К старту летних фестивалей «по краям» команда Ad Marginem собрала свои любимые книги.
Катя Морозова, старший редактор:
Солидный толстенький сборник дневниковых заметок и статей Родченко читается очень живо и увлекательно. Особенно если вы уже знакомы с другой книгой нашей «авангардной серии» — «Человек не может жить без чуда» Варвары Степановой. У обоих сборников схожая структура: они начинаются с любовных писем будущей четы выдающихся художников; далее идут дневниковые заметки, полные воодушевления и радости от новых художественных опытов; статьи, формулирующие постулаты конструктивизма; а заканчиваются книги на довольно печальной ноте рефлексии послевоенных лет. Работая над «Опытами для будущего», я постоянно ловила себя на мысли, что зачитываюсь историей монтажа очередной выставки, а должна вообще-то отсматривать корректуру.
Солидный толстенький сборник дневниковых заметок и статей Родченко читается очень живо и увлекательно. Особенно если вы уже знакомы с другой книгой нашей «авангардной серии» — «Человек не может жить без чуда» Варвары Степановой. У обоих сборников схожая структура: они начинаются с любовных писем будущей четы выдающихся художников; далее идут дневниковые заметки, полные воодушевления и радости от новых художественных опытов; статьи, формулирующие постулаты конструктивизма; а заканчиваются книги на довольно печальной ноте рефлексии послевоенных лет. Работая над «Опытами для будущего», я постоянно ловила себя на мысли, что зачитываюсь историей монтажа очередной выставки, а должна вообще-то отсматривать корректуру.
Опыты для будущего. Дневниковые записи, статьи, письма и воспоминания
·
Маша Махова, выпускающий редактор:
Было больно и вместе с тем радостно готовить к печати лекции Алоиза Ригля, посвященные искусству барокко в Риме. Вся книга — это бесконечный круговорот шедевров живописи, архитектуры и скульптуры, ставших частью Вечного города. В достаточно сжатой форме, но содержательно (чего требует формат лекции) Ригль рассматривает огромное количество произведений, как всем известных, например Сикстинскую капеллу, так и менее неизвестных, анализирует теоретические трактаты, рассказывает про разные этапы строительства собора Святого Петра и многое другое. Соответствуя стилю барокко, книга получилась богатой и пышной как по форме, так и по содержанию: текст лекций, переливающийся многочисленными иллюстрациями, обрамлён с двух сторон подробным предисловием выдающегося искусствоведа Ивана Чечота и послесловием переводчицы Полины Западаловой. А дизайн Светланы Данилюк из ABCdеsign, думаю, хорошо передаёт тот восторг, который мы испытывали, готовя издание к печати, и который, надеюсь, возникнет у читателя.
Было больно и вместе с тем радостно готовить к печати лекции Алоиза Ригля, посвященные искусству барокко в Риме. Вся книга — это бесконечный круговорот шедевров живописи, архитектуры и скульптуры, ставших частью Вечного города. В достаточно сжатой форме, но содержательно (чего требует формат лекции) Ригль рассматривает огромное количество произведений, как всем известных, например Сикстинскую капеллу, так и менее неизвестных, анализирует теоретические трактаты, рассказывает про разные этапы строительства собора Святого Петра и многое другое. Соответствуя стилю барокко, книга получилась богатой и пышной как по форме, так и по содержанию: текст лекций, переливающийся многочисленными иллюстрациями, обрамлён с двух сторон подробным предисловием выдающегося искусствоведа Ивана Чечота и послесловием переводчицы Полины Западаловой. А дизайн Светланы Данилюк из ABCdеsign, думаю, хорошо передаёт тот восторг, который мы испытывали, готовя издание к печати, и который, надеюсь, возникнет у читателя.
Возникновение искусства барокко в Риме
·
Александр Кабисов, выпускающий редактор:
Повесть Виктора Емельянова «Свидание Джима» (1938) написана языком классической русской прозы, однако использует модернистский приём повествования от имени пса: сеттер Джим — альтер эго автора, и текст этот полон человеческой любви, верности и мудрости. По-читательски жаль, что талантливый писатель в эмиграции много лет работал на автозаводах, а не писал в парижских кафе (как можно подумать, читая «Джима»).
Повесть Виктора Емельянова «Свидание Джима» (1938) написана языком классической русской прозы, однако использует модернистский приём повествования от имени пса: сеттер Джим — альтер эго автора, и текст этот полон человеческой любви, верности и мудрости. По-читательски жаль, что талантливый писатель в эмиграции много лет работал на автозаводах, а не писал в парижских кафе (как можно подумать, читая «Джима»).
Свидание Джима
·
Катя Тарасова, управляющий редактор:
Национальный эпос сродни «Войне и миру», выросший из репортажа о крестьянском восстании (1897) молодого журналиста газеты O Estado de S. Paulo Эуклидеса да Куньи. Это и военная повесть, и исторический, географический и антропологический очерк о бразильской глубинке, мало известной самим бразильцам. Роман да Куньи стал классикой и обессмертил имя своего создателя: в 1903 году он был принят в Бразильскую академию литературы со статусом «бессмертного» (пожизненного действительного члена).
Национальный эпос сродни «Войне и миру», выросший из репортажа о крестьянском восстании (1897) молодого журналиста газеты O Estado de S. Paulo Эуклидеса да Куньи. Это и военная повесть, и исторический, географический и антропологический очерк о бразильской глубинке, мало известной самим бразильцам. Роман да Куньи стал классикой и обессмертил имя своего создателя: в 1903 году он был принят в Бразильскую академию литературы со статусом «бессмертного» (пожизненного действительного члена).
Сертаны. Война в Канудусе
·
Анна Захарова, редактор:
«20 декабря 2015 года я стала матерью и сошла с ума», — так начинается пронзительный культурологический автофикшн, написанный женщиной, которая в тот день, когда родила близнецов, была выбрана депутаткой мадридского парламента. По словам самой Пуч, книгу она написала не из стремления опубликоваться, а из стремления понять — себя, свое состояние и опыт других женщин, переживших послеродовую депрессию. Письмо для неё — своего рода телесная практика с целью услышать, что говорит тело, когда не хватает слов. В книге вообще много телесности, помимо внимания к психическому состоянию женщины и матери, будь то Медея из трагедии Еврипида, известные лишь под инициалами пациентки лондонского Бедлама или основательница исповедальной поэзии Сильвия Плат. При всей красоте текста «История позвоночных» — не романтизация безумия, а высказанное несогласие его замалчивать. И конечно, я — как литературный редактор этой книги и мама девочки-подростка — надеюсь, что благодаря таким честным текстам в обществе будет больше осознанной бережности и меньше отчуждения.
«20 декабря 2015 года я стала матерью и сошла с ума», — так начинается пронзительный культурологический автофикшн, написанный женщиной, которая в тот день, когда родила близнецов, была выбрана депутаткой мадридского парламента. По словам самой Пуч, книгу она написала не из стремления опубликоваться, а из стремления понять — себя, свое состояние и опыт других женщин, переживших послеродовую депрессию. Письмо для неё — своего рода телесная практика с целью услышать, что говорит тело, когда не хватает слов. В книге вообще много телесности, помимо внимания к психическому состоянию женщины и матери, будь то Медея из трагедии Еврипида, известные лишь под инициалами пациентки лондонского Бедлама или основательница исповедальной поэзии Сильвия Плат. При всей красоте текста «История позвоночных» — не романтизация безумия, а высказанное несогласие его замалчивать. И конечно, я — как литературный редактор этой книги и мама девочки-подростка — надеюсь, что благодаря таким честным текстам в обществе будет больше осознанной бережности и меньше отчуждения.
История позвоночных
·
Кирилл Шелест, продюсер фестиваля «По краям»:
Изящно написанное и захватывающее с первых страниц повествование итальянского философа Федерико Кампаньи, где автор словно Вергилий Данте проводит читателя по просторам средиземноморского воображения. Там можно встретить тех, кто не захотел подчиниться року исторической судьбы и изобрел силой воображения собственный мир: от мифического Гильгамеша до пиратов Нового времени и мечтателей XX века. Жизнеутверждающая книга, дающая надежду на силу человеческого воображения, способного пересобирать настоящее и создавать лучшие из возможных миров.
Изящно написанное и захватывающее с первых страниц повествование итальянского философа Федерико Кампаньи, где автор словно Вергилий Данте проводит читателя по просторам средиземноморского воображения. Там можно встретить тех, кто не захотел подчиниться року исторической судьбы и изобрел силой воображения собственный мир: от мифического Гильгамеша до пиратов Нового времени и мечтателей XX века. Жизнеутверждающая книга, дающая надежду на силу человеческого воображения, способного пересобирать настоящее и создавать лучшие из возможных миров.
Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории
·
Венера Гасанова, продюсер фестиваля «По краям»:
С Юнгером у меня приключилась по-настоящему романтическая история, которая тянется ещё со старшей школы — через ковид, «Уход в лес» и возвращение в родной город, где меня вновь встретил тот самый одноклассник, но уже со вторым изданием «Сердца», — и с тех пор Юнгер стал для меня сугубо личным автором, чьё «Рискующее сердце» бьётся рядом, в том числе через близких, помогавших мне обрести свой путь в литературе.
Первая редакция позволяет проследить интерес автора к пограничным состояниям сознания и мгновениям, где стирается грань между жизнью и смертью. В этой литературно-эссеистической книге «причудливо соседствуют» как философские размышления с критикой эпохи, так и личные воспоминания, дополненные записями снов и отчётами о прочитанном — все эти элементы, уложенные в язык невероятной образности и красоты, переданы блистательным переводчиком Владимиром Микушевичем. Временами повествование может показаться чересчур сюрреалистичным — на этот случай есть радикально переработанная вторая редакция, разбитая на короткие самостоятельные заметки, однако не стоит забывать и о других ипостасях Юнгера: мемуарист («Сады и дороги») или новеллист («Штурм») завораживают в не меньшей степени.
С Юнгером у меня приключилась по-настоящему романтическая история, которая тянется ещё со старшей школы — через ковид, «Уход в лес» и возвращение в родной город, где меня вновь встретил тот самый одноклассник, но уже со вторым изданием «Сердца», — и с тех пор Юнгер стал для меня сугубо личным автором, чьё «Рискующее сердце» бьётся рядом, в том числе через близких, помогавших мне обрести свой путь в литературе.
Первая редакция позволяет проследить интерес автора к пограничным состояниям сознания и мгновениям, где стирается грань между жизнью и смертью. В этой литературно-эссеистической книге «причудливо соседствуют» как философские размышления с критикой эпохи, так и личные воспоминания, дополненные записями снов и отчётами о прочитанном — все эти элементы, уложенные в язык невероятной образности и красоты, переданы блистательным переводчиком Владимиром Микушевичем. Временами повествование может показаться чересчур сюрреалистичным — на этот случай есть радикально переработанная вторая редакция, разбитая на короткие самостоятельные заметки, однако не стоит забывать и о других ипостасях Юнгера: мемуарист («Сады и дороги») или новеллист («Штурм») завораживают в не меньшей степени.
Сердце искателя приключений. Заметки днем и ночью. Первая редакция (Рискующее сердце)
·
Анна Писманик, SMM-менеджер:
Эта книга попала ко мне очень вовремя: то, с какой чуткостью Бёрджер рассказывает о самом сложном, что может переживать человек, оказалось (неожиданно для выбранной темы) абсолютно жизнеутверждающим. Рассказывая о местах, ставших самыми горячими точками современности, Бёрджер показывает не столько горе людей, находящихся в жерле истории и политики, сколько их надежду и самое что ни на есть витальное упрямство. Подарила эту книгу всем близким — и все как один, прочитав её, почувствовали то же самое.
Эта книга попала ко мне очень вовремя: то, с какой чуткостью Бёрджер рассказывает о самом сложном, что может переживать человек, оказалось (неожиданно для выбранной темы) абсолютно жизнеутверждающим. Рассказывая о местах, ставших самыми горячими точками современности, Бёрджер показывает не столько горе людей, находящихся в жерле истории и политики, сколько их надежду и самое что ни на есть витальное упрямство. Подарила эту книгу всем близким — и все как один, прочитав её, почувствовали то же самое.
Дорожи тем, что ценишь. Депеши о выживании и стойкости
·
Дмитрий Харьков, директор по маркетингу и пиару:
Что, если наша вера в рациональность — всего лишь опасная иллюзия? Молодой чилийский писатель Бенхамин Лабатут уверен: наука XX века вместо того, чтобы расколдовать мир, только больше его запутала. Смешивая фикшн и нон-фикшн, автор заглядывает в головы учёных прошлого века, раскрывая тёмную сторону прогресса. Его герои — Фриц Габер, Нильс Бор, Вернер Гейзенберг, Александр Гротендик, Эрвин Шрёдингер, стоящие на пороге своих знаменитых открытий и вот-вот готовые вывести науку за пределы рационального. Книга вошла в шорт-лист Международного Букера и попала в список 100 лучших книг XXI века по версии The New York Times.
Что, если наша вера в рациональность — всего лишь опасная иллюзия? Молодой чилийский писатель Бенхамин Лабатут уверен: наука XX века вместо того, чтобы расколдовать мир, только больше его запутала. Смешивая фикшн и нон-фикшн, автор заглядывает в головы учёных прошлого века, раскрывая тёмную сторону прогресса. Его герои — Фриц Габер, Нильс Бор, Вернер Гейзенберг, Александр Гротендик, Эрвин Шрёдингер, стоящие на пороге своих знаменитых открытий и вот-вот готовые вывести науку за пределы рационального. Книга вошла в шорт-лист Международного Букера и попала в список 100 лучших книг XXI века по версии The New York Times.
Когда мы перестали понимать мир
·
