали ещё бледнее, да и сам он напоминал мертвеца гораздо больше, чем в Хортыни. Среди людей, на живой земле хотя бы огонёк мелькал, тело согревал, а тут — будто выпили разом.

— Деревья и земля тут тоже как зори, да над той же рекою, — продолжал он вкрадчивым голосом. — В сплетения гляди, княжна, не в знаки.

— Что же у тебя, язык отсохнет, раз правду скажешь? — шикнула Марья. — Сколько можно загадки загадывать?!

— Тебе жизнь спасаю, не себе, — Лихослав пожал плечами и отступил в тень.

Ах, как захотелось накинуться да исколоть его, раскроить, залезть в самое нутро и посмотреть: осталось ли там чего человеческого или нет. Да только поздно — исчез чародей, растворился среди полумрака, оставив её наедине с защитными заклятьями. Они напоминали ей о волхвах и капище. Старцы выцарапывали их вокруг кумиров и следили, чтобы заклятье ложилось ровно, без прорезей и дыр меж резами.

Резы, обнимавшие лестницу, рассказывали о сотворении мира, о Древе, в чьих корнях находились земли Мораны, о Хорсе и Дажьбоге, которые шли по небесам рука об руку и изредка цеплялись за кроны — белоснежные облака, созданные Перуном; о полотне, что ткала Мокошь, и серпе её сестры. Чем дольше Марья всматривалась, тем сильнее подмечала незнакомые линии, а ещё были и двойные — те, что выглядели одинаково, да менялись из-за знаков рядом.

Вот сиди и думай: то ли ровная, ясная цепочка, то ли непонятная, невиданная, как болотное дно. Марья коснулась её рукой и ощутила, как текут слова рекой из самого Ирья, вьются ниточкой, что протянула Мокошь. Не это ли тонкий мост между княжеством Мораны и миром живых? Каменья-то тоже хороши и дивны, да только холодные, безжиненные. Уж за них-то точно цепляться не стоило.

Меж резами вилась нить, дрожала так, будто вот-вот порвётся. Марья осторожно потянула за неё. Страшно — вдруг лопнет? Да куда деваться. Ниточка виляла, пряталась за знаками, укрывалась паутинкой чар. И чем сильнее тянулись руки, тем быстрее.

Древо-дуб-корни-горечь-Слово.

Нить налилась золотом и превратилась в луч. Дажьбожий след заплясал вокруг Марьи и, схватит за ладони, понёс к границе мёртвых земель, туда, где пересекались луна и солнце. Среди двух рек — мёртвой и живой воды — находилась Морана. За каменным теремом богиня выглядела иначе, вдвое выше, с угольными глазами и в верхней рубахе, расшитой звёздами. На поясе сверкали травы — багряный шиповник в колючках да жгучая крапива.

— Ах, Мара-Марья, — она грустно улыбнулась и покачала головой. — Не той тропой ты пошла, милая, не в те дебри забралась.

— Не по своей воле я здесь, — напомнила Марья. — Уж больно мудрёные у вас дороги. Пойди невесть куда, разыщи невесть что…

— Но тебе это по силам, — хмыкнула Морана и достала из-под пояса серп. — А теперь не держи зла и обиды, так надо.

Что произошло дальше, Марья не поняла: сверкнуло лезвие, а затем стихло журчание рек, погасли лучи Дажьбога, исчезло и Хорсово лицо, что виднелось вдали — всё накрыла мгла, поглотила и закружила её саму.

В груди закололо, да так, что она согнулась от боли. Всё живое и теплое выталкивала из сердца чужая сила, оставляя взамен холод и злобу. Не хотела того Марья, страшно не хотела, потому сопротивлялась, вспоминала отца, Вацлаву, родной Гданец с теремами и купцами, ржаные колосья, что сыпали ей под ноги, когда становилась девкой.

Ах, как славно было под крылом отца! Медово, сытно и тепло. Ну почему, почему Мокошь и Лада не послали ему других детей? Родился бы сын, витязь и наследник — и не пришлось бы Марье переживать о судьбе княжества, взваливать на плечи непосильную ношу и ехать по холоду в безлюдную и дикую Хортынь.

И отец, такой добрый и ласковый, за один миг превратился в глупого, недальновидного. Веселился на пирах — и не думал о родной кровинушке, которой придётся не мёд хлебать, не мужа разувать[1], а челом бить перед врагами или управу на них искать. И во что оно теперь вылилось? Тысячи смертей! Хворь, идущую от самой Матери-сырой-земли!

Злоба заполонила сердце Марьи. Пропади весь мир, чтоб его! Держаться уже не за что, исчезла золотистая нить. Она вцепилась во мглу и рухнула с головой, позволив горечи и боли забраться глубоко в душу и вытеснить лоскутки света. Станет как Лихослав — и ладно. Что, чародею разве плохо живётся? Да, проспал триста лет, зато теперь ходит в шёлковом кафтане и сафьяновых сапогах по земле богов. И ни вины, ни слёз, хоть людей сгубил в обоих княжествах.

За тьмой последовал червонный всполох. Марья прикрыла глаза, боясь ослепнуть. Заскрипело, зашуршало со всех сторон, и чем громче, тем сильнее слышался шёпот Лихослава. То было злое, жуткое заклятье, что отгоняло голодную и охочую до тепла мглу.

А дальше — чей-то страшный крик. Сплетение женских и мужских голосов, объятых ужасом. И тишина.

2.

Тризна по погибшим перетекла в игрища. Дорога от Хортыни к Ржевице вся плясала и гремела. Кто не доехал до огромного погребального костра, тот остался пировать прямиком в пути. Правда, горький дым омрачал веселье, но Зденка прекрасно понимала: иначе нельзя. Души витязей должны были улететь в Ирий и остаться там.

Они с Дербником выехали до зари, как только узнали о хвори, что выкосила оба войска. Сокол надеялся отыскать княжну среди мёртвых тел. Он не побоялся заглянуть и в Ржевицу, объятую смертью и гнилью. Точнее, то, что от неё осталось.

Зденка бродила среди серых тел с луком наперевес, тоже высматривала — и ничего. Ни следа княжны. Пропала Марья вместе с Лихославом.

— Может, они сами ушли, а? — сомнение в её голосе переплеталось с отчаянием. Искать княжну по всему свету — дело гиблое. Вдруг она уже в Гданеце? Или в деревне какой?

— И не оставили весточки, — буркнул Дербник. — Я не тяну тебя за собой. Можешь вернуться в Хортынь или Гданец.

«Ещё как тянешь», — подумалось Зденке. Говорить это вслух она не стала, хватит с их сокола потрясений.

За прошедшую седмицу Дербник превратился в подобие человека: не спал, не ел, на Хорса не глядел, оттого и стал худым да бледным, с тёмными кругами у глаз. Сказал бы кто — не поверила. Не мог же перевёртыш настолько привязаться к княжне! Всей душой, ниткой к нитке, чтобы сама Мокошь ощущала их связь.

Впрочем, об этом лучше не думать. Иначе захочется взывать.

— С чего начнём-то? — Зденка растерянно взглянула на Дербника.

— Я бы отправился к Огнебужским, — выдохнул он. — Дорога-то теперь открыта.

— Ошалел?! — рыкнула и с трудом сдержалась, чтобы не ударить. Схватить за кудри — и о землю-матушку. Вдруг в голове прояснится после?!

— Либо её нет на этом свете, либо она у них, — объяснил Дербник.

— Ага, и князю об этом никто не сказал, — ехидно заметила Зденка. — Подумай сам: таких гостей не прячут, особенно теперь!

Весь этот задум с поисками княжны казался бесполезным, но пойди объясни Дербнику! Нет-нет-нет, он жил с думами о Марье и не собирался сдаваться.

— Я бы вернулась в Гданец и расспросила Любомилу, — предложила она. — Ведунья видит больше нашего.

Дербника передёрнуло. Наверное, вспомнил Пугача, который нынче в милости у князя. Да и за побег не похвалят — скорее наоборот.

— Разыщем здесь ведуна, а? — задумчиво произнёс сокол. — Давай вернёмся в Хортынь.

Он собирался было подбежать к Берёзнику и заскочить в седло. Зденка успела — вовремя схватила за локоть и, оттащив в сторону, шикнула:

— Дерево у тебя вместо головы, да не Перуново, а простое! Какой ведун будет на тризну ворожить? Они ж все хмельные.

Дербника передёрнуло. Глаза, что мигом ранее загорелись от надежды, потускнели. Эх, беда-беда. Горе тому воину, который бежит следом за девкой, позабыв самое себя. И Зденка ведь не лучше. Вертится вокруг со злостью, а как отвернётся — так тоска начинает грызть.

Еле удалось уговорить Дербника, чтобы подождал и не рвался вперёд. Может, ещё объявится их княжна. Марья ведь беспокоилась о родной земле, из-за неё же полетела в Черногорье лебёдушкой, заглянула к мёртвым… А что, если мёртвые её и утащили? Не простили, что ступила в чужое княжество.

Тогда им нужен был не ведун, а волхв. Первый-то мог заглянуть в пламя да воду, расспросить землю и ветры. А волхв смотрел на изнанку полотна, что плела Мокошь-Мать. Нет, лучше сходить к обоим. Но сначала к ведуну.

Зденка повернулась к Дербнику. Того снова потянуло к хмелю. Пил да закусывал мясными пирогами возле чьей-то телеги. Девки на него заглядывались, краснели и перешёптывались меж собой. Тут-то хотелось злорадствовать: нет уж, милые, сердце сокола смотрело в сторону княжны. Другую не возьмёт.

— За леса да за поля, — затянул гусляр, присев возле широкого дуба. — пошли воины гулять, а там сеча да мечи, и земля от них кричит.

Мужики восприняли это как знак и разом сошлись в кулачной драке, оттеснив девок, детей и стариков подальше. Дербник оказался в гуще боя и, бросив вниз меч, принялся биться, словно тур[2]. Зденка замерла, ощутив тревогу и страх. До чего же жуткое месиво из молодцев! И все — как один — били друг друга, кто-то полушутя, кто-то — нещадно, желая выплеснуть боль. И глупый, бревноголовый сокол был как раз из последних.

— И рекой стекает кровь, поет-кормит всех ворон, — гремел голос, врываясь в драку. — Не теки, ой, не теки, воев лучше береги.

Дикая драка переходила в молитву богам. Оттого и мужики замедлились, перестав колотить друг друга. Довольные, они теперь обнимались и братались, как подобало витязям перед тяжёлой битвой. Зденка пыталась угадать среди них Дербника — да куда там: затерялся, пропал среди тел и криков. Ну то ничего, отыщется. Не помрёт же в шуточной борьбе!

Ей не помешало бы побеспокоиться о себе, ведь гадостно на душе! Мужики да молодцы сбили пыл, девки сомкнули руки и завели хоровод, причитая полупесни, полумолитвы, а Зденке чего делать? Она с охотой схватила кружку сбитня и лепёшку у купца. Хорошо хоть во время тризны снедь давали без платы. Хотя бы за это можно было поблагодарить Мирояра, который обязал народ помогать друг другу хоть в столице, хоть в глухой деревне. Впрочем, деревенские и без князя понимали: один человек поля не спашет и колосьев не соберёт, зато вместе да под песни — веселее и легче.

Зденка улыбнулась: как приятно жевать солёное тесто! Да и сбитень крепкий, славный, вроде горчит, но через миг становится так сладко, что аж зубы сводит. Правду говорят: от свежего хлеба и мёда тяжесть с плеч падает. Может, бросить всё и податься в деревню? Или к мельнику какому, чтобы месить, выпекать, мешать зёрна с лебедой от весны до весны?

Вспотевший, взъерошенный Дербник вынырнул рядом и жадно начал пить воду, черпая прямиком из лохани. Даром что её для умывания поставили! И вот как его такого оставить? Пропадёт, себя загубит из-за мнимой любви — а Зденке только и останется, что лук с тулом. И птичье тело.

— Ты права, — тяжело выдохнул Дербник. — Нам нужно найти ведуна.

— После тризны, — твёрдо напомнила она. — Хорошо, что ты голову остудил, иначе было б худо.

— Остудил, ага, — сокол горько усмехнулся. — Знаешь, меня чуть кровавый хмель не закружил. Прям как тебя тогда.

— Такое бывает, — пожала плечами Зденка. — Но ты справился.

Кровавый хмель отдавал чем-то звериным. Тело превращалось в извивающуюся сталь, что ранила и убивала, не зная пощады, да так, что не различаешь своих и чужих. Сытник повторял, что лучше отступить, чем позволить себе вскружить голову и положить всех, выкосить, как Морана-Смерть.

И Зденка иногда чувствовала его, но лишь в битвах с Дербником. На других она сильно не бросалась, не с таким жаром. Даже удивительно, что он ничего не понял.

А игрища закипали с новой силой. Молодцы разбрелись по разные стороны: одни бились, другие — прижимали к себе рыдающих девок. Находились и те, кто прятался за дубом или в кустах. Зденка же ела и отдыхала, понимая, что через день-другой придётся срываться в дорогу, если княжна не вернётся.

Хорошо бы выпросить у конюшего новое седло. Говорят, купцы снова поехали через большак к Черногорью, надеясь продать подороже всякого добра и набрать — нового. Были среди них и те, кто ехал за слухами или по приказу из княжеского терема. Зденка различала таких людей по позолоченному поясу и червонным рубахам. А как кривлялись, притворялись помощниками купцов или путешественниками! Смех один, да и только.

Она допила сбитень и побрела к Груше. Кобыла фыркала и недовольно косилась на шумный люд. Не нравилось ей гульбище. И правильно: лошади ведь тишину, тепло и покой любят, да приходится вечно встревать куда-то с хозяевами.

— Ты уж прости, — Зденка провела по лошадиной морде. — Придётся нам с тобой ещё немало побегать.

Груша тихонько вздохнула и наклонила голову, словно принимая свою горе-хозяйку и все те дороги, по которым им предстояло проскакать.

День отдыха после тризны — и начнутся поиски. Зденка не знала, что хуже — целую вечность искать княжну или найти и смотреть, как усыхает Дербник. Но выхода у неё не было. Не по сердцу всё остальное, а сердце — лучший указатель.

3.

Сварожин Яр встретил его тишиной. Дивосил остановился на окраине. Оставив Зорьку в конюшне, он направился в корчму. Полупустая, с покосившейся дверью и грязными лавками, она ничуть не обрадовала даже после холодной дороги. Тяжело было ездить зимой, Стрибожьи слуги остро били в бока, мороз забирался под кожух и выедал остатки тепла.

Спасибо Любомиле — сделала заговор на удачу и дала с собой янтарный камушек, что отпугивал огневих и прочие хвори, витавшие в зимнем воздухе. Ни одна не схватила за шиворот, хотя пытались — плясали вокруг тенями, тянули когти, шептали на ухо, мол, останови коня, поспи немного, закрой глаза и позволь себе улететь туда, где медово и мягко.

Дивосил не сдался и пережил целую ночь пути. Лютую, нещадную, полную нечисти. Зорька чуяла её — то и дело вела носом, принюхивалась и недовольно фырчала. Иной раз хотела развернуться и понестись обратно. Приходилось вцепляться ей в бока и давить, вынуждая ехать дальше. Одно было хорошо — белоснежная кобылица сливалась с сугробами, поэтому Дивосила не могли увидеть издалека. Разве что княжеские птицы, но у них свои дела и заботы.

Несмотря на слова Пугача, он по-прежнему считал себя простым травником. Конечно, внимание Мокоши-Матери — великая честь. Дивосил понимал это, но никак не мог догадаться, чего от него хотела богиня. Они ведь, эти высшие, не говорили прямо — лишь знаками, загадками, намёками. Наверное, Пугач знал, потому и отправил его в Хортынь. Или хотел воспользоваться незнанием Дивосила.

Ай, да что тут поделаешь? В конце концов, и в Гданеце стало нестерпимо, гнило и кроваво. Может, так было всегда, всё же столица. Если так, то Дивосилу стоило держаться подальше. Любая землянка лучше терема на крови и костях.

Взять хотя бы корчму с засаленными лавками без рушников и одним-единственным столом. Сразу видно — держится на честном труде и слове. Тоже честном. По крайней мере, уж очень хотелось в это верить.

— Здоров, друже, — Дивосил обратился к корчмарю. — Найдётся у тебя еда?

Тот поглядел на кожух, подбитый мехом, на пояс с шитьём да на сапоги — и кивнул. Понял, что гость не обидит платой, будь там хоть шкуры, хоть монеты. Последних, впрочем, было маловато — Пугач дал ровно столько, чтобы хватило на путь в Хортынь. Любомила добавила ещё пару бобровых шкур, старинные бусы да кусок льняной ткани. Мол, чтобы не зачах и обустроился в тепле. Дивосил поначалу не брал, но ведунья зло сверкнула очами и пригрозила проклятьем.

Теперь он понимал, насколько Любомила была права. Мясная похлёбка с кусками репы и свежим хлебом позволила ему почувствовать себя живым. Мороз, забравшийся в кости, уступал место теплу. Дивосил жадно ел курятину, смачивал хлеб под задумчивый взгляд корчмаря.

— Как у вас в Яру-то? — прожевав, спросил он.

— Дак чаво рассказывать, — отмахнулся корчмарь. — Сам знаешь — голодно было, а теперича вот, купцы ездят, да и зима, поговаривают, не затянется, уж больно много на себя взяла Морана-Смерть.

По народу слухи расходились быстро. Находились люди, что связали пропажу Марьи, таинственную хворь и скорый мир воедино. А уж какая богиня занималась подобным — известно всем. Сам Дивосил ничего не мог сказать про княжну. Разве только то, что боги её отметили как-то странно, словно не Хорс с Дажьбогом благословляли, а и впрямь Морана.

Обычно ведь все княжеские роды славились удачей и раздаривали собственную одежду ближним, мол, бери, носи, и пусть тебя облетают стрелы и обходят враги. Тут обстояло дело иначе. Может, потому и пропала — отказались от неё боги, а злые духи, покусившись на кровь, взяли и загубили.

Но что один человек, хоть и княжеского рода? Куда больше Дивосила волновала хворь. Он вернул корчмарю опустевшую миску и тихонько спросил:

— А что, друже, ведьмы не беспокоят?

Корчмаря передёрнуло. Значит, угадал. Творились недобрые дела в Сварожином Яру, и всякий человек знал, что то были происки ведьм или обозлившихся чуров. Впрочем, ведьм поймать проще.

— Прокляли нас как есть, — вкрадчиво произнёс корчмарь. — И нас, и всё княжество прокляли, иначе б столько люду не померло! Только на этих нелюдов, на Огнебужских, никакой управы нет, да и князь наш с ними лобызается нынеча.

— Долго лобызаться не будет, — пожал плечами Дивосил. — А вот проклятие можно сдюжить, знать бы только чем.

— Говорят ещё, — продолжил корчмарь полушёпотом, — что кровь можно победить кровью, во! Задобрить проклятущую Смерть.

Дивосил нахмурился. С одной стороны, было в словах корчмаря верное зерно, ведь зачастую ядовитые травы служили избавлением от разных хворей. Нападёт огневиха — прогони жаром, плохо от полынной горечи — подожги веточку да обнеси вокруг дома, чтобы прогнать нечисть, которая терзалась сама и хватала людей. С другой же — кровью Смерть не насытить.

— Искать надо, — вздохнул Дивосил. — Траву, заговор какой, заклятье — да хоть что! Жертвами тут не поможешь. Вон уже сколько полегло — а толку?

— Ну, кто его знает, — махнул рукой корчмарь. — Всякое нынче говорят. Бабы рыдают, дети следом. Весны ждут, Ярилиного лучика да Лельника.

— Придёт, не пропадёт, — он улыбнулся. — Благодарю тебя.

Леля вызывала добрые и теплые воспоминания. Вечно молодая богиня возвращалась на землю раз за разом, рассыпала по ней нежные цветы, укрывала травинками, заставляла лёд трескаться и журчать, пробуждала деревья, превращая пышные снежные ленты воду. А она, талая и холодная, перескакивала с ветки на ветку, рассыпалась на солнце и впитывалась в корни. И так радостно, так медово становилось на душе у каждого, кто видел её, весну красну!

Тоска по ней появлялась в первом месяце зимы и росла до приходила Ярилы. Дивосил уловил запах догоравшей лучины и понял, что выходить наружу совсем не хочется. Он снова обратился к корчмарю и попросил ночлега. Разумеется, за отдельную плату. Тот охотно согласился и решил обустроить дорогого гостя за горницей, там, где хорошо ощущался жар печи, но не было еды, которую можно было украсть.

— Если чаво понадобится, то зови, не боись, — корчмарь улыбнулся. — Во дворе служка бегаеть, можно и его дёргать.

По его взгляду Дивосил понял: сдерёт с три шкуры за любезность, расспросы и сам ночлег. Всё-таки Сварожин Яр находился неподалёку от Гданеца, а потому люди здесь должны быть ушлые, охочие до чужих вещей и наживы. Впрочем, не жалко, лишь бы всякому роду жилось сытно.

Дивосил рухнул на лавку, устланную покрывалом, и довольно улыбнулся. Тело разморило, да и езда по морозу отняла слишком много сил. Сон — самое то, а после — снова на Зорьку, в неудобное седло. И неясно, что будет впереди, лишь бы обошлось без крови и смертей.

Нельзя, нельзя так! Всё человеческое протестовало и кричало о жестокости. Стоило ли служить таким богам? А зачем, если жертв становится всё больше? Как вынудить их перестать? О, Мокошь-Мать, почему ты отдаёшь столько ниток под лезвие серпа?! Где, где хвалёные плоды да благословения? Разве люди — простые, радующиеся первым росткам и колосьям, — заслужили голода и крови?

С этими мыслями Дивосил провалился в сон, настолько крепкий, что не почувствовал, как чья-то рука прикоснулась к его лбу и ласково провела по коже, убирая сбившиеся пряди. Не услышал он и мягкого женского шёпота:

«Ах, пшеничный мальчик, что ты знаешь о богах и их боли? О плаче Матери, что вынуждена отдавать малое ради большего?…»

 Древнерусский обычай: жена после свадьбы должна разуть мужа.

 Дикий бык.

II. Прикосновение Смерти

Создала тебя из костей и жил,

Из ростков осота, ветвей берёз,

Обернула мраком ту часть души,

Где мир мар начало своё берёт.

Создала тебя — чтобы пела мне,

Чтобы тьму запрятала под ребро

И носила гордо в земле огней,

Помня: сила эта погубит род.

1.

Предавшему чародею не место под светом Дажьбога, и Лихослав понимал это. Ещё тогда, на пиру, он знал, что придётся уходить в чужие земли. Не потерпит его Мокошь — переметнулся ведь, сломался под давлением её сестры. И Велесу Лихослав был противен — не зря волчья шкура чесалась и немного жгла.

Жизнь в изгнании, в землях Мораны оказалась ничуть не хуже. Никакой нечисти, кроме мар и теней, шума, сплетен, а самое главное — людской злобы. Только и знай, что помогай обрезать нити жизни да подсказывай Марье, чего от неё хочет богиня. Вот с последним, кажется, Лихослав справлялся плохо.

Язык в иномирье заплетался и из мыслей создавал загадки. И писалом по бересте не напишешь — всё равно извернётся, вместо прямых строк выйдут косые и запутанные. Сказал вот про имя — и только потом понял, что Марья, наверное, и не вспомнит далёкого детства.

Это он глядел сквозь покров из теней, как умирающая княгиня не велела называть дочь другим, тайным именем, как просила князя и нянюшек покляться, что те назовут девочку иначе, по странной, иноземной вере, и один раз. Криков было много — нянюшки рыдали и умоляли Мирояра нарушить слово, но ничего не вышло. А Марья что? Она ведь ничего не знала, хоть и удивлялась, когда обнаруживала, что у многих два имени.

Неудивительно, что её забрала Морана. Беззащитную, не познавшую саму себя, с великим родом. Лёгкая добыча. Это с ним-то, Лихославом, пришлось промучаться, запрятать на целых триста лет, чтобы слился с тьмой в одно целое, а тут легче. Неразумное дитя есть, осталось вырастить и вскормить.

Шипение теней выбило все мысли. Мгла завилась вокруг, встала перед ним кудрявым деревом и позвала за собой. Неужто богиня призывает? Ай, не время задумываться — Лихослав молча шагнул в темноту и почувствовал, как колючки обхватывают тело со всех сторон. Кожу покалывало, на плечи будто упало огромное дубовое полено, голова загудела. Тяжело, но дышать и идти можно.

Мгла раскрывалась и стелилась — и всё для того, чтобы позволить ему сделать прыжок из одной части терема в другую. Теперь Лихослав видел очертания лестницы, отблески рез вдали, а ещё слышал крик Марьи, нечеловеческий, жуткий, как будто княжна превращалась в чудовище.

Находясь на полпути, он зашептал защитное заклятье, что отпугивало поющих во мраке. Пришлось поднапрячься и вложить в слова побольше силы, чтобы наверняка получилось достучаться до Марьи. Лихослав догадывался, что её губили собственные думы, а точнее — собственная мгла. Вот тебе и второе имя. Лишь бы сама додумалась, лишь бы смогла понять…

Очутившись рядом, он схватил княжну и положил ей руки на голову. Растрёпанная, испуганная, Марья то кричала, то замолкала, а в затуманенных глазах отражался ужас. Что же она такое увидела? Может, тени пошутили? Или Морана?

Ладони обожгло. Жар шёл от княжны и тянулся к Лихославу, но то было не Дажьбожье благословение, не людская сила. Он назвал бы это разорванной мглой. Как если бы Мокошь оторвала кусок от своего полотна и бросила его в Сварожий огонь. Как неведомая хворь или злоба с болью.

Он не знал, как справляться с подобным, поэтому просто попытался осушить, выпить жар, подменить его холодом — и пусть остывает, спит в тишине и покое, пока не придёт в себя, что бы это ни означало.

На лбу выступили капли пота. Лихослав усмехнулся: он ведь и позабыл, каково быть живым! А пламя напоминало, потихоньку расползаясь внутри и разбиваясь на огоньки. К счастью, они не стремились проесть нутро, а просто сливались с чернотой и напоминали о далёкой человеческой природе.

Лихослав надеялся, что и Марье придётся по душе его сила. Скорее всего, другого выхода у княжны не останется — уже приняла и упала на пол, убаюканная темнотой. И правильно, хватит с неё пока. И без того почти превратилась в нежить.

Он бросил взгляд на истрёпанную верхнюю рубаху, на перепачканный подол и взъерошенные пряди — и подумал о том, насколько далеко от родной земли находилась Марья. А ведь эта связь могла бы подтолкнуть её к ответу!

Лихослав растянул губы в усмешке, радуясь собственной догадке. Связь с землёй — это не просто нить, это ещё и говор, одежда, каменья на нитках, обрывки бересты. Он мог бы показать княжне куски той жизни и напомнить Марье о роде. Эх, до чего же занятное и одновременно тоскливое дело!

Но волю Матери нельзя было подвергать сомнениям, по крайней мере, на её земле. Прогонит — и что будешь делать? Стоять на коленях перед кумиром Мокоши? Гнуть спину и бить поклоны Велесу? Лихослав знал, что боги его не простят. Они не жаловали перебежчиков, да и испытание на целых триста лет было не из лёгких. Уж чего-чего, а этого он не готов простить.

Тени подхватили Марью и понесли в постель. Заботились, а как же! Лихослав осел на пол и выдохнул. До ж