автордың кітабын онлайн тегін оқу  Красный казак Автономов

Сергей Петров

Глава 2. Юность и то, что вокруг

С 1913-го новым местом жительства Автономовых становится Новочеркасск. В этот год или годом ранее Александр решает связать свою судьбу с юриспруденцией и поступает в высшее учебное заведение[8].

В Донской области юридических вузов не было, и скорее всего, поступил Автономов в Харьковский императорский университет, который заканчивали многие донцы, благо дело, Область Войска Донского входила в Харьковский учебный округ.

Из него без сомнения получился бы хороший адвокат, он смог бы защитить от царского произвола многих (мы ещё столкнемся и с ораторским даром, и с четкой юридической логикой Автономова), но Первая мировая кардинально поменяла его планы. Проявить себя на гражданском юридическом поприще Александр не успел.

Как ни крути, всякий казак в военное время обязан быть в седле или в строю, если он не калека и не занимает какого-то важного поста «на гражданке». Так что максимум, что позволили Автономову, – это доучиться.

В архивных фондах Российского государственного военно-исторического архива, где сконцентрированы материалы об офицерах царской армии, опять же, нет сведений о нём, как и о многих других. И снова приходит на помощь книга «Генеалогия и семейная история Донского казачества». В разделе «Автономовы» значится: «Александр Исидорович на 1917 г. в 39 ДКП (Донской казачий полк. – С. П.)».

Факт службы хорунжим в 39-м полку находит подтверждение у того же Борисенко, в сочинениях других участников Гражданской войны, и самое надёжное – в многочисленных публикациях донских газет 1917 года (прежде всего, это стенограммы его выступлений на Донском Войсковом Круге в качестве делегата от этого полка).

То, что он вступил в Первую мировую в 1917 году – не факт.

По информации того же И. И. Дедова, в 1916 году Автономов «был свидетелем дикой расправы урядника над молодым казаком, не сдержался и ударил урядника плетью, был арестован и присудили его к отправке в штрафную часть, но в это время грянула февральская революция, и его отправили на турецкий фронт».

Когда же?

«С началом войны в 1914 году после ускоренных курсов он добровольно ушёл на фронт в составе 39-го Донского казачьего полка», – пишет автор.

Таким образом мы имеем две версии.

Первая – Автономов, вероятно, получив всё-таки высшее юридическое образование, попадает на фронт в 1916–1917 годах.

Вторая – он не доучивается и уходит на войну в 1914–1915 годах.

Здесь возникает очевидный вопрос: хорунжий в казачьих войсках – это первоначальное офицерское звание, и как-то странно, что в 1914 году или 1915-м он начал войну в этом звании и закончил её в нём же.

Белогвардейцы Слащёв и Шкуро, которые общались с Автономовым, называли его «бывшим сотником 28-го (!) Донского полка». Что это?

Опять две версии.

Или он «надул» обоих господ офицеров, решив приподнять своё звание и собственную значимость. Или же действительно получил сотника в 28-м полку. Ведь именно в этот полк зачисляли казаков Усть-Белокалитвенской станицы и ряда других (место сбора – ст. Каменская).

Почитаем теперь, что пишет об Автономове И. П. Борисенко в своих «Авантюристах»:

«…С наступлением Февральской революции Автономов принял деятельное участие в жизни полка, он сразу взял линию на раскрепощение армии, на удаление из армии монархически настроенного командного состава, он стоял за демократизацию армии и вёл агитацию за прекращение войны.

Командование… под различными предлогами давало Автономову ряд командировок в тыл, полагая, что этим путём лучше всего избавится от вредного влияния Автономова на донские воинские части. Но, выполнив поручение, Автономов являлся в полк снова».

Представим себе чуть иначе. Или попробуем уточнить сведения автора. Получается вот что.

Автономова, как «неудобного», могли не только арестовывать, как утверждал Дедов, но и перебрасывать «куда подальше», из полка в полк. Логичными в этой связи представляются его появление на Турецком (Кавказском) фронте (28-й полк к этому фронту отношения не имел), а также отправка в 1917-м в полк № 39, который в марте-апреле был перемещён в тыл.

…В 1917-м Автономов – хорунжий 39-го Донского казачьего полка. Полк расквартирован в станице… Усть-Белокалитвенской. Цель – переформирование и постепенное вливание в состав 8-й Донской казачьей дивизии для последующей переброски на фронт.

Официально хорунжий Автономов принимает участие в этом процессе[9]. Неофициально (хотя и без конспирации) он продолжает гнуть свою линию. Он отстаивает права простых казаков, защищает их от офицерского беспредела. Газета «Вольный Дон», пусть и ёрничая, данным эпизодам уделяла немало внимания.

Поэтому-то казаки 39-го Донского полка и полюбили, как писал Борисенко, «своего подслеповатого хорунжего»!

Ну что ж. Теперь туман в биографии нашего героя рассеивается. Начинается восхождение политической звезды Автономова на донском политическом небосклоне. Восхождение её будет плавным, засияет она только летом, и прежде, чем продолжить рассказ об Александре, следует ознакомиться с той ситуацией, которая сложилась на ключевых «казачьих политических подмостках».

* * *

Начнём с тогдашней столицы – Петрограда.

В конце марта 1917 года там собирается Первый Казачий съезд. Это происходит спустя месяц после Февральской революции, когда монархия сметена, и Россия, ведомая Временным правительством, встала на путь федерализации, что местами напоминало откровенный распад.

Изначально председательствовать на съезде должен был член Государственной Думы Иван Николаевич Ефремов, однако в какой-то момент его меняют на Митрофана Петровича Богаевского – донского историка и педагога, бывшего директора Каменской гимназии. Замена происходит неспроста – тридцатипятилетний на тот момент Богаевский был человеком из провинции и политического опыта не имел, а инициаторы съезда (один из них – будущий генерал и атаман Оренбургского казачьего войска Александр Ильич Дутов) как раз в таком спикере и нуждались – стеснительном и управляемом.

В первый же день участники съезда стали требовать неприкосновенности сформировавшихся при самодержавии казачьих привилегий. Также с трибуны звучали проклятия в адрес первых завоеваний революции: никаких казачьих и солдатских комитетов! никакой выборности командиров! Да здравствует прежняя, царских времен дисциплина! Но опасность для Временного правительства заключалась не в этом.

Громче всего на этом собрании кричали о том, что все казачьи земли, их недра, леса, рыбные промыслы и прочее достояние – есть неприкосновенная собственность казачьих областей. От этого, оказывается, государство Российское будет только крепче. Для пущего «укрепления государственности» съезд принял решение о создании Союза казачьих войск, который фактически являл собой главный орган исполнительной власти над всеми казачьими территориями. Помимо этого, провозглашается выборность войсковых атаманов (на протяжении двух последних веков их назначал государь, и звались они «наказными»).

Что это, как не сепаратизм под ширмой декларации о преданности стране? Временное правительство, надо полагать, быстро осознало, насколько опасны эти типы в лампасах, но маховик репрессий запустить не могло: казачьи войска – сила серьёзная, начнешь давить и значительные территории страны отвалятся.

…Однако не стоит думать, что съезд был монолитен и все его участники сгорали от восторга при одной только мысли о прелестях будущей независимости. Делегаты-фронтовики из числа простого, трудового казачества быстро сообразили, что они – чужаки на этой «свадьбе». Цель съезда – сохранить и приумножить блага буржуазии и дворянства, а их права, простых казаков-воинов и землепашцев, здесь обсуждать не собираются.

25 марта часть делегатов покидает съезд. Так создается оппозиционный казацкой верхушке «Центральный совет казаков» (в отдельных источниках его называют «Центроказак»), возглавляет блок студент из казаков-кубанцев В. Ф. Костенецкий.

Совещания «Центроказака» проходят в бывшем помещении военного конвоя на улице Шпалерная, д. 28. Свою главную задачу собравшиеся видят в проведении активной работы по сплочению трудовых казаков с пролетариатом и крестьянством в целях борьбы против буржуазии, помещиков, высшего офицерства и атаманов. Все тезисы немедленно отражаются в листовках, печатание которых в это революционное время проблемы не составляет.

Оппозиционеры налаживают связи не только с казачьими частями, что стоят в Питере, к ним, за советом и правдой, приезжают всякого рода посланцы с фронта. Наслушавшись революционных речей, фронтовики основательно «разлагаются», возвращаются в свои полки, и, размахивая листовками «Центроказака», начинают выступать с «пробольшевистскими» проповедями об «углублении революции» и о необходимости отмежеваться казакам «от казачьих верхушек, собранных из буржуазного пошлого отрепья».

Помимо листовок, казаки-оппозиционеры приступают к выпуску собственной газеты – «Лист Центрального совета казаков» и распространяют среди фронтовиков и простых станичников социалистическую литературу. Деятельность чубатых революционеров развивается столь бурно, а популярность их в среде фронтового казачества так высока, что наступает чуть ли не «головокружение от успехов». Мало того что они обратились к военному министру с требованием созвать съезд рядового казачества (требование было отвергнуто), они ещё и заявили о создании собственной партии: в июле 1917 года на одном из заседаний было провозглашено: Центральный совет казаков переименовать в Партию Трудового Казачества!

Господа из Союза казачьих войск, разумеется, не могли наблюдать за этими «безобразиями» со слоновьим спокойствием. Поначалу была предпринята попытка дезавуировать несогласных в глазах рядового казачества, с помощью традиционных рычагов пропаганды. В тело чуть ли не каждого номера «Известий Союза казачьих войск» вводилась мощная «противовирусная вакцина», замешанная на проклятиях и клевете: «позор», «бесстыдство», «изменники», «большевики», «немецкие марки». Однако желаемого воздействия «вакцина» не возымела. Многие казаки-фронтовики, очутившись в Питере, первым делом направлялись в Центроказак: там сидели социально близкие им люди, там царил дух настоящей демократии, там рождалась простая казацкая правда.

После неудачных попыток укрощения вольного духа своих подчиненных Союз казачьих войск, столковавшись с Временным правительством, натравил на оппозиционеров чинов из контрразведки. Сопровождаемые офицерами 14-го Донского полка, представители Союза явились на Шпалерную, 28 и выдворили оттуда оппозиционеров.

Увы, но не столько действия Союза, сколько сама история не дала новой политической партии шансов на существование. Казаки-революционеры влились в Совет рабочих и солдатских депутатов лишь как казачий подотдел, и идея создания новой революционной партии со временем сошла на нет. Председателем подотдела был избран есаул Оренбургского казачьего войска Афанасий Григорьевич Нагаев.

…Про этого человека известно ещё меньше, чем про Автономова, хотя для нашей истории фигура эта весьма и весьма значимая.

Любопытное его описание приводит войсковой старшина Оренбургского казачьего войска Протодьяконов, что написал о встрече с председателем казачьего подотдела в газету «Оренбургский казачий вестник» эмоциональное и противоречивое эссе:

«…Тут же по дороге нагнали есаула Нагаева. Маленький, худенький, явно нервный, с тоненькой шеей, – он быстро направлялся туда же, в Смольный, в развевающемся плаще, с портфелем и с фуражкой, сдвинутой на затылок.

Видно было, что человек страшно занят, считает каждую минуту и весь пропитан бесчисленным количеством неотложных дел. Очень любезно познакомились.

…Нагаев имеет характерную черту – говорить быстро… Бегучий, юркий, уже приобретший обычай чувствовать себя в руководящей роли, он не может не двигаться, не говорить, не вести за собой других. Думает он и говорит – все это быстро, как после второго звонка…

Говорят, Нагаев талантлив. Говорят, что он художник и чуть ли не всю жизнь провел в Париже, как художник, и это чувствуется. Идеи, мысли, образы заваливают его. Он, видимо, боится их пропустить… не поспеваю за Нагаевым. И должен либо ничего не делать, либо делать, как он укажет. Это – неотвратимая сила энергии…»

Итак, Нагаев. Запомним эту фамилию.

* * *

А что происходило на Дону?

Там решения общероссийской казачьей верхушки были воплощены весьма успешно, ведь претворял их в жизнь не кто иной, как председатель Первого казачьего съезда – Митрофан Петрович Богаевский.

Вернувшись из столицы в Новочеркасск, этот умница, историк, интеллектуал, точно оценил обстановку и пришел к очевидному выводу: новая власть здесь очень похожа на памятник вопросительному знаку, который шатается на ветру и рухнет скоро непременно.

Новую, революционную власть, представлял здесь ДОИК, то есть Донской областной исполнительный комитет – маленькая копия Временного правительства, компания из юристов и буржуа. Руководителем его был избран адвокат и литератор Андрей Иванович Петровский.

Всё хорошо поначалу было у комитета: прежнюю, николаевскую власть, в лице наказного атамана (Михаила Николаевича Граббе) скинули; рабочие, что выходили на улицы с красными знаменами и требованиями перемен, поуспокоились. Возник даже свой Совет солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, что функционировал, как и в Петрограде, вполне легально. Чёрт с вами, дал понять им Петровский, во всей стране теперь демократия, свобода собраний и организаций! Так что, мы вам не мешаем, граждане, у вас будет своя делянка на общем политическом поле.

Следующим делом Андрей Иванович поспешил договориться с офицерством казачьим и тех солдатских (пехотных) полков, чьи казармы располагались в местечке под названием Хутунок, на окраине Новочеркасска. Поначалу казалось, что дело удалось. Петровскому сказали, что несмотря на снятие наказного атамана, в целом с институтом атаманства на Дону прощаться нельзя: вы среди казаков, батенька, мы тут главные и атаманы нам нужны.

Петровский не возражал. Заговорили о выборах всенародного, т. е. войскового атамана, как встарь[10], и тут же появился исполняющий его обязанности – Евгений Андреевич Волошинов. Тогда же был создан Военный отдел Донского областного исполнительного комитета, в который вошли представители всех войсковых частей Новочеркасска. Петровский не возражал и против этого. Однако пламенного романа между ним и военными не случилось. Почему?

Не успев возникнуть, Военный отдел тут же поделился на две части. Одни восприняли возникновение Донского исполнительного комитета просто как смену вывески. Другие же увидели в этой структуре возможность дальнейшего углубления революционных процессов. Как в обществе, так и в армии.

Самыми яркими людьми второго крыла стали поручик Арнаутов (от солдатской массы) и есаул Голубов (от казачьей). Они митингуют на площадях и улицах Новочеркасска, в казармах казаков и солдат, убеждая их в том, что отобрание полномочий у Донского комитета – есть шаг контрреволюционный и допустить его нельзя.

В марте-апреле, кстати, рядом с ними начинает «крутиться» и хорунжий Автономов…

Кроме этого, помимо Воинского отдела в городе определенную власть имел и осколок прежнего атаманства – Войсковой штаб, который самоликвидироваться не собирался. Найдя поддержку среди руководства Юнкерского училища, этот самый штаб превратился в серьёзную контрреволюционную силу и заявил о необходимости проведения Съезда донского казачества, где и следует решить окончательно решено – какой быть новой власти на Дону.

Именно на эту силу и опёрся Богаевский.

Под чутким его руководством началась подготовка к работе съезда. Шла она вполне легально, никто никого не собирался арестовывать по подозрению в свержении законного строя, и лишь революционно-настроенный донской офицер Голубов ходил по кабинетам начальства и требовал разогнать контрреволюционное сборище.

…Съезд начал свою работу 16 апреля 1917 года. Открывал и вёл его Митрофан Петрович. В президиуме также сияли довольные лица исполняющего дела наказного атамана Волошинова и Донского епископа, отца Гермогена. Лишь по устам господина Петровского бродила грустная улыбка человека, начинающего догадываться, что вот-вот произойдет какая-то пакость.

Глава 3. Каледин. Первые шаги

Власть у Петровского отобрали без лишних церемоний.

На съезде Донскому областному исполнительному комитету ещё раз напомнили, что если российское правительство сейчас временное, то о постоянстве комитета тем паче говорить не приходится. Было принято решение о значительном урезании полномочий Комитета. Отныне работникам «временного органа» надлежало заниматься организацией общественного порядка в городах, подготовкой к выборам в Учредительное Собрание, а в остальном помалкивать и ждать созыва нового органа власти – Войскового круга.

До Петровского наконец дошло: от урезания полномочий до их лишения – один шаг, кресло из-под него вырывают силой, и хотя бы для вида нужно оказать сопротивление.

Донской областной исполнительный комитет подготовил резолюцию «Об отношении к Войсковому кругу», в которой упрекнул его организаторов чуть ли не в госперевороте. Документ был отправлен Временному правительству, но никаких решительных действий со стороны адресата не последовало. В Петрограде рассудили так: Область Войска Донского из состава России вроде как не выходит, против Временного правительства не протестует и поэтому, как будет называться власть: атаманской ли, республиканской, губернской, – по большому счету значения не имеет.

Вслед за Войсковым кругом в Новочеркасске возникает и Войсковое правительство. Принцип разделения властей в действии, чем не демократия? Однако жил сей принцип только на бумаге. По факту эти две самостоятельные властные ветви переплетались в одну: парламент формировал правительственный кабинет, а большие начальники из правительственного кабинета регулярно председательствовали на заседаниях парламента. И на переплетении ветвей этих мрачным вороном восседал атаман – боевой генерал, герой Луцкого прорыва, Алексей Максимович Каледин.

В день избрания, 18 июня 1917 года, под бурные аплодисменты офицеров, буржуа, казаков и мещан-горожан, на Соборной площади Новочеркасска Каледину была вручена древняя атаманская булава, и он был объявлен войсковым атаманом.

Есть несколько фотографий, запечатлевших этот момент. На них можно увидеть безграничную тоску на лице генерала. Да, булава в его руках. Но не поздновато ли размахивать ею? И не оказалась ли победа тех, кто вручал ему её, а после кричали на заседаниях Круга: «Дон для казаков!», пирровой?

К большому сожалению для крикунов, так называемых «неказаков» на Дону жило немало. Согласно переписи, проведенной накануне февральской революции, казачество там составляло 43 % от общего числа населения. Большинство же (57 %) были крестьянами и рабочими, которые ждали своих преференций от революции.

Ещё в мае 1917 года в Ростове-на-Дону прошел Первый областной крестьянский съезд. Основным его вопросом, понятное дело, стал вопрос владения землей. Земли здесь было много, и по идее – её должно было хватить всем, и крестьян крайне интересовала позиция властей по этому поводу.

Явившись на это собрание, Богаевский выступил с речью, мягко выражаясь, пространной. Он заявил, что казакам и крестьянам договориться будет трудно. Земля, сказал Митрофан Петрович, должна быть прежде всего у казаков, т. к. «обильно полита казачьей кровью»… А коренное крестьянство[11]… Ну, что – коренное крестьянство? С ним можно попытаться договориться… Как именно? Это вопрос для дальнейших дискуссий …Что же касается крестьян некоренных, современным языком выражаясь, недавно «понаехавших» – тут и вовсе дискуссия на века.

Крестьянский съезд озвученная перспектива не устроила. Митрофан Петрович покинул зал под недовольное гудение присутствующих. Крестьяне, подзуживаемые двумя эсерами: председателем – Сергеем Порфирьевичем Швецовым (уроженец Курска, один из первых народников России, а потом и социалистов-революционеров, ученый-статистик) и Георгием Густавовичем Боссе (москвич по месту рождения, преподаватель) приняли свой, «антиказачий» вердикт. Земля должна быть общей, провозглашалось в нем, землю у помещиков и прочих крупных землевладельцев необходимо отобрать и перераспределить между всем населением поровну: казак ли, коренной крестьянин, иногородний, – не важно; частной собственности на землю быть не должно.

Могли ли согласиться на такие условия Каледин и Богаевский? Конечно же нет. Признав землю общей, они бы оттолкнули от себя значительную часть зажиточных казаков, которые были их ядерным электоратом. Об отъеме земли у элиты тоже не могло идти речи, это означало бы конфликт с партией Народной свободы (кадетов), главными союзниками и убежденными приверженцами права частной собственности, да и вообще – конфликтом с собой.

Проблемами земельной реформы занимался видный член Войскового правительства Павел Михайлович Агеев. Работа затянулась на месяцы. Юрист, называвший себя социал-демократом, он долго бился над «компромиссным» проектом об отчуждении помещичьих, купеческих, офицерских и других крупно-земельных частных владений. И вроде как просматривалось там благо не только для казаков, но и для крестьян: земля, уверял Павел Михайлович, может быть отчуждена у означенных лиц и передана мужикам-землеробам. При всем при этом… Отчуждать владения можно будет только возмездно. Кто же их тогда выкупит? Отвечая на этот вопрос, Павел Михайлович растекался мыслью по древу. Не то сами крестьяне, не то крестьянам поможет Войсковое правительство. Обеспечивать при таком раскладе землей планировалось только коренных крестьян. А как же некоренные, иногородние?

Здесь Павел Михайлович и вовсе производил неуклюжие реверансы. Выступая на встречах с «выразителями воли некоренных крестьян» (Боссе, Швецовым и др.), он говорил о том, что пока иногородние могут найти себя в ремеслах и промыслах, а после, спустя несколько лет, «за хорошее поведение» их и вовсе могут принять в казаки. И тогда вопрос о земле для них отпадет немедленно, ведь главный тезис земельной политики калединского режима был неумолим – казаков обеспечиваем землей в первую очередь.

Все эти «пока» и «после» иногородних устроить не могли, как и «возмездное отчуждение» земли у помещиков не устраивало крестьянство коренное. Словоблудие, исходившее от Агеева и прочих членов Войскового правительства, привело к тому, что в достаточно короткий срок крестьяне Дона прониклись симпатией к большевикам. Большевики обещали делить землю просто. Поровну.

* * *

12 августа 1917 года, в Москве, в здании Большого театра, открылось Государственное Совещание, мероприятие, нужно отметить, странное. Россия вообще-то ждала другого «совещания» – Учредительного собрания, но оно постоянно откладывалось. Почему?

Керенский, на тот момент уже председатель Временного правительства, увещевал общество: Государственное Совещание – как бы репетиция Учредительного собрания, дефиле новых государственных идей, смотр лучших политических сил. И представители этих самых сил вторили ему, называя грядущее событие проявлением торжества истинно русской демократии.

Не разделяли восторгов только большевики. Они говорили прямо: Государственное (Московское) Совещание – не что иное, как политическая подтасовка.

«Развитие контрреволюции вступает в новую полосу, – писали представители ЦК РСДРП(б) в воззвании от 12 августа 1917 года, – от разгромов и разрушений она переходит к закреплению занятых позиций… Можно и нужно победить революцию, говорят контрреволюционеры… Причём нужно устроить так, чтобы одобрение дал сам „народ“, нация…

Как это провернуть?

Можно было бы ускорить созыв Учредительного собрания, единственного представителя всего русского народа, и спросить у него одобрения политики войны и разорения, разгромов и арестов, избиений и расстрелов. Но на это буржуазия не пойдёт.

Поэтому она добивается (добилась уже) отсрочки Учредительного собрания. Она, вероятно, будет и дальше отсрочивать его с тем, чтобы добиться, наконец, его полного срыва.

Но где же “выход”?

“Выход” в подмене Учредительного собрания “Московским совещанием”.

Собрать совещание из купцов и промышленников, помещиков и банкиров, членов Царской Думы и прирученных уже меньшевиков и эсеров с тем, чтобы объявить это совещание “общенациональным сбором”, добиться от него одобрения политики империализма и контрреволюции, переложение тягот войны на плечи рабочих и крестьян, – вот где “выход” для контрреволюции.

Контрреволюции нужен свой парламент, свой центр, и она его создаст.

Контрреволюции нужно доверие “общественного мнения”, и она его создаст.

В этом вся суть…»

Результат такого демарша был предсказуем. Большевиков, по решению ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов, исключили из официальных членов делегации. Возможное присутствие представителей РСДРП(б) на Совещании не решало уже ничего ни для партии, ни для самого Совещания, ни для страны. К трибуне они выйти не могли, огонь революции в Большом театре был затушен.

Контрреволюция действительно создавала свой центр, свой парламент и нужное им общественное мнение. Генералы Алексеев и Корнилов, аксакалы царской Государственной Думы – Милюков, Гучков, Пуришкевич, Шульгин и прочие «охранители» под бурные аплодисменты вещали с трибуны об опасности анархии и большевизма, о необходимости урезонивания всех армейских комитетов, советов рабочих депутатов, о наведении железной дисциплины не только в армии, но и в обществе. Эти суровые требования как бы смягчались выступлениями попов и раскольников, промышленников и купцов, учителей, земских служащих, кооператоров и прочих представителей гражданского общества. Однако, несмотря на мягкость, никто из них не сказал о том, о чём мог сказать: о прекращении империалистической бойни, о соблюдении прав рабочего человека, нет. Порядок, консолидация общества.

«Левые» только успевали отбиваться от нападок с «правой» стороны. Даже представители солдатских и флотских комитетов не посмели заявить о необходимости закончить с бесполезным пролитием крови на фронте. «Комитеты солдат и матросов – не путь к анархии, наоборот, мы сплачиваем солдатскую и флотскую массу, когда их не могут подчинить офицеры», «дезертирство мы не приветствуем», «о прекращении войны речи никто не ведёт» – вот что они говорили. Не отличались какой-то яркостью и выступления меньшевиков – Церетели, Плеханова, Чхеидзе. Да, говорили о правах рабочих, о роли русской социал-демократии в Февральской революции, об опасности возможных репрессий против себя. Но всё это, на фоне бодрых и убедительных пассажей генералов и экс-думцев выглядело бледно, пассивная защита, лишь изредка – что-то похожее на контратаку, а так: сохраним Россию, объединимся, не допустим торжества большевизма.

Утром 15 августа на сцене Государственного Совещания возникает вернувшийся из эмиграции Пётр Алексеевич Кропоткин.

Что скажет великий анархист, неужели он не наведёт шороху, не призовет к углублению революции и свержению власти капитала? – припадают к страницам газет анархисты и другие поклонники гения революционной мысли.

Нет, не наводит. Старый революционер называет это совещание «Собором русской земли» и тоже проповедует… единение.

«…так вот, граждане, товарищи, – заявляет Пётр Алексеевич, – пообещайте же, наконец друг другу, что мы не будем более делиться на левую часть этого театра и на правую. Ведь у нас одна родина, и за неё мы должны стоять и лечь, если нужно, все мы – правые и левые…»

Как говорится, занавес.

…Каледин выступает 14 августа. И ничего не предвещает критики со стороны. Какая может быть критика, когда самый главный русский анархист ничего не будет иметь против заданного Временным правительством направления?

Выступает Каледин не просто как атаман Области Войска Донского. Он представляет Совет Союза Казачьих войск, а значит – от имени всех казаков России говорит он.

Голос Алексея Максимовича звучит уверенно. Он начинает с того, что казачеству всегда было свойственно свободолюбие, никогда казаки не были крепостными, и поэтому революцией они не опьянены. Нет, не то, чтобы они против неё, просто для них в ней – ничего особенного, ведь они и так люди свободные, без всяких революций.

Далее Каледин поддерживает Корнилова, говоря, что комитеты в армии – не очень-то и хорошо, что у солдат и казаков должны быть не только права, но и обязанности, да и вообще… Время-то суровое, война, до комитетов ли? Дисциплины хотят казаки и её же хочет «израненная Россия». Спокойно, но решительно, Алексей Максимович подытоживает своё выступление, зачитывая Декларацию казачьих войск, где всё вышесказанное выстроено чётко и лаконично…

Проходят сутки.

И вечером 15 августа, когда дело чуть ли не идёт к закрытию, председательствующий Керенский объявляет:

«Представители продовольственных комитетов и представители кооперативов часть своего времени предоставили представителю казачьих войск Всероссийского Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов есаулу Нагаеву».

Мало кто обратил внимание, что Керенский, неловко выразившись, подарил Совету казачьи войска, но объявление нового оратора, совершенно вне регламента, выразило бурное негодование в офицерской ложе: он не делегат от войск, дескать, с какой стати? В ответ на возмущение из левой ложи прозвучало: «Он больше, чем представитель, потому что он народный представитель».

Нагаев решительно занимает кафедру и обрушивается с беспощадной критикой на вчерашнюю речь Каледина, разбирая её «по косточкам».

Главный упрек оренбуржца состоит в том, что Алексей Максимович не имел морального права выступать от имени всех казачьих войск, хоть и является представителем Совета их «Союза».

Во-первых, в этом Союзе нет уссурийцев и забайкальцев. Во-вторых, фронтовое казачество представлено в Союзе казачьих войск чрезвычайно слабо, в-третьих, несколько полков вынесли резолюции, резко Союз осуждающую…

«…не введены ли инициаторы зачитанной генералом Декларации в заблуждение? – задается вопросом Нагаев. – Не действуют ли за их спиной какие-то посторонние силы, чтобы, натравив казачество на народ, в крови Варфоломеевской ночи потопить и революцию, и свободу? И если такие силы есть, а они определенно есть, заявляю: не ошибитесь, рядовое казачество за вами не пойдёт, рядовое казачество, не забывшее опыта 1905 года, не пойдёт против народа…»

Во всем Большом театре – оживление. Офицеры негодуют. «Левые» аплодируют. Кто-то вопит: «Немецкие марки! Немецкие марки!»

Речь Нагаева изумила большинство присутствующих. Им ведь известно было о казаках самое общее: осколок прошлого, олицетворение царизма, нагаечники, каратели… И тут, тот самый нагаечник (какое причудливое совпадение обзывательства и фамилии!) поведал этим господам о том, что казакам живется не так уж и сладко. Что их свободы, оказывается, тоже ограничивают.

«…Казачьей старшине выгодно удержать сословные кастовые привилегии, – объяснил он, – а трудовому казачеству выгодно устранять сословные ограничения. Кто был бесправнее казака при самодержавии? Его дутые, фиктивные привилегии не окупались тяжёлой справой за свой счет, бесконечной службой и чертой оседлости. Это только у казаков и евреев была черта оседлости. Так почему казачество должно идти разными дорогами с русскими народом? Почему его вы натравливаете против Советов?.. Если вы требуете распустить Советы, то прежде всего вы должны потребовать роспуска Совета Союза Казачьих войск…

Аплодисменты.

Министр-председатель. – Ваше слово кончено. Председатель продовольственного комитета рабочей партии Капцан».

…Один из новочеркасских журналистов назовёт этот инцидент расколом в среде казачества. И хотя раскол официальный состоялся ещё в марте, на Первом общевойсковом казачьем съезде, с уходом части делегатов на Шпалерную, 28, но это всё же было дело «семейное», «междусобойчик». Сейчас же вся страна узнала о том, что казачество – не есть монолит, что существуют «трудовые» казаки и «верхушка», и царит меж ними вражда. Узнала, благодаря речи Нагаева, напечатанной в газетах.

В глубокой печали уехал он. «Какое право вы имеете говорить от лица всех казаков? Рядовое казачество не пойдёт с вами…» Дерзкий упрёк в нелегитимности не так уж был и страшен сам по себе… Демократия, свобода слова и мнений, ладно… Однако этот упрёк тащил за собой больной для атамана вопрос: все ли его казаки думают так, как он? Вот в чём крылась опасность. Ведь и у него, атамана Каледина, на Дону тоже есть свои «Нагаевы». И слушают их станичники. И чаще нужно выходить на балкон Атаманского дворца… Может, он увидит чуть в стороне толпу и услышит гром аплодисментов… Не в свою, к сожалению, честь.

Глава 4. Донские «Нагаевы»

Первым донским «Нагаевым» для Каледина стал Николай Матвеевич Голубов.

Бравый казачий офицер (к лету семнадцатого – войсковой старшина), орденоносец, он всей душой принял революцию. Выступая на новочеркасских митингах, он призывал рабочих, солдат и казаков к единению. И до крайности возмутил руководителей апрельского Казачьего съезда, когда громко высказался о том, что многие казаки-фронтовики не только ратуют за создание демократической республики, но и готовы сражаться за неё на баррикадах, бок о бок с пролетариатом!

Когда Донской исполнительный комитет дезавуировали, Голубов не впал в прострацию и не отчаялся. Напротив, он решительно встроился в новую модель власти, стал делегатом Войскового круга и сохранил членство в наиболее боевом крыле прежней власти – Военном отделе. Вскоре, правда, отдел этот был переименован в комитет, но на состав его переименование не повлияло, и Голубов вместе со своим приятелем из пехотных полков, поручиком Арнаутовым, продолжали играть в нем главную революционную скрипку.

Теперь же вернёмся к событиям августа-сентября 1917 года.

26 августа 1917 года Каледин возвращается из Москвы. Осадочек после нагаевского демарша, да ещё какой, тревожный красно-чёрный, покрыл внутренние стенки души атамана. Дабы развеять тягостные мысли, он отправляется в поездку по северным округам Области. И момент для этого выбирает неудачный.

Главнокомандующий Корнилов, окончательно осознав, что Керенский его призывам о наведении немедленного порядка в стране не внял и намерен дальше играть в демократа, двинул на Петроград войска.

Если бы не Совет рабочих и солдатских депутатов, не его решимость и способность организовать рабочие и солдатские массы, Александру Фёдоровичу точно пришлось бы задуматься о примерке женского платье в те дни: Корнилов определенно шёл расстреливать и вешать. Но навстречу войскам были направлены многочисленные парламентёры, которым удалось распропагандировать наступавших, и 28–29 августа движение их прекратилось.

Керенский осмелел. Он потребовал арестовать Корнилова и генералов его ставки, а затем решил приступить к устранению и других военачальников, так или иначе близких к мятежному главнокомандующему. Алексей Максимович оказывается в этом списке одним из первых.

…В столичной прессе появляются статейки о причастности Каледина к корниловскому мятежу. «Атаман собирает на Дону войска для нового марша», «Каледин вот-вот ударит», – таков смысл газетных воплей тех дней, и основаны они на двух фактах: это речь Алексея Максимовича на Московском совещании, что по духу была близка корниловской речи, и подозрительный вояж атамана по северным районам Области.

Зачем он туда поехал? Уж не поднимать ли казаков? А тут ещё тянутся по железной дороге составы с казачьими полками с фронта на Дон. О том, что полкам нужно переформироваться, мыслей ни у кого не возникает. Журналисты сообщают о якобы захвате казаками железнодорожных станций, властители требуют у Войскового правительства объяснений. Донские власти недоуменно молчат.

Керенский, доведённый, по всей видимости, этой ситуацией чуть ли не до панического припадка, разражается телеграммой: «…Каледин отчисляется от должности с преданием суду за мятеж…»

Здесь-то и поднимает голову донской «Нагаев».

Войсковой старшина Николай Матвеевич Голубов, вряд ли знакомый с рассуждениями Ленина о том, как складывается революционная ситуация, решает, что она сложилась. Заручившись поддержкой группы депутатов Новочеркасской городской думы и нескольких членов Военного комитета, он объявляет Каледина вне закона.

На фоне гробового молчания Войскового правительства, в 39-м Донском полку, что расквартирован, напомню, в станице Усть-Белокалитвенская, Николай Матвеевич устраивает митинг. Активное участие в его подготовке и проведении оказывает ему уроженец Каменской станицы, будущий соратник Сталина и Ворошилова, Ефим Алексеевич Щаденко.

Корниловщина опасна для страны, разъясняет казакам Голубов, это путь к жёсткой диктатуре и пролитию рек крови. Каледин поддерживает Корнилова. Значит – одного поля ягода, значит, должен быть арестован.

В кульминационный момент выступления войсковой старшина разворачивает газету, зачитывает телеграмму Керенского и призывает пуститься в погоню за атаманом.

Часть казаков присоединяется к нему. Несколько десятков всадников и пара автомобилей устремляются в жаркую степь, поднимая клубы пыли. Вздрагивает земля под тяжестью конских копыт, гудят клаксоны, разносится по донским просторам лихой казачий свист.

И всё же Войсковое правительство оказывается проворнее войскового старшины. В одной из станиц его группу окружают. Казаки, что готовы были идти за ним и в огонь, и в воду, оказываются недостаточно революционными, и лить кровь за своего вожака не решаются.

Богаевский тем временем связывается с Калединым по телеграфу и предупреждает об опасности. 1 сентября, негодуя, Алексей Максимович возвращается в Новочеркасск, и уже на следующий день, в помещении Городского клуба открывается новое заседание Войскового Круга.

Основными вопросами, включенными в повестку, стали судьбы двух казаков: Донского атамана Каледина и войскового старшины Голубова.

* * *

Судьба первого казака была решена парламентом быстро.

Богаевскому, днями не отходившему от прямого провода, удалось убедить Петроград, что поднимать мятеж у Алексея Максимовича не было и в мыслях.

Вместе с тем не менее искусно у Богаевского получилось подстегнуть сепаратистские настроения на Войсковом круге: «Они атамана в Ставку вызывают! Для допроса, представляете? Но с Дона выдачи нет! Помните этот старый принцип, господа?» И делегаты послушно гудели: «Помним! Не отдадим!» Складывалось впечатление, что можно праздновать победу. Ряды плотны, как никогда. Такими можно хоть в разведку, хоть на Петроград.

Да, приехала из столицы следственная комиссия. Побеседовали, радушно улыбаясь, покушали донской рыбки и с такими же радушными улыбками убрались восвояси. И пусть официального решения так и не последовало: разбираться будем, решим; всем всё было понятно – уже разобрались и решили. Временное правительство продемонстрировало власть, Войсковой круг – независимость. Все остались «при своих».

Что же до ситуации с Голубовым, то здесь надежды было больше на военно-полевой суд. Не парламентское это дело – квалифицировать голубовские выходки. Покушение на мятеж, попытка захвата атамана в заложники, всё это есть чисто юридическая, уголовная терминология. Но вынести какое-то моральное порицание, по мнению Митрофана Петровича, Войсковой круг был обязан. И порицание это планировалось сделать убийственным. Таким, чтобы от Голубова и следа в донской политике не осталось. А что для казака могло быть самым страшным в моральном плане? Перестать быть казаком.

…Началось первое заседание. И сразу же что-то пошло не так.

Не успел Богаевский напомнить собравшимся о необходимости отнестись к делу Голубова со всей серьёзностью, как кто-то из делегатов воскликнул: «Автономова тоже надо арестовать…»

На Автономова Богаевский нападать явно не собирался. Основную опасность он видел в Голубове.

«В Усть-Белокалитвенской, – звучит из зала, митинговал не только Голубов, – там был большевик Щаденко, и Автономов был…»

Следуют донос за доносом:

Автономов произносил «бойкие большевистские речи».

Автономов называл офицеров 39-го Донского полка «мордобоями», «пьяницами» и «развратниками».

Автономов определял их приказы «корниловскими» и «преступными», призывая не исполнять их.

Правда, про арест Каледина вроде как ничего не было, какое-то толстовское «непротивление злу насилием» из его речей выходило.

…Скорее всего нехотя Митрофан Петрович был вынужден на некоторое время отвлечься от атаки на главного врага и обратить внимание на молодого хорунжего.

Нетрудно догадаться, какие мысли в то мгновение роились у него в голове: «Юнец… Голубовский подпевала… Сколько ему лет? Двадцать пять? Двадцать четыре? Сидит, улыбается, щурится сквозь очки, китель великоват. Неужели речи этого мальца могли произвести на кого-то впечатление?»

И наконец – вспышка в памяти. Отблески огонька прошлой педагогической жизни: «Не сын ли того самого Автономова?»

Бывший педагог и директор Каменской гимназии, Богаевский не мог не знать об Исидоре Павловиче, и как о земляке, и как о коллеге, сделавшим для педагогики и просветительства родного края много больше, чем он сам…

«Что это за призывы? Как можно не выполнять приказы старших по званию, молодой человек? Вы офицер… Вы пошли против власти…»

Можно представить и тон этих слов. Старший – младшему, начальник – подчинённому… Нет. Скорее всего Митрофан Петрович говорил не тоном вышестоящего должностного лица, а как друг отца его непутёвому сыну. Что-то из серии: «Я тебя, Саша, ещё вот таким помню… Ты под стол пешком ходил… А сейчас?.. Что же ты себе позволяешь?»

И никакого: «Дядя Митрофан, больше не буду» в ответ.

Поднявшийся со своего места хорунжий, гордая осанка, смелый взгляд, выступает уверенно и смело.

Слова его в большом обзоре «На Войсковом круге» приводит газета «Вольный Дон» № 124 от 5.09.1917:

«39-й полк, представителем которого я являюсь, в своей резолюции заявил, что верховной властью он признает Временное правительство… и больше никого слушать не будем…»

А когда из зала раздаётся вопль: «Но Круг?! Власть Войскового круга полк признает?» Автономов с тем же ледяным спокойствием отвечает, что главная власть в стране – это Керенский.

И тут уж, истинно, не Богаевской – педагог, а он, Автономов.

«Если Войсковой круг будет действовать в согласии с распоряжением Керенского, – поясняет Александр, – то мы его признаем. В противном случае мы его признавать не собираемся…»

Слова Автономова встречают криками недовольства, которые тут же перебиваются восторженными аплодисментами части зала.

…Митрофан Петрович теряет эмоциональное равновесие. Запотевают стёклышки пенсне. Он не понимает, кого из этих двоих нужно громить. И вообще, что надлежит делать сейчас: нападать или защищаться?

Голубова он называет «полунормальным». Автономова – «подручным молодым человеком»…

Позабыв о необходимости доказывания непричастности своего шефа к авантюре Корнилова и безоговорочном подчинении его Временному правительству, Богаевский вдруг прилюдно прокалывается и срывается на откровенность.

Он не просто говорит о мятежном Корнилове с пониманием: «…может быть, не прав был Корнилов, делая своё выступление, но он был прав, заговорив о спасении Родины…»

Но и позволяет себе критическим катком прокатиться по Керенскому:

«Его звезда закатилась. Не ему, совершенно больному, спасать Россию! И не спасти её с той бандой, которая работает за немецкие деньги…»

Фраза же про немецкие деньги столь увлекает его, что он уже готов обвинить в измене не только петроградских большевиков, но и беспартийных земляков, перед ним сидящих.

«Не Родина дорога вам, громко аплодировавшим хорунжему Автономову, – гневно произносит Митрофан Петрович, – вам дороги те миллиарды, которые вы тратите…»

Тут бы встать кому-нибудь и произнести ернически: «Где мои миллиарды?», но делать этого никто не стал. И без того хватило Митрофану Петровичу на том заседании моральных потрясений…

Голубов защитил себя грамотно. Линия незыблемости и святости вышестоящей власти была продолжена.

– Как человек военный, я не мог не выполнить приказа главы Правительства, пускай и Временного…

Никакого внятного антидовода обвинение выдвинуть не смогло. Хоровые крики о казацком патриотизме разбивались о глухую стену текущей общеполитической ситуации: Область Войска Донского продолжала оставаться частью России.

К тому же выяснилась ещё одна маленькая, но юридически важная деталь. Местных законов не хватало-с. Ни в одном «уставном документе» не было прописано право Войскового круга на исключение из сословия казака. Можно было бы родить такой пункт немедленно, но закон, как известно, обратной силы не имеет, и правление Круга могло коллективно сесть в лужу, как правление самого беззаконного, а следовательно, и контрреволюционного властного органа России.

Когда началось голосование, многие делегаты демонстративно покинули зал, и кворума не состоялось. Господа благоразумно поспешили перейти к обсуждению других вопросов[12].

Всё, что смогли сделать обвинители, так это передать дело Голубова в артиллерийский дивизион, военнослужащим которого тот состоял. Было снова устроено судилище, на котором войсковой старшина не только не отклонился от отработанной стратегии защиты «Керенский-телеграмма-погоня», но и дополнил её новым издевательским пассажем: «Я не для того бросился в степь, чтобы арестовать Атамана, я просто хотел встретить его и спросить: поддерживает он политику Корнилова или нет». Взбешённые судьи пригрозили Голубову увольнением из дивизиона и потребовали прекратить «большевистскую агитацию», на что услышали ответ: «Увольняйте, но как член Военного комитета, выступать в дивизионе я имею право». Запросили Военный комитет. Именно он обладал решающим словом при оценке моральности и аморальности, дисциплинированности и недисциплинированности поступков служивого человека.

Отклик Военного комитета получился обескураживающим своей бесшабашностью: да, Голубов допустил в Усть-Белокалитвенной «определенные излишества», но преступления в этом нет, и всякие преследования в отношении него следует прекратить.

Тогда ярость прокорниловски-настроенного офицерства перекинулась на Автономова.

17 сентября, в № 133 «Вольного Дона» было пропечатано гневное сообщение:

«Общее собрание офицеров 39 Донского казачьего полка 9 сентября ввиду выступлений хор. Автономова на собраниях полка с 30 августа по 1 сентября, где он оскорблял офицерский состав, обвиняя его в мародёрстве, мордобойстве, пьянстве и разврате, признало совместную службу… невозможной и постановило: просить начальство Дивизии о немедленном увольнении хор. Автономова из полка…»

Но одного лишь желания господ офицеров по нейтрализации «хор. Автономова» в новых реалиях было уже мало. Рядовые казаки 39-го полка стояли за любимого «хор.» стеной и прощаться с ним не собирались.

Богаевский взбешён. Он желает показать своим союзникам-офицерам, как нужно работать со словом. Будто бы забыл Митрофан Петрович, как он уже «блеснул» ораторским даром на «процессе» над Голубовым и обмишурился.

Богаевский приходит на очередное заседание Военного комитета в октябре. Там как раз происходят перевыборы членов комитета, и Митрофан Петрович хочет очернить Автономова здесь, на этом заседании, «проредить» его статусы, лишить одной из площадок для агитации.

Он осознал, наверно, что Автономов в этой ситуации отнюдь не простой подпевала, как казалось ранее. Достаточно было сложить вместе митинг Автономова в Усть-Белокалитвенной, его делегирование на Круг от 39-го полка, а затем и происшедшее на Круге, чтобы осознать: этот юнец – субъект значительный и даже влиятельный.

Богаевский рассудил так: Голубова политически изолировать не получилось, попробую пошатнуть позиции Автономова. Факт исключения его из членов Военного комитета, конечно же не означал сокрушительного и полного политического поражения бунтаря-хорунжего, но лишало его права на митинги войсках.

Помимо прочего, Митрофан Петрович мог решить прощупать Военный комитет. Почувствовать изнутри, чем дышат его представители и насколько они прочны в своей оппозиционности.

Готовы ли вы окончательно рассориться с Войсковым правительством? Зачем становиться совсем уж однозначными врагами, господа? Может, возможен компромисс? Голубова, как главную военно-революционную звезду, вы отстояли, может, есть смысл пожертвовать Автономовым? Хотя бы «для вида» …

И здесь Митрофан Петрович почти не ошибся.

Происходящее на том заседании было описано в крохотной статье «Вольного Дона» под названием «Пасху святят»:

«…Обсуждают вопрос: переизбирать Автономова или нет?

Представители 13 частей из 15 – против избрания…»

Вот оно – проявление благоразумия.

«13 частей из 15» – это немало. Пусть и речь здесь идёт о представителях частей только казачьих. Не случайно господина Богаевского называли «баяном» и «донским соловьем». Своим воркующим тенором и, как выражался агент Штирлица Клаус в «Семнадцати мгновениях весны», «логикой мышления», он мог убедить многих.

Реакция Автономова:

«…На Автономова протест чуть ли не половины съезда не произвел впечатления, и, по-видимому, на юношу ничего не производило впечатления…»

Интересно было бы понаблюдать за поведением «юноши» в тот момент. В чём проявлялось оно? В демонстративном чтении томика Гегеля во время гневных реплик оппонентов или в блуждающем взгляде, сопровождаемом рассеянной улыбкой и ленивым позёвыванием? Завсегдатаям разного рода заседаний прекрасно известно: когда объект выволочки ведёт себя так, будто обвинительные речи его не касаются, начальство бесится основательно. В некоторых случаях – до гневных слёз.

Это же происходит и с Митрофаном Петровичем.

Богаевский призывает Автономова не уклоняться от ответов, Автономов улыбается и говорит, что и не собирается уклоняться от них. Богаевский напоминает хорунжему о присяге и воинской дисциплине. На Войсковом Круге я выступал, как независимый политик, а не как военный, – парирует хорунжий. Тогда Митрофан Петрович напоминает оппоненту о его словах про «офицеров-мордобоев» и восклицает: «Вы клеветник, молодой человек!» Автономов якобы делает вид, что говорят не о нём.

В конце статьи автор, упорно продолжая называть заседание – «съездом», трагично заключает:

«…Здоровая казачья часть съезда отвергла Автономова, и, как инородное, болезненное начало, выкинуло за борт. Левый солдатский сектор проводит его в комитет… Представители 13 казачьих частей энергично запротестовали против… а пехота взяла и посадила им на голову… большевичка».

А теперь стоит задуматься: почему «нездоровая казачья часть» и «левый солдатский сектор» проголосовали за переизбрание Автономова в Военный комитет? Что повлияло на их решение? Неужто только плохое отношение к калединскому режиму и вызывающее поведение «большевичка», на которого «…ничего не производило впечатления»?

Думается, что нет. Особенно когда речь идёт о солдатском секторе.

Здесь, при отдании предпочтений, роль играют слова, отношение к аудитории и сами фигуры спорящих.

Воркующие «правильные» фразы о необходимости дисциплины и смелые прямые ответы о «мордобоях» и «мародёрах»; сутулость против гордой осанки; мутное мерцание стёкол пенсне, обращенного к бумагам против яркого блеска таких же стёкол, направленных в сторону людей; буржуазное философствование против окопной правды; казённая суровость против улыбки…

Что произведёт на солдат большее впечатление? За кого проголосуют солдаты, увидав и услышав, как недовольно гудят казачьи офицера на парня, что говорит звонким молодым голосом правду, ту самую, желанную окопную правду, которые слышали месяц назад простые казаки 39 полка, а теперь слышат они – солдаты, сидящие в столь представительном окружении.

«Не дадим парнишку в обиду!», – решат они и проголосуют как надо.

Планы Митрофана Петровича снова потерпели фиаско. И не только поражения на заседаниях Войсковом Круга и Военного комитета были тому причиной.

В октябре казаки 39-го Донского полка выдвигают Автономова делегатом на Третий Общевойсковой Казачий съезд.

Глава 5. В Петрограде и Киеве

Инциденты с Автономовым и Голубовым определили дальнейшую политику Войскового правительства по преодолению раскола в казачьих рядах. Осознав, что левые идеи не просто манят, но увлекают, калединцы решают их «приватизировать».

Что представляло собой Войсковое правительство в идеологическом плане? По большому счёту это были кадеты, они же конституционные демократы, наряженные в шаровары с лампасами. Партия Народной Свободы, это детище П. Н. Милюкова, ещё с царских времен была популярна среди высшего света Дона, и ничего удивительного, что после февраля 1917-го многие представители калединской власти либо состояли в этой партии официально, либо являлись кадетами в душе. И вот какая интересная штука случилась: когда необходимо было подавать списки кандидатов от Области в Учредительное собрание, на одном из заседаний Круга представители фронтового казачества потребовали исключить из списков кадетов, как представителей самой контрреволюционной партии. Власть была вынуждена согласиться с фронтовиками и даже умаслить их: смотрите, мол, ребята, идём на выборы списком почти беспартийным, «казачьим», а для того, чтобы быть ближе к вам, мы туда даже социалиста добавили!

В качестве социалиста выступил Павел Михайлович Агеев, меньшевик по убеждениям, но по сути своей являющийся скорее сочувствующим, если не играющим в меньшевизм.

Да, много лет назад, будучи студентом, Павел увлекался идеями соцдеков. В 1906 году, в станице Усть-Медведицкая вместе с подъесаулом Филиппом Мироновым (с 1918-м – красным командиром) и дьяконом Николаем Бурыкиным, он выступил резко против использования казаков в полицейской службе. Всех троих арестовали тогда. Через пару месяцев выпустили…

Но сейчас, выступая на заседаниях Правительства и Круга, Павел Михайлович, хоть и похвалялся своим революционным прошлым, а играл на стороне тех, кому были чужды социалистические идеи. Он поддерживал любое решение Каледина и Богаевского. Он вставлял палки в колеса телеги под названием «решение земельного вопроса», чтобы телега не двигалась с места. Он критиковал большевиков. Он объявлял изменниками казачества тех, кто смел позволить себе хоть слово произнести против Войскового Правительства…

Понимал ли Агеев, что никто не верит в его меньшевизм? Что в глазах окружающих, он – обычный калединец, и стыдно называть себя в такой ситуации социалистом? Что меньшевики тоже большевиков ругают, но при этом не забывают о демократии и правах рабочих, а он, Павел Михайлович, даже не морщится, услышав «Дон для казаков» и молчаливо покачивает головою, когда становится известно о волнениях на шахтах и рудниках… Во время суда над Голубовым, юрист П. М. Агеев, предложил немедленно внести в текст Устава Круга пункт о праве «донского парламента» исключать из казачьего сословия и на основании этого пункта Голубова из казаков выгнать.

«А как же известный юридический догмат, – спросил его один из членов правления – „закон обратной силы не имеет“?»

Павел Михайлович мило улыбнулся и развёл руками. Сей жест, по всей видимости, означало одно – «ничто не вечно под Луной, и – юридические догмы».

Всю двойственность своего положения господин Агеев наверняка понимал. И возможно ему было стыдно за измену идеалам молодости. Но «политика – дело непростое, – так, наверно, говорил себе Павел Михайлович, – и её нужно оберегать от грязных лап авантюристов и негодяев… А что до социализма, то я, разумеется, – социалист. Донской социалист, особенный».

В сентябре-октябре 1917-го его, «особенного социалиста» выдвигают на главную сцену политической борьбы. Для начала он едет в Петроград, на «смотрины» в Совет Союза казачьих войск. «Смотрины» проходят успешно. Господа генералы приходят к выводу, что с этим человеком можно иметь дело и он достоин самых серьёзных поручений.

17 октября, в составе т. н. донской делегации, Агеев появляется в Зимнем дворце, встречается с Керенским. Александру Фёдоровичу культурно напоминают, что пора бы поставить официальную «точку» в деле о причастности Каледина к корниловскому мятежу и издать по этому поводу соответствующий документ.

Советский историк Ю. К. Кириенко, ссылаясь на воспоминания самого Агеева, так описывает тот разговор:

«…Вначале Керенский сделал вид, что он возмущён этим домогательством, но после заявления Агеева, что в настоящий момент «казаки, пожалуй, единственная сила, которая ещё, по крайней мере, внешне выражает уважение и подчинение Временному Правительству; и что ссора с ними вряд ли пойдёт на пользу Временному Правительству, рискующему из-за своего упрямства потерять последний сук, на котором оно ещё может удержаться», признал события на Дону, связанные с мятежом, «тяжёлым и печальным недоразумением, которое было следствием панического состояния умов на Юге».

Керенский заверил, что скоро следствие завершится и официальный документ о непричастности Каледина будет явлен стране. Ближе к концу октября-месяца. Однако в означенный срок, как известно, Александр Фёдорович столкнулся с проблемой куда серьёзнее, и печатание такого документа потеряло и для него, и для Каледина, и для страны, всяческий смысл.

…В этот же приезд Агеев красовался в одной из лож Мариинского театра. Там заседал Совет Российской республики (Предпарламент) – очередная нелепая попытка Керенского создать новый, общенародный орган власти в преддверии Учредительного Собрания.

«Предпарламент, – сообщает нам «Донская летопись»[13], – разделился на бесчисленное количество комиссий, и работа закипела. Произносились речи и особенно яркую речь, вызвавшую бурю аплодисментов, сказал П. М. Агеев…

„Казаки протягивают вам руку, если же она останется висеть в воздухе, то она сожмется в кулак и будет бить в голову“, – в таких словах закончил свою речь Агеев».

Следующее действо государственного уровня – появление Павла Михайловича на Третьем общевойсковом казачьем съезде. Изначально его планировали провести в Петрограде, как первый и второй. Но в столице развил бурную деятельность «Центроказак» под руководством Нагаева, что могло повлиять на съезд тлетворно, поэтому место встречи было решено изменить.

* * *

Киев – мать городов русских. Почему все-таки мать?

…20 октября. Эшелоны с казаками прибывают с разных сторон. Приезжают делегаты от тех, кто держат фронт в Польше, поражают загаром посланцы от частей, воевавших на Персидских землях. И счастливчики приехали – казаки, чьи полки в родные станицы отправлены на переформирование, по ранению отпускники.

Крещатик, перезвон колоколов. Дома и домики, чёрные фонарные столбы, каштаны. Синий Днепр то сияет в солнечных лучах, будто бы улыбаясь, то мрачнеет в вечерних сумерках. Покачиваются на ветру голые ветви садов. На мокром, холодном ветру, что пронизывает до нитки.

Владимир-князь высится на холме. Каменная громадина, крест в руке. Каждый православный друг другу – брат, а здесь – тем более. В древнем-т