Оглавление

Глава 1. Монах поднимается в гору

…оконное стекло то бегло окрашивалось багряно-голубым безмолвным мерцанием огней кареты скорой помощи и милиционерских машин, перегородивших улицу, то на мгновение возвращалось к бесстрастному, профилактическому, успокаивающему и в чем-то даже гостеприимному свету фонарей.

Снаружи холодный, туманный декабрьский вечер. Акстафой шаркающей, усталой походкой направился по темному, частично освещенному кухонным окном коридору. Вялыми, сонными, безжизненными шагами подступил к зеркалу и нашарил ладонью шнур с переключателем от настенной лампы с уродливым плафоном.

Щелкнул.

Брызжуще-яркий, слепящий свет заполнил до краев помещение. Акстафой зажмурился на секунду, а затем безуспешно принялся прилизывать спутанные волосы. Глядел он на себя то под одним углом, то пытался под иным: но мертвенно-желтое лицо, окрашенное ламповым светом, всегда оставалось измученным и осунувшимся. И это на третьем десятке. Под засаленной ушанкой непричесанных волос влажная россыпь потных, налитых кровью прыщей. Комплекцией он не удался: ссутуленный и длинношеий, с выпирающим безволосым кадыком, с тягостно опущенными плечами. Из одежды на нем теплые рейтузы, пуловер с закатанными по локоть рукавами и тапочки.

Пустые керамические глаза бесцветные, без какой-либо искры. В уголке рта всегдашняя сигарета. Губы искусанные, изодранные и затасканные, а на костяшках пальцев застарелые расковырянные язвочки. В жилистой, худощавой, исчерченной голубовато-синими прожилками вен руке маячил и шуршал спичечный коробок.

Полное имя его Алексей Андреевич, а фамилия — Акстафой, и немногочисленные приятели его все как один сходились во мнении, что он человек жалкий, безответственный, безвольный, испорченный, да и просто нечистоплотный.

Он вернулся, пошаркав и постукивая тапочками, на кухню. Встал на табуретку, распахнул форточку, переступая с ноги на ногу. Чиркнул спичкой, закурил. Продавленная будто бы, худощавая фигура его очерчивалась на фоне уличных огней.

На фарфоровых окнах и застекленных балконах соседних домов бесчисленные яркие отражения, отблески, осколки прорывающегося сквозь застывшую пелену лунного света.

Акстафой не сразу осознал, что сирены служебных машин безмолвны, что металлическое, механическое дребезжание, жуткое и пронзительно-визгливое, исходит из коридора, которым в данную минуту начиналось и кончалось его ухо.

Он выругался, спрыгнул с табурета и, оступаясь и ругаясь на ходу, направился к верещащему телефону стремительно, желая прервать, прекратить, придушить этот безобразный звук.

— Да! — рявкнул он.

— Господи!

— Кто это?

— Это Юля, что ты орешь мне в ухо…

— Не вовремя звонишь.

— Глеб у тебя?

— Какой… Глеб? А что Глеб? Нет, откуда? Причем здесь Глеб!

— Глеб домой не приходил с утра, днем мне позвонил и сказал, якобы его сокурсник на именины пригласил.

Акстафой лихорадочно кивал головой, поторапливая ее слова, и только Юля, его бывшая жена, кончила говорить, как он взорвался, надсадно провыв, проскулив в трубку:

— Ну-у-у? И что-о! Пусть развеется с однокашниками! Авось, девку найдет, женится и к ней на иждивение переберется. Тебе же легче будет.

— Ты послушай, дурак! Сам знаешь, Глеб не компанейский. Он мне недавно только сам говорил, что подружиться не может…

— У меня забот полон рот, некогда разговоры разговаривать! У тебя, ей-богу, катастрофа по любому поводу, или без оного.

Акстафой притопывал ногой, левой, потом правой, и курил, курил безотрывно, исступленно, ища, куда стряхнуть пепел.

Ткнул окурок в большую братскую могилу пепельницы, тесной, как сам мир, где всё возвращается в бога.

— Ты на часы смотрел?

— А что часы? Половину десятого показывают.

— Когда Глеб в последний раз куда уходил? Да еще чтобы так надолго!

— Может, у молодежи праздник заладился. А подружиться он не может ни с кем, потому что ему мать прохода не дает, как фашисты блокадникам.

— А как Глеб один до дома поедет? На улице темень. В окно сам посмотри.

— А что улица? У улицы зубов нет, она Глеба не съест. Голова у него на плечах имеется? Имеется! Значит, где фонари пойдет. В канализационный люк не провалится.

— Я серьезно, Леша.

— И я серьезно! Глеб не пятилетний мальчик. На метро доедет. На такси, в конце концов. Своими двоими дойдет.

— У тебя «москвич» твой на ходу? Съездил бы за ним…

— Куда ехать-то?! С ума не сходи. У нас тут… В общем, хватит. С Глебом нормально все. Живой-здоровый Глеб, скоро будет.

— Откуда ты знаешь? Он у тебя был?

— Слушай, Юля, ты прекращай! Мне некогда! Говорю ведь, забот полон рот. У нас тут чрезвычайная ситуация. Я трубку кладу.

— Попробуй только! Знаю я… У него, видите ли, сын неизвестно где пропал, а ему все одно! С малолетней подстилкой своей кувыркается, вот уж у кого забот полон рот! Ситуация у него чрезвычайная!

Акстафой высокомерно фыркнул, посмеялся и кичливо запрокинул немытую голову.

— Ой дура-то… Если Глеб через час не придет, перезвони мне.

— Через час? Ну, давай-ка мы будем оперировать реальными цифрами, Леш? Тебе пяти минут хватит, а то я ждать не могу.

— Слушай, дура… ей-богу, не гни свою линию, не гни свою линию, я тебе говорю! По зубам у меня схлопочешь…

Акстафой вздрогнул, когда услышал, как открывается первая железная дверь. Затем дверная ручка опускается, и покрытая лаком филенчатая дверь без замка открывается следом. Свет двух источников разной интенсивности смешивается в коридоре. Прорывается сквозняк. Слышатся, вперемешку, разнородные голоса. Затем несколько неуместный нервный и сразу прервавшийся смех, и в дверном проеме на тускло освещенной лестничной площадке возникает высокорослая, как жердь, ментовская фигура.

— Вечер недобрый…

Он шагнул в квартиру Акстафоя, как к себе домой. За его широкой спиной потихоньку, как бы украдкой, протискиваясь сбоку, вошел другой такой же как первый, тоже в форме, но покуцее, поу́же, побледнее и поскромнее, но зато с кирпичной рожей, словно первый попросил сделать с себя вдвойне уменьшенную копию, но добавить побольше начинки.

— Это вы Акстафой? — спросил долговязый и смерил взглядом неопрятного мужчину в рейтузах и светло-коричневом пуловере, снизу запачканном едва-едва высохшей краской.

— Я-а, да, Акстафой… А вы?

— Лейтенант Ламасов. Это следователь Крещеный.

Он подошел, протянул руку для рукопожатия, но Акстафой задергался и не знал, куда деть окурок. Ламасов равнодушно опустил руку. Акстафой растерянно поднял трубку, показывая, что еще не договорил:

— Вы извините. Могу я?

— Только покороче, — кашлянул Крещеный.

Акстафой кивнул и проскрипел:

— Слушай, Юля… все! Разговор окончен.

— Что все? Я буду в милицию звонить!

Акстафой глянул на ожидающих ментов и махнул рукой:

— Туда пройдите, я минуту… Вы осторожнее, тут принадлежности ремонтные, не запачкайтесь.

Ламасов заметил еще при входе поролоновый малярный валик, лежащий на расстеленных газетах, там же сетку для отжима в ванночке и ведерко с белой краской.

Акстафой неловко скособочился и ждал, зажав ладонью вибрирующие, стрекочущие перфорации трубки. Ламасов незаметно и быстро разулся, подперев одну туфлю носом другой, и вошел, а за ним Крещеный, но в обуви.

— Ну что ты верещишь как рыба об лед? — прошипел Акстафой.

— Алле, Леша… ты меня вообще слушаешь!?

— Да тебя и покойник в соседней квартире услышит!

— Я буду звонить в милицию, не верю, что Глеб не пришел до сих пор. Сердцем чувствую, что случилось с ним что-то.

— Звони, да, будь по-твоему! Звони, звони хоть куда! Хоть бы сразу на тот свет звони! Но если Глеб уже мертвый в какой-нибудь канаве валяется, как тебе хочется воображать, а тебе оно хочется, то торопиться и заморачиваться со звонками уже некуда. Он труп, и от твоих истерических сцен Глеб живее не сделается, а если же жив-здоров Глеб наш, в чем я не сомневаюсь ничуть, то адрес свой он знает. Не дурачок ведь какой-нибудь, сообразит, я думаю. Верно? Глеб наш все-таки человек разумный, прямоходящий гомо сапиенс. Не зря эволюционировал ведь? Не зря. Глебушке уже не пять лет, додумается, как до дома доехать. Я вон с детсадовского возраста один-одинешенек по проселочной дороге километровку отмахивал, когда мы в области жили, и ничего, не умер, а там и дворняги, и волчье, и бомжи всякие…

— Сволочь ты! Ну, если что с Глебом случилось, я тебе глаза твои выцарапаю… или лучше расскажу этим темным, что ко мне заявлялись, где ты отсиживаешься! Пускай они тебе головомойку хорошую устроят, а то я устала, устала как безбожница, как последняя тварь устала, что долги твои из меня трясут! И алиментов Глеб от тебя уже третий месяц не видит, ни рубля, ни копейки паршивой! Ему и работать, и учиться приходится, он как собака уставший, измученный, ни отдыху, ни продыху, а ты все на свою малолетнюю шалаву промотал!

Акстафой крикнул:

— Ну все, хватит! Ты Глеба еще в зоопарк сдай, там за ним обеспечат надлежащий уход, он же у нас вымирающий вид, а хочешь портить парня — флаг в руки!

И бросил трубку, а потом сразу снял с рычагов, опустившихся и звонко поднявшихся. Акстафой знал, знал наперед, знал с определенностью, подобно библейскому пророку, что она ему перезвонит и будет перезванивать, пока последнее слово не останется за ней — и не успокоится, пока все не изольет на него, до конца, до последнего словечка.

Но сейчас ему просто хотелось остаться в одиночестве.

Акстафой глянул в зеркало и торопливо последовал за пришедшими следователем и лейтенантом.

В продушенном куревом помещении стояла нестерпимая жара. Данила расстегнул куртку и снял шапку.

— Здрасьте, еще раз, — пробормотал Акстафой.

— И вам того же, — ответил Ламасов.

Акстафой смахнул с табурета невидимые соринки и присел, потянулся к спичечному коробку, сунув очередную сигарету в рот, но ощутил странно-бесчувственный взгляд Ламасова.