Галина Юзефович рекомендует

Советская эпоха ознаменовалась таким пренебрежением по отношению к самой идее человеческой жизни, таким аномальным количеством насилия, крови и убийств, что разглядеть в этом макабрическом вихре изменение практик, обрядов и ритуалов, связанных со смертью, становится очень сложно — и все же возможно.

Историк и культуролог Анна Соколова в своей книге прослеживает эволюцию советских похоронных практик начиная с «поповской стачки», практически парализовавшей жизнь Перми в 1918 году (священнослужители отказывались отпевать умерших, и принуждать их вернуться к работе пришлось Губчека), вплоть до тотальной десакрализации смерти в конце 1930-х. Торжественные похороны борцов за правое дело, новая концептуализация кладбища в мире социализма, переход от традиционных захоронений к «прогрессивной» кремации, институционализация советской похоронной индустрии — Анна Соколова пишет о вещах, долгое время находившихся вне поля публичной видимости — и в силу этого жгуче, почти болезненно привлекательных.

Книга Андрея Десницкого — сравнительно редкий пример стремления примирить религиозный подход с научным и сформировать новую философскую основу для научной интерпретации Библии. Предлагая ответы на классические вопросы вроде того, кто является автором Моисеева Пятикнижия (неужели правда Моисей?) и существовал ли в действительности царь Давид (или его нужно считать древнееврейским аналогом мифического короля Артура), Десницкий не только позволяет читателю познакомиться с современным видением библейской истории, но и исподволь проводит тезис о применимости и принципиальной допустимости доказательного научного подхода в библеистике и теологии в целом.

Роман классика датской литературы ХХ века Тове Дитлевсен описывает крутую эмоциональную параболу. Два года назад его героиня Лизе стала знаменита, получив награду за свою детскую книгу, но этот успех разрушил ее отношения с мужем, а саму ее лишил способности писать. Воцарившаяся в доме юная домработница, в недавнем прошлом сирота из приюта, влюбленная в творчество Лизе, кажется, стремится привнести в семью своих работодателей тепло, безусловное принятие и пресловутый датский хюгге, но на самом деле сеет лишь отчуждение и хаос. Дети сторонятся матери, а сама мать тем временем видит повсюду странные лица и слышит пугающие голоса, медленно оползая в пропасть безумия. Неудачная попытка самоубийства, предпринятая Лизе словно бы против собственной воли, становится поворотным пунктом — точкой, в которой жизнь героини, коснувшись дна, начинает медленное и мучительное движение наверх — к свету, властно вовлекая в этот процесс и читателя.

...если бы «Холодные глаза» были просто умеренно успешной попыткой привить скандинавский нуар к древу отечественной словесности, говорить о нем, в общем, не стоило бы. Однако помимо жанровой составляющей в романе есть слой куда более ценный и куда менее очевидный (в том числе, возможно, и для самого автора) — а именно локальный, дагестанский.

Дагестан — одна из наименее понятных для среднероссийского обывателя республик в составе страны, и Ислам Ханипаев становится идеальным проводником в этот закрытый и окутанный предрассудками мир. Что такое дагестанский ислам, как он интегрирован в жизнь городского среднего класса, какие ограничения накладывает и какие преимущества дает? Как устроена жизнь дагестанской женщины (спойлер: не так, как кажется)? В чем специфика горной деревни? Какой след в Дагестане оставила вторая чеченская война? Что значит для республики русский язык? Ханипаев явно не примеряет на себя роль дагестанского Вергилия и уж точно не стремится кого-то целенаправленно просвещать и образовывать, однако образ Дагестана, складывающийся в результате прочтения «Холодных глаз», гораздо объемнее, красочнее и убедительнее того, который можно сформировать на основании новостей и расхожих стереотипов.

Читать целиком: https://meduza.io/feature/2022/08/27/holodnye-glaza-dagestanskiy-nuar-kotoromu-tesno-v-ramkah-zhanra

Нил, бывший актер и, по выражению собственной дочери, «король заброшенных проектов», решив получить наконец высшее образование на вечернем отделении университета, встречается там с преподавательницей по имени Элизабет Финч. Ее курс называется «Культура и цивилизация», однако в действительности Элизабет преподает своим великовозрастным студентам (младшим — немного за тридцать, старшим — крепко за сорок) диковинную смесь критического мышления и традиционной риторики, побуждая их не столько узнавать новое, сколько мыслить, сомневаться в очевидном, спорить и находить новые ракурсы в вещах, о которых, казалось бы, уже многократно сказано все возможное и невозможное.

<...> для Нила и ее преподавательские приемы, и, главное, она сама — отстраненная, доброжелательная, ясная и загадочная — становятся важнейшими источниками света и смысла на все последующие годы. Их прохладная и вместе с тем глубоко эмоциональная дружба (несколько писем и три-четыре совместных обеда в год) продолжается и после окончания учебы, а после смерти наставницы Нил узнает, что та оставила ему свою библиотеку и записные книжки — то ли просто потому, что других претендентов на роль душеприказчика не нашлось, то ли с намеком на необходимость завершить эссе, так и не дописанное Нилом много лет назад в университете.

В начале 1990-х, когда бал на мировой культурной арене правил постмодерн, «Сердце бури» было встречено сдержанно: критики, признавая бесспорный талант Хилари Мантел, в то же время не без ехидства замечали, что ее книга сильно выиграла бы, будь в ней «немного меньше исторического и немного больше романа». Однако, как это часто случается с вещами, не попадающими в актуальную моду, «Сердце бури» оказалось романом с длинным дыханием. Сегодня это консервативное, обстоятельное, начисто лишенное игровой иронии повествование о трех героях Великой французской революции — Жорже Дантоне, Камиле Демулене и Максимилиане Робеспьере — выглядит куда современнее и достойнее многих постмодернистских опусов тех лет.

Троих пионеров — 13-летних Линара, Олега и Инну — отбирают для участия в рискованном эксперименте: в 1986 году они должны впервые в истории отправиться за пределы Солнечной системы на уникальном корабле, перемещающемся по невидимым космическим струнам, и там предотвратить глобальную катастрофу, грозящую гибелью человечеству. Линар, Олег и Инна избраны для этой сложнейшей миссии потому, что только дети, не достигшие гормональной зрелости, способны выдержать воздействие особых частиц, приводящих корабль в движение, и вернуться живыми на Землю через несколько месяцев после старта.

Однако из-за погрешности в расчетах полет затягивается: для самих героев он длится меньше часа, но на Земле за это время проходит 30 лет. Советский Союз распался, космодром, с которого стартовали ребята, заброшен, руководители проекта давно умерли — и о юных космонавтах и их подвиге никто уже не помнит. Более того, будущее, которое Линар, Олег и Инна строили в 1986-м, в которое верили и к которому стремились, давно кануло в прошлое. Адаптироваться же к прагматичному, меркантильному и насквозь материалистичному миру России конца 2010-х детям из середины 1980-х с их возвышенными фантазиями и мечтами оказывается непросто.

Все чтение в наши дни, кажется, распалось на два больших рукава — утешительно-эскапистское, позволяющее хотя бы на время укрыться от происходящего в реальности, и объясняюще-комментирующее, дающее шанс немного лучше понять события последнего месяца. Роман американского врача и писателя, профессора клинической психиатрии в Стэнфорде Дэниела Мейсона «Зимний солдат» парадоксальным образом объединяет оба эти потока.

Описывая эпоху, достаточно далеко отстоящую от нас во времени (действие романа разворачивается в годы Первой мировой войны), он дарит желанную передышку от драм сегодняшних, перенося читателя в мир понятный, но все же комфортно иной. Вместе с тем «Зимний солдат» — одно из самых мощных антивоенных высказываний последних десятилетий, рисующее весь ужас войны с почти натуралистичной ясностью и в то же время с бескомпромиссной пылкостью.

Пожалуй, если бы ключевую идею романа англичанки Сары Мосс нужно было свести к одной простой оппозиции, то звучала бы она так: подвижничество или счастье? Именно на этот вопрос так или иначе пытаются ответить все героини «Фигур света» — английские суфражистки викторианской эпохи, вынужденные постоянно выбирать: комфорт или служение бедным, покой или вечная борьба, доброта или несгибаемая твердость, призвание или семья, достаток или свобода.

Очередная книга немецкого критика, историка и публициста Флориана Иллиеса устроена примерно так же, как и обе предыдущие — бестселлер «1913. Лето целого века» и его продолжение, «1913. Что я на самом деле хотел сказать». По сути дела, «Любовь в эпоху ненависти» — это снова многофигурный документальный центон, собранный из десятков переплетающихся подлинных сюжетов таким образом, чтобы из отдельных человеческих историй в нем складывалась История с большой буквы. Но если в прежних книгах Иллиес работал широкими мазками, рисуя эпоху в целом и не концентрируясь на каком-то одном аспекте человеческого бытия, то в «Любви в эпоху ненависти» в фокусе его внимания — любовные отношения во всем их многообразии и сложности.

Главное чувство, которое Иллиес раз за разом пробуждает в своих читателях, это щемящая тоска по времени накануне глобальной катастрофы — такому трогательному, хрупкому, обманчиво надежному, но в то же время трагически обреченному. Не изменяет он этой тактике и на сей раз. В его нынешней книге точкой невозврата — той самой катастрофой, делящей жизнь на «до» и «после», становится приход Гитлера к власти и пожар Рейхстага 27 февраля 1933 года: именно эта дата знаменует для Иллиеса радикальный перелом и полную смену декораций.