Оглавление

Нити ладони рисунка затёртого

Которая счастья?

Одна другой короче

Которая жизни?

Басё

От автора

Текст о себе

В конусе призрачного отражения на стене из-за неплотно прикрытой шторы стою в ожидании. На самой границе тени, откуда вышел. Там, где свет передо мной — может, город или чья-то история… — не знаю, но там начнётся моя жизнь.

Я только-только обозначился, а мой предшественник третьего дня ушёл к людям сентиментальным рассказом о ремесленнике из чешской глубинки. Откуда мне известно? Это просто. Мы все рождаемся в её голове…

Ага, вот она просыпается. Не шевелясь, несколько мгновений наслаждается прикосновением мягкого хлопка и медленно открывает глаза. В полумраке взгляд выхватывает неровный и неявный ряд близких в рамках, бездумно плывёт по краю сознания. Вот скользнул по моему отражению… вернулся. Теперь её чувства напоминают дикую кошку: внимательную, осторожную, группирующуюся. Она всматривается.

Видит ссутулившуюся мужскую фигуру. Фигура колеблется, меняя очертания. Кажется уже — это не мужчина, а женщина с раскрытым зонтом. «Что она там забыла в глухой час?»

В голове моей хозяйки вспыхивают, как снопы в августе, темы:

Я — детектив, а мой герой хакер, взломавший госсекрет. Ему, по правде, место за решёткой. Но цифрового гения прячут сильные мира. По тёплому следу бежит свора агентов главных держав… Конец повести непредсказуемый.

Или я — одиночество в мегаполисе — трудный и актуальный… Или…

Не суть. Важно, что мы различные жанрово, взрываем заезженную жизненную колею. Пусть люди, читая, смеются и плачут. Смех и слёзы очищают душу.

Не ведая стыда

Моё бессознательное — это дикий мир полураздетых безумных инстинктов, подавленных фантазий и страхов, бьющихся барабанной дробью или колокольным звоном волн в стальную обшивку линкора — мозга. У одного из островов страны грёз.

Не обращая внимания, я дрейфую, пока не ударит гром среди ясного неба или не порвётся в потаённом углу сада невесомая паутина — что-то тотально важное для меня…

Я пристально рассмотрю своё отражение в вещном мире, как в зеркале, и, совпав в моменте с внутренним импульсом, начну сознавать и объединять свои помыслы и действия. Так я прорастаю явью, добавляя себе жизни.

Тогда же рождаются мои герои и истории. Вначале они не более чем плод воображения, с трудом привыкающий к земной пище моего опыта. Им неудобно в том или ином углу зрения, неловко под софитами множества ракурсов. Мала или велика одежда изображаемой эпохи…

Время в подобном творческом процессе играет первую скрипку — таинственным образом превращается в последний, оживляющий компонент.

И происходит самое интересное, ради чего я пишу: герои начинают жить отдельно от меня. Проживают собственные, неподвластные мне, миры.

Возможно — это ваши миры.

Посвящается нам — людям

Повести

Избранные повести автор посвятил непопулярной нынче, но вечной теме человеческого зла.

Будь оно в масштабе всего общества или отдельной личности, это качество опасно тем, что способно аккумулироваться и превращаться в самостоятельную губительную сущность, управляющую человеком.

Две повести разворачиваются на реальном историческом поле и представлены вариантами реабилитации героев, оклеветанных современниками. Третья написана в жанре социального детектива. Цикл завершают драматическая история героини, победившей личное зло благодаря помощи рода, и мистическая новелла о взрослении.

С каждым героем вы пройдёте его нелёгкий путь или к фиаско, или к победе. И автор надеется, что в своей жизни успеете найти спасительное решение.

Висяк

Предисловие

Победители в Семилетней войне поделили Пруссию, и восточный кусок пирога достался России. Падкая на мучное, царица Елизавета недолго потчевалась — вскоре померла, и когда власть перешла адепту пруссаков Петруше Третьему, слабый ум нашептал юноше сделать широкий жест — вернуть кумиру завоёванное не им. «Никакого прока в этих скучных топях. Даже тренировочный плацдарм не развернуть. Пусть носят свою кёнингсбергчину на шее и благодарят великодушного поклонника», — задирал нос малорослик.

Так что край, вновь претерпевший от разделочного ножа после Второй мировой, лишённый развития, но залитый в затхлое тевтонское высокомерие, как муха в янтарь, долго оставался глухой провинцией Германии.

Новая власть депортацией очищала территории от врагов и недоброжелателей, тем самым загоняя души коренных жителей в топи ненависти, порождающие время от времени взрывы безумства на поверхности.

Герой нашей повести оказался как раз в эпицентре такого выброса.

Глава 1. Исчезновение

Ударив по доскам тяжёлым кольцом, за дочкой Караваевых громко хлопнула дворовая калитка. В будке заворчал потревоженный Рекс. Люся, вцепившись в руль велосипеда и надув от усердия щёки, преодолела засыпанную гравием подъездную дорожку.

Сегодня она решила покататься без папы. Тот уже сутки не покидал кабину «Бергмана» и, когда Люся отважилась позвонить и напомнить про обещанную прогулку в выходной, снова пообещал, что к вечеру его сменят и тогда…

— Не обижайся, доча, — сквозь рёв мотора прокричал отец, и связь оборвалась.

«Чёртова работа!» — Николай выругался, едва не сбив зеркало заднего вида, когда тягач подскочил на ухабе.

Бешено вращая баранку, в пыли грунтовки вёл трактор к месту погрузки рулонов сена. От недосыпа он вымотался, а конца страды не видно, и сменщика, как назло, свалил радикулит. Ко всему Николай чувствовал вину перед Валей и дочерью, но бросить работу не мог и поэтому костерил на чём свет Артураса Бакселя, протиравшего дорогие брюки на заседаниях Думы в Москве. Бывшего другана, якобы поднимавшего сельское хозяйство на северо-западе Родины. «Ха-ха! Чья бы корова мычала». Местные не забыли, как в своё время, ловко спекулируя земельными участками, пробивной и наглый Артурчик набивал мошну. По первости нацелился на похеренное немецкое коневодство, но не потянул дорогой бизнес. «Подумаешь, делов-то», — такого не остановишь: закупил несколько сельхозмашин за бугром и нанял специалистов-аграриев. Эксплуатируя дешёвую рабочую силу, в длинных кирпичных хозблоках разводили коров, свиней и распахивали безбрежные луга под кукурузу. Через пару-тройку лет по дорогам края катили «Бергманы» и «Джондиры» — возили кукурузную сечку, скошенную траву, молоко и мясо на перерабатывающие предприятия. Круглый год ни на минуту не останавливался станок, печатающий доллары теперь уже для сельхоз-магната.

Когда Бакселя попал на страницу «Форбс», ясное дело, забыл дорогу в вотчину. Главный агроном ежедневно по селекторной докладывал, как работает станок. Наёмники из отставных полицейских, бывших зеков и участников военных конфликтов, гоняя на белых «фордах» по дорогам, связывающим хозяйства, за большие деньги бдительно охраняли разросшуюся Артурову собственность…

«Так что этому кобелю свезло отмыться добела, — Николай криво усмехнулся, но его грызло сомнение. — Неужто на коровах и кукурузе так можно разжиться?!»

В очередной раз почувствовав укол зависти, рабочий разозлился: «А куда тут деваться нормальному мужику, если постоянной работы днём с огнём не найдёшь? Вот и идём на поклон к дельцам, чтобы сутками вкалывать без нормальной еды в пропотевшей рубахе, — он с досады закусил губу. — Ладно, прорвёмся. Валюха умница, не жалуется на судьбу и с дочкой ещё не раз покатаемся».

Завидев сеноукладчик, прищурился и сосредоточился на деле.

* * *

Люся оглянулась. Мама в окошке махала рукой. Девочка помахала в ответ и не удержала на лице серьёзное выражение, с которым отправилась в самостоятельное путешествие, рассмеялась в ответ.

В июле, на день рождения, папа подарил ей настоящий взрослик. С дамской рамой, розово-белый — о таком она мечтала. Велик был лёгкий, с несколькими скоростями, и буквально за три недели она сносно научилась им управлять. Конечно, родители строго-настрого запрещали ездить одной дальше Заветов. Но сегодня мамуля смягчилась, нарядила дочу в самое яркое платье и разрешила час покататься. Люся осенью пойдёт в первый класс, поэтому носила на руке маленькие часики и умела следить за временем.

Легко оттолкнувшись от земли, девочка удобно уселась и, поглядывая в зеркало на руле, неспешно покатила. Изредка её обгоняли машины соседей. Приветственно сигналили и махали рукой. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны в аллее вековых дубов и дробились весёлыми зайчиками на пути. Свежий воздух, напоённый запахом ромашки и заполненный птичьим щебетом, понуждая безмятежно улыбаться, щекотал разгорячённые щёки и шею. Она представляла себя королевой волшебной страны цветущих лугов, объезжающей свои бескрайние владения: «Пусть бы грачи были моими пажами, а орлы — моими…» — обрывок мысли оторвался облачком и поплыл в пространстве.

Неподалёку от домика стариков Емельяновых, как раз перед крутющим поворотом к посёлку Заветы, росли две коренастые сосны. Их толстые ветви расположились низко над землёй, и всякий водила с определённой точки на трассе мог бы, присмотревшись, увидеть кусок голубого неба в прямоугольнике будто бы деревянной рамы, образованной этими ветвями. В тот момент, когда юная велосипедистка достигла поворота, а зрительный эффект готов был распасться на два безобидных дерева, луч солнца ударил в невесть как образовавшуюся зеркальную поверхность в той раме, ослепил Люсю, и она не успела не только домечтать, но даже сбросить скорость. Мелькнуло отражение: девочка с испуганным лицом в пышных бантах и ярко-красном платье на розовом велосипеде. Мелькнуло и исчезло вместе с оригиналом.

Глава 2. Дело

Девять лет спустя в областном ГУВД прошло видеосовещание между начальником следственного комитета капитаном Верховцом и представителями региональных отделов по делам, связанным с насилием над несовершеннолетними и о пропавших детях.

— Егор Валентинович, Неманское отделение. Докладываю. Третьего дня ушёл, вернее, уехал на мотоцикле подросток. До сих пор не вернулся.

— Подробнее обрисуйте ситуацию, — мужчина в синей рубашке провёл большим пальцем за воротом и повернул к себе кондиционер.

Душный сентябрь испытывал на прочность закованных в форму блюстителей закона.

Воздух от вентилятора сдул со лба каштановую, тронутую сединой прядь. На докладчика внимательно смотрели чёрные как ночь глаза.

Оперативник, вытянувшись на невидном стуле, бойко отрапортовал:

— Сергей Висла, двенадцать лет, э… сын Андрея, дорожного инженера. Отцу для единственного пацана ничего не жалко. Ну вот, мальчишка катался на новеньком мотоцикле… Послушный, до сумерек всегда возвращался. Третьего дня не приехал. Андрея все в округе знают. Их семья тут с девяностых. Простые трудяги…

— Давай по делу, чего ждали три дня? — пророкотал капитан.

— Я и говорю, Сергей Висла пропал двадцать шестого. Людей у нас мало. Поисковый отряд пока обшарил все технологические дороги, заброшенные хозяйственные и жилые постройки, местные пруды. Время ушло, и ни парня, ни мотоцикла. Свидетелей тоже нет. Только пара бабок, которые на грядках копошатся, слышали звук, мол, тарахтела Серёгина железяка. Эти из Заветов…

— Из Заветов, говоришь? — уголок рта Верховца дёрнулся.

— Ну да, — в голосе собеседника прозвучало удивление, но через мгновение он вспомнил старый случай и поспешно добавил: — Точняк, в тех местах дочь Караваевых пропала. Только она в Заветы ехала, а парнишка домой. Тётки сказали, что звук удалялся.

— Ну это ещё проверить надо. Можешь время уточнить, когда мальчик проезжал?

— Так точно. Сделаю.

— И вот ещё что. Ты этих тёток ещё поспрошай. Может, что необычное слыхали-видали: может, кто к кому в гости приезжал в эти дни; может, кто-то, наоборот, уехал? Короче, местные новости. Они сороки любопытные, ну сам знаешь.

И, не дожидаясь ответа, следователь сообщил, что едет к ним и чтобы поиски не сворачивали. В конце добавил:

— Выводы пока не делаем, но всем подразделениям быть начеку: возможно, у вас вскрылся серийник. Рот держим на замке, уши моем как следует, за утечку лишу премии всё подразделение. Ясно?

— Так точно! — ответил за кадром нестройный хор.

Набирая номер участкового, пробормотал: «Господи, пронеси».

— Михей, что у вас?

Трубка зло закаркала в ответ. Егор отвёл от уха сотовый.

— Понятно. Загляни под каждый камень.

— Да блин, ясен пень. Тут из опрокинутых камней уже можно чёртову крепость складывать, — проорал полицейский.

Верховец, кивая и изредка переспрашивая, слушал доклад не сразу успокоившегося коллеги.

Отключил телефон и, прежде чем выйти, провёл пальцем по прикреплённой скотчем к компьютеру фотокарточке маленькой улыбающейся девочки рядом с велосипедом.

Сквозь металлическую конструкцию переплётов парковки бешеное солнце, отражаясь от блестящих поверхностей, било прицельно. Рубаха на спине разом взмокла. Он поспешил укрыться за солнечной оправой очков в тонированной прохладе «эксплорера». Машина под уверенной рукой мягко снялась с места. За спиной быстро сгрудились высотки вычурного новостроя и, подобно местному природному янтарю, освещённому солнцем, мягко сверкнула оплавленными гранями удалявшаяся столица древней Пруссии. До места ехать чуть больше двух часов, есть время морально подготовиться. Он хмыкнул.

* * *

Полицейское отделение Немана занимало внушительное здание с галереей вдоль мощёного брусчаткой тротуара. На втором этаже в кабинете начальника Михеева беседовали двое: лейтенант с младшим сержантом. В ожидании приезда областного гостя мужчины попивали кофе и обсуждали текучку.

Молодой сержант, отработавший в Немане два года по переводу, из любопытства поинтересовался, что за гусь к ним летит. Михей решил не таиться, всё равно Стива скоро узнает, так уж лучше от прямого руководителя.

— Висяк (это между своими) — капитан полиции Егор Верховец, родом из здешних мест. Обычный парень, но способный, дружил тут с одной, а после в армию ушёл. Служил на авианосце в Находке. По направлению окончил академию — голова! Морской карьере и московской прописке предпочёл службу в родных местах. За это я его уважаю, — Михей с досадой крякнул, — а вот того, что с ним приключилось, в толк не возьму. Ну вот, девять лет назад, сразу после выпуска, его назначили следователем к нам в Неман. К несчастью, в тот же год в посёлке Чистые пруды пропала дочка водителя Караваева, Люся, семи лет. И что ты думаешь, лейтенант по причине, которую не установили, слетел с катушек, попал в психушку, и его сняли с дела, поэтому и прозвище. Правда, через полгода восстановили в звании, но оставили в центральной конторе. Тоже непонятки. Ну да не наше дело.

Михей твёрдо посмотрел в глаза подчинённого. Тот сморгнул и кивнул. Повисла короткая пауза. Тон рассказчика стал сухим, формальным:

— Егор не подкачал, за почти девять лет дорос до капитана, раскрывая самые тухлые дела: хищения госсобственности и по наркотикам. К нам до сих пор не приезжал ни разу. Родители его в центре сами навещали, но эти люди умеют держать язык за зубами. Отец — полицейский в отставке.

Опер резко свернул разговор и перешёл на тему, волновавшую обоих.

— Ты, Василич, давай по новой опроси людей, кто в огородах, и на полях мужиков. Может, мы что-то упустили. Мнится мне, водители могут нам помочь. Они точно многое видят, но не придают тому значения.

— Так точно, — медленно пережёвывая полученные сведения, не сразу ответил сержант. Очнувшись, быстро добавил: — Слушаюсь. А ты, товарищ лейтенант, психолог.

— Выполняй давай, лиса, вечером доложишь.

Когда входная дверь хлопнула внизу и заурчал движок «Нивы», лейтенант, заложив руки за голову, откинулся на спинку стула.

«Что же с тобой приключилось, господин Верховец? И только ли с тобой? Может, ты увидел то, что мы, слепые кроты, под носом не видели?» — старый опер зло скрипнул зубами.

* * *

Взглянув на навигатор, инспектор отметил, что от давнишнего потрясения его отделяло каких-то девятнадцать километров. Дороги здесь европейские — не заметил, как домчал. У борда «Заветы — 7,5 км», прежде чем стрелки веером вправо увели машину на второстепенную дорогу, притормозил. Нестерпимо захотелось, как в детстве, повернуть и бежать куда глаза глядят — как можно дальше от неминуемых воспоминаний. В том, что ему предстоит узнать что-то из ряда вон, Егор не сомневался. Правда, теперь он ехал за фактами и ответами. Машина тронулась с места и медленно покатила. За обсаженной вековыми дубами узкой полосой асфальта мелькали в просветах зелёные плюшевые пастбища и бежевые пшеничные волны бескрайних полей. Между просторным небом, наполненным птичьим пением, и землёй, молча хранившей людские тайны.

Егор уверял себя — в этот раз его не сбить с толку — он ответит на вопрос, мучавший девять лет, и возможно, даже раскроет причину гибели Люси. То, что девочка погибла, он каким-то образом знал. Только бред свихнувшегося на пустом месте опера-новичка никто не стал бы тогда слушать. Теперь — другое дело. Он прошёл трудный путь оперативника, закалился в провокативном противостоянии с хитрыми, изворотливыми бандитами и бездушными психопатами. И, конечно, если бы не старый кореш отца, полковник из главка Поликарпов, такого опыта без удостоверения не видать бы ему как своих ушей.

Все девять лет случай с Люсей выжигал на сердце Верховца огненную клятву найти душегуба и засадить в клетку навсегда. Упрямый инспектор работал и ждал, когда, как в детской сказке, он снова осмелится заглянуть за поворот, за которым детишек поджидает людоед, и его одержимость глухой Неманщиной или отпустит, или, вероятнее всего, обернётся страшной явью. Рука крепче сжала упругую кожу руля.

Дорога до села Чистые пруды, где жила семья Караваевых, узкой лентой петляла от посёлка к посёлку. Корни могучих деревьев крошили обочины и ломали полотно. Его без конца латали — тёмные пятна свежего асфальта мешались с солнечными. Туда-сюда сновали, подпрыгивая на неровностях, ржавые малолитражки, остатки прусской брусчатки проглатывали белые пикапы, притворно мягкие протекторы огромных тракторов покачивали переполненные сенными рулонами и зерном кузова и стальные клыки конструкций сельхозтехники. Меж ними, подобно назгулам, на предельных скоростях пролетали байкеры. Мужчина, въезжая в памятный поворот, усмехнулся ассоциации.

А вот и рогатый с ружьём. Сломанная бурей столетняя липа явила свету таившуюся в дряхлом стволе причудливую фигуру: крутой вираж охранял курносый чёрт в юбке из грубой коры, с одностволкой за костлявым плечом. Водитель невольно поморщился. Теперь глаз то и дело выхватывал раскатанные по полотну трупики лисят, щенят и котиков.

Настроение капитана понизило и так невысокий градус оптимизма. Высокое небо, широкие поля и романтичная аллея представились искусной декорацией, заманивающей граждан и животных на кровавое шоу, куда девять лет назад не повезло попасть маленькой девочке и неопытному копу.

Отметив сигналом в Прудах очередной памятник неизвестным воинам, вскоре навигатор остановил машину у небольшого, увитого виноградом финского дома. Навстречу вышел хозяин. Багровые прожилки, испещрившие худые щёки и потухший взгляд, выдавали человека, сломленного и добитого алкоголем. Николай Караваев вяло пожал протянутую руку, не пригласив войти, поинтересовался, зачем пожаловал столичный гусь.

— А я помню «Ниву» твою… хороший ремонт, — он криво усмехнулся, кивнув на «эксплорер».

— Николай, я налажал тогда, прости. Даже не смог вовремя покаяться. В больничку угодил… Но теперь, в связи с новым делом, мне нужна твоя помощь, — Егор понимал, что только искренность ему поможет.

Если он хочет получить от бывшего друга информацию, придётся выворачивать изнанку.

— А, помощь. Да-да. В каждой сводке о помощи стране… Она тоже просила, а я… не… — дребезжащий голос прервался, и Егор заметил, что собеседник уже пьян.

— А давай выпьем, — Николай оживился, — ты мне поможешь, а я тебе.

Он сипло рассмеялся и, поперхнувшись, закашлялся.

Они прошли к дровяному сараю. У двери стоял чурбан, накрытый тряпкой, в одноразовой тарелке кусок хлеба, покусанная луковица и ополовиненная поллитровка.

— Один никак не привыкну, — пробурчал Караваев, булькая в стакан.

Выпил и налил до краёв Егору.

— Давай, помяни Люсеньку мою, — по щетине потекли и повисли на подбородке мутные капли.

Егор молча выпил водку. У калитки крикнул, что утром придёт снова.

— А где… — спросил напоследок.

— В дис… спансере, — донеслось невнятное от сарая.

Как ни тяжела была встреча с отцом, потерявшим единственную дочь и семью, как ни тяжела была мысль, что по его вине, скорее всего, не нашли девочку, работать придётся с самого начала, с теми же людьми и скудными свидетельствами. Сколько воды утекло. Однако теперь, когда случившееся покрыло души близких коркой и сквозь неё сочится сукровица неизбывного горя, теперь вновь придётся бередить отчаянье родителей, злость местных… и, главное — вновь придётся нырнуть в мутный омут личного помешательства, причины которого ни он, ни его психиатр так и не нашли.

Егор прикусил губу и оглянулся. «Кончай ныть, бежать некуда. Давай, включай голову, старик. Перво-наперво надо подумать, где жить». Только он прикинул, что вряд ли кто из местных обывателей предложит неудачнику комнату, как тут же взглядом наткнулся на Квасю, подпиравшего дверцу его машины. «Ну, блин, на ловца и зверь бежит».

Бывший морпех, а нынче авторитетный бомж, казалось, уже заждался осчастливить приезжего лестным предложением.

— Привет, офицер! Я недалеко приглядел приличный брошенный кусок металлопластика, — с места в карьер попёр худой высокий мужик с весёлыми глазами. — У тебя вона какая тачка: багажник — как ворота. Не поможешь довезти до моей хибары? Вот-вот дожди, надо бы крышу подлатать. А я уговорю Стёпу пригреть тебя, ха-ха-ха. Опять же, продукты твои… ну ещё какая мелочовка. Чё скажешь?

Егор знал Квасю, знал, что баба его, умом тронутая, даже чай не заварит. Таскается за мужем хвостом, и только. Знал, что ютятся они без света и септика в брошенном домике. «Там, верно, только что ужи не водятся… Но, может, это как раз то, что не даст ему расслабиться?»

— Ты никак синоптиком работаешь, тут пекло, откуда дожди? Но лады. Только секцию ограды подвезу, не клянчи больше ничего, не выгорит.

Квася осклабился, быстро закивал и мигом уместил тощий зад в грязной спецовке на пассажирском сиденье:

— Буду тебе дорогу показывать. А вот, помянешь меня, осень в этом году будет холодная — зуб даю.

Пока ездили на заброшенную свиноферму и обратно, мужик трепался без умолку. Главная тема — где в округе что плохо лежит и как это притащить ему во двор.

— Ты, Егор, не представляешь, я уже велосипед собрал, ещё нашёл старый культиватор, там надо с зажиганием покумекать, ты чё-нить в этом соображаешь? — не ожидая ответа, продолжил: — Надо к нему тележку надыбать, Стёпку возить, а не то она, шастая следом, ноги в задницу по колени вобьёт. Ха-ха-ха.

«Вот брехло. Ладно, мне бы только ночью перекантоваться, не в гости же я к ним приехал», — прикинул инспектор.

Оказалось всё не так уж плохо. Его устроили на сеновале. Старое бельё было мятое, но выстиранное. Лоскутные подушка и одеяло пахли сеном. Вскоре по ветхому шиферу зашуршал дождик. «Однако, синоптик», — вспомнилось предсказание Кваси. Перед тем как уснуть, капитан надел на лоб фонарик и в блокноте набросал короткий план дел на завтра. Утром с Михеем они проедут путь Люси и Сергея. Где-то там надо искать их пересечение. После пора побеседовать с волонтёрами и бабками — свидетелями.

Инспектор успел побрызгать на руки репеллентом, провести ладонями по лицу и шее, выключил фонарик и провалился в глубокий сон до пяти утра. Вместе с голосистым петухом очнулся от собственного крика. В душистом сумраке сеновала прямо в ногах его сидела и поправляла складки заскорузлого платьица пропавшая девочка. Головка Люси, или то, что от неё осталось, вместе с частью распущенных волос свесилась на грудь.

Егор кубарем скатился вниз, захлопнул за собой ворота и схватился за грудь, пытаясь удержать в ней сердце. Лихорадочно осматриваясь, взглядом наткнулся на бочку под стрехой. Окунулся по плечи, по-пёсьи потряс головой и тогда уже задышал, пришёл в себя. От воды защипало руку. Верно, напоролся на что-то, когда падал. Кровь из раны намочила рукав и была такой же чёрной, как на платьишке… Егор закусил губу с намерением не возвращаться в этот двор, не оглядываясь вышел к машине.

Никто из хозяев не проснулся. Всё вокруг тонуло в плотном тумане мороси. Спустя несколько минут, пока он, нервно затягиваясь, курил первую за девять лет сигарету, дождь усилился. Этой осенью старожилы будут сетовать на то, что впервые за двадцать с лишком лет лето оказалось короче на целый месяц.

Глава 3. Между делом

После такого «приветствия» вечерний план полетел к чертям. Никого не предупредив, капитан уехал на побережье. По дороге загрузился кофе и чебуреками в Талпаках и на Косе нашёл безлюдное место в поросших ковылём дюнах.

Здесь на удивление было сухо, тепло, и ветер, тихо посвистывая от разочарования, сбивался с курса в холмах. А главное — встрёпанные нервы улеглись и уступили место разуму.

В байки и страшилки Верховец не верил. За годы службы понял, что ими прикрываются люди либо недалёкие, либо с нечистыми помыслами. Никто не доказал, что он свихнулся — ни мозгоправ, ни комиссия, и ворох раскрытых дел сам за себя говорит. Значит, что? Значит, есть дымовая завеса, и нужны факты, чтобы её разогнать и увидеть суть происходящего. Зачем? Кому? Как? Вот на эти вопросы он собирался ответить до конца своей командировки. Ему отпустили максимум месяц. «Мы не можем транжирить и так скудные дотации на заведомо дохлые дела», — благословил на дорожку прагматик майор.

«Ну, дело покажет». А пока Егор вздохнул полной грудью запах моря и расслабленно улыбнулся. Закрыл глаза, намереваясь помечтать о возможной встрече с Гражкой, о надежде на её великодушие, покемарить, и в тот же момент увиденная поутру картинка сжала мошонку железным кулаком страха. Он вскочил, решительно направился в сторону набегающей волны. Аккуратно сложил одежду, проверяя, не дрожат ли пальцы, и с ходу нырнул. Ахнул, вода даже на мелководье обожгла. Да, Балтика уже не скрывает свой нрав. Купание, однако, вернуло самообладание. Сейчас не время разгадывать психические шарады. Пусть жертва держит его в напряжении — это к лучшему. Он столкнулся с необъяснимым фактом: и месяца должно хватить разобраться, что к чему. Всплывут новые имена, появятся зацепки. Интуиция подсказывала рассматривать оба дела как части целого.

На мелком песке балтийского поморья, заложив за голову загорелые руки, лежал высокий, широкоплечий мужчина и пристально, будто искал там ответы, смотрел в безоблачное небо. Этому красавцу не хватало фотографа, снующего около, выхватывающего удобный ракурс для лучшего снимка в новый выпуск глянцевого мужского журнала. Егор Верховец тоже искал некий фокус, скрывающий исчезновение Люси и Сергея. Следовало раскусить его.

Вернувшись, неподалёку от участка встретил лейтенанта. Не открывая дверцу, тот через опущенное стекло придирчиво осмотрел капитана и, усмехнувшись, поприветствовал:

— Егор Валентинович, тебя уже и водой окатили, и в перьях вывалили, и первую рану нанесли… Ты сейчас сходи-ка в больницу. А то у Стёпки на довольствии только клещи да микробы. После поднимайся в контору, там Стива тебе кофейку горяченького нальёт, а я покуда до Вислы съезжу, есть мысля одна, надо прояснить. Лады? Потом наши планы сведём.

И уже с заведённым двигателем проорал:

— Жить будешь у меня. Место есть.

— Лады, — тихо ответил капитан завихрившейся вслед машине палой листве.

В этот момент он смотрел на девушку у светофора. Та не решалась нажать кнопку. Их взгляды пересеклись. Словно очнувшись, Гражина решительно затормозила движение и прошагала в сторону ЦРБ. У Егора на мгновение закружилась голова, и этого хватило, чтобы его первая пылкая любовь скрылась за поворотом. Инспектор рванул было следом, но резко затормозил и, повернув в сторону, в несколько шагов преодолел брусчатый тротуар и крутую лестницу в кабинет Михея. Там, посмеиваясь, за ним в окно наблюдал сержант Мосюлис, но встретил с важным видом в кресле начальника. В косом луче из кружки поднимался призрачный парок.

Однако в кабинет с непроницаемым лицом вошёл старший по званию. Сержант спохватился поздно, неловко поднялся и выплеснул на куртку и стол изрядную порцию из кружки. Краснея, бумажным полотенцем попытался загладить свой косяк.

Важняк будто бы и не заметил конфуза, прошёл к кофемашине, нацедил в синюю кружку и, обжигаясь, стал прихлёбывать. Стива, вытаращив глаза, заворожённо смотрел, как маньяк из Кёнига сжигал свои кишки.

Егор, наконец, опомнился:

— Я сейчас в больницу, скоро вернусь. Ждите распоряжений.

— Е, товарищ капитан, — задавленно пискнул Стива. — Разрешите представиться: младший сержант Стива Василе Мосюлис. Вам непременно следует показаться доктору, небось, всё нёбо спалили.

— Да нет же, сержант, вы не поняли, — прозвучало в ответ. «Боже, как она похорошела. Настоящая красавица».

— Так точно, товарищ капитан!.. — отсалютовал подчинённый, мысленно покрутив у виска.

Сворачивая на тропинку к районной больнице, Егор вспоминал мимолётную встречу. В голове отпечатался облик теперешней Гражинки: будто перебродивший виноград превратился в изысканный винный вкус. Высокая, гибкая. Бархатные глаза и медовые кудри по плечам… «Да, свалял я дурака. Такая девчонка не останется одинокой».

В приёмном покое белым халатом и надвинутой на глаза шапочкой с забранными в пучок волосами девушка провела между ними демаркационную линию. Коротко расспросив пациента о ране, обработала её и, закатав рукав, сделала укол.

— Не мочить, не мыться, — она вышла, не поднимая глаз.

— Гражка!

Взволнованного Егора и Гражину, зажавшую рот обеими руками, отделяла тонкая, выкрашенная белой масляной краской переборка и девять лет страха напополам с недоумением.

Звонок сотового вернул опера в реальность.

— Ты где пропадаешь? Я к Вислам не попал. Хозяин уехал на пилораму за досками для теплицы. Лина сказала, что к обеду должен вернуться. Давай вместе к ним наведаемся. Хорошо?

— Я тоже сегодня планировал, дорогой обсудим вопросы, — обрадованно согласился капитан.

— Хорошо, поедем на твоей. Сержант сейчас на «Ферме» — со свободными водителями беседует, после к огородницам заедет.

Андрей Висла вернулся раньше, и жена, пользуясь случаем, орудуя поварёшкой в дымящейся кастрюле, выносила хозяину мозг. Тот сцепил зубы и изредка, вроде соглашаясь, мычал.

— А я тебе говорила. Говорила? — Лина с вызовом посмотрела на мужа красными, как у кролика, глазами. — Говорила, что балуешь мальчика, что приятельство с этими мотобесами до добра не доведёт? Говорила-а!

Она завыла и уткнулась в передник. Суп из половника вывернулся на пол.

— Мать, ну ты чего? Ошпаришься же, — муж неловко и безуспешно попытался её обнять.

Жена замахнулась на него, и в этот момент в дверь постучали.

Пока гости ждали, когда откроют, Егор осмотрелся. В ранних сумерках дом на высоком фундаменте с цветником перед ним, с ухоженным двором и огородом, с хозяйственными постройками, теплицей и целым углом ремонтантной малины за ним выглядел добротно. В разорённом, с брошенными домами посёлке, такое хозяйство вызывало уважение. Словно Андрей Висла стоял в ледяном потоке и спокойно ловил форель.

Он открыл дверь, без заминки пригласил полицейских в дом. Заплаканная Лина смахнула полотенце со спинки стула и, не здороваясь, ушла в комнату.

— Вы на жену не обращайте внимания. Ей сейчас тяжело, мы Серёжку больше десяти лет ждали… — на скулах у мужчины выступили красные пятна. — И кажется, уже всё рассказали вашим. Как ведутся поиски?

Егор заметил, что в глазах мужчины, когда он мельком посмотрел на них, потонуло сильное чувство. Печаль? Боль? Нет, что-то другое. Похоже — вина. Может, Андрей не всё им рассказал.

За чаем Верховец похвалил дом и двор Вислы, мужчина не прореагировал.

— Слушай, прости за любопытство, но меня впечатлило. Чтобы так вести хозяйство, это сколько же бабок надо. Знаю: ты давно дорожный инженер. Но как в вашу глушь залучить нужных спецов на подмогу? Впечатляет, — Егор повторился и в подтверждение слов качнул головой.

Неответ его удивил. Но, учитывая семейное горе, он вежливо слушал.

— Ты, Егор, давно у нас не был, а так бы знал, как убегали люди в города, как на копейки от продажи скотины старались мало-мальски выучить детей… Эх, да что там. На моих глазах район хирел, как старый боярышник, покрывался паршой. Бакселя арендовал огромные площади под корма, организовал «Ферму», нанял охрану — настоящих головорезов, шныряют по дорогам, всё вынюхивают, и только у него есть рабочие места с приличной зарплатой. Тасует людей, как карточную колоду. Неугодных вышвыривает без выходного пособия. В никуда. Но люди боятся и молчат… Один рыпнулся, да и того быстро заткнули.

Он тяжело вздохнул и вернулся к теме.

— Короче, мы тут с друзьями, у кого руки из нужного места растут, покумекали и решили поучаствовать в программе использования капитала зарубежных фермеров для привлечения молодых семей в наш район. Цель, конечно, аховская — рост населения и развитие хозяйств. Но что нам терять? Зарубежным фермерским партнёрам намного выгоднее сбывать свою продукцию и старую технику голодным и неопытным соседям, опять же, им льстит, когда в рот сельскохозяйственным зубрам заглядывают «простофили». — Андрей хмыкнул. — Проценты за аренду они не берут первые два года. — Рассказчик помолчал и договорил: — Но мы окрепнем, и всё встанет на места.

Чувствовалось, что мужик будет добиваться своего.

Не заметили, как вошла Лина, молча разложила пироги по тарелкам и с полотенцем у лица тихо присела рядом с мужем.

Гости для приличия ещё посидели, похвалили угощение и стали прощаться. Пожали руки, полицейские обещали держать семью в курсе поисков.

За воротами оперов обступила плотная мгла. Дождь тоже стих, лишь в свете фонарика светилась мелкая влажная морось. Капитан предложил пройтись. Какая-то мысль застряла занозой, нужна была пауза, чтобы от только что услышанного улёгся сумбур в голове. Кажется или нет, что он нащупал первую убедительную зацепку? И что-то ещё важное сказал Андрей, нужно вспомнить разговор. Где-то тут связь с исчезновением. «Думай, Егор, думай». Надо вернуться к первому делу и там искать подтверждение. Значит, снова встретиться с Николаем, как бы ни хотелось избежать тяжёлой встречи.

Шарканье подошв в кромешной тьме заставило двоих остановиться. Сейчас, в первой декаде октября, когда ещё нет и восьми вечера, весь прибалтийский край земли вдали от городов уже тонул во мраке. Редкие посёлки, в узкие улочки которых не дотянулись длинные пальцы Теслы, скрылись в густых зарослях кустов и лиственных богатырей. Подобно огромным чёрным свечам, стояли в тишине земли дерева. Лишь гудел напряжённо заблудившийся в кронах ветер.

Такой порой кажется, что жизнь в синкопе собралась табором и ушла в безбрежную глубину космоса. Вместе с невидимым в темноте караваном перелётных птиц, заполнивших призывными кликами весь переливающийся мириадами миров далёкий небосвод.

Когда звуки птичьего клина стихли, а мужчины мыслями вернулись в своё настоящее, на них вдруг обрушился отрывистый крик отставшего. Он кричал и кричал кому-то. То ли вдогонку улетевшей стае. То ли им внизу. Но ответных голосов слышно не было.

В этот момент Егору подумалось, что пернатый собрат кричал о всех пропавших, мятущихся душах. Но он не был одинок в своём преходящем одиночестве. Дрожанием связующей сущее нити в своей руке, нутром, как охотник, Егор чувствовал, что только в подобной тьме возможно заметить едва уловимую полоску света в лабиринте их дела.

— Слышь, Михеич, ты не заметил ничего необычного в словах и поведении хозяина и хозяйки? — капитан с интересом ждал ответ.

— Ну, если ты думаешь, что у них нет сердца, то ошибаешься. Говорить о том, что тебя волнует: о противостоянии конкуренту или о возможных очень неприятных сюрпризах от зарубежных партнёров — хороший способ смягчить удар судьбы. У Андрея сильный инстинкт самосохранения.

Михей включил зажигание и не услышал слов напарника:

— Удар судьбы, говоришь…

В участке их ждал Мосюлис с докладом.

— Дороги на полях развезло, мужики злые, послали меня куда подальше, мол, не о чем толковать. Всё уже по пятьдесят раз сказано. Посоветовали нам бросить больше людей на поиск, потому что чёртовы дожди скоро и новое дело утопят. От женщин тоже ничего не добился. Сидят по хатам, пироги пекут. Разве только это: «У нас миргантов энтих понаехало — не продохнуть от их лепёшек и пацанвы беспризорной, воровали всё подряд, нам пришлось продать свою пекарню и перебраться сюда. Здесь тоже пока не обжились, но надеемся», — слова одной бабы из Славска.

Егор похвалил сержанта и поднял эту ниточку. Оказалось, в Славском районе много пропавших детей. Статистика в целом по северо-западу за девять лет дала ужасающую картину. Около двухсот человек. В основном детей мигрантов, беглецов из приютов и подростков, уехавших поступать в колледжи. В поисках временной работы переселенцы, как цыгане, нигде не приживаясь, переезжали с места на место. Семьи распадались, теряя одного, а то и обоих родителей — алкоголиков, наркоманов, хроников. Замотанные работой, они поздно узнавали о пропавших детях. Администрация, прикрывая зад, связывала эти случаи с наркотиками, распространёнными в эмигрантских семьях, мол, причина в них. Бродяжек же вообще никто не искал.

Связи между семьями не прослеживались. Общим было то, что в районы они расселялись такие же неблагополучные. Безработица замкнула порочный круг. И, в частности, здесь, в Неманщине, а не где-то ещё, следовало искать причину исчезновения Сергея Вислы.

Инспектор понял, что дело выходит за рамки одного округа и потребует времени, а значит, дополнительных средств, поэтому составил письмо в главное управление. Последняя фраза в докладной записке должна была повлиять на положительное решение руководства: «Мы раскроем дело, отыскав связь между пропажей Л. Н. Караваевой семи лет и С. А. Вислы двенадцати лет — детей из благополучных семей».

Он получил добро под личную ответственность. Им дали ещё месяц. Местные полицейские въяривали в свободное от работы время за будущие отгулы и отпуска. Никто не возражал.

Глава 4. Фокус

Между тем дожди в виде мороси, обложные глухие туманы, неожиданные ливни, бури, прискакавшие с Балтики ломать старые аллеи, — вся эта хроническая непогодь, отягощённая короткими хмурыми днями и глухими ночами, окончательно лишила жителей надежды не только на обычно спокойную осень, но главное — на возможность найти Сергея живым.

Поисковые работы свернули. Верховец несколько раз работал в областном архиве, составлял карту местности, где чаще пропадали люди. Запрашивал в ФМСах списки уехавших и причины отъезда. Картина вытанцовывалась неутешительная и подтверждающая подозрение следователя. Все три района с наибольшим числом пропавших находились в местах приграничного Неманского округа. «Может, это беглецы и есть платная тропа в соседнюю Литву? — размышлял инспектор. — Тогда почему больше шестидесяти процентов сбежавших — дети от шести до шестнадцати лет? Нет, что-то тут не срастается». Он в отчаянье кусал губу.

— Ты, Егор, не там ищешь, — похлопал его по шее старик Поликарпов. — Обычно то важное, что потерял, находится под носом. Это закон.

— Так точно, Антон Юрьевич.

Знакомой дорогой капитан, обдумывая слова своего патрона, возвращался в Неман. Он был согласен: искать нужно не там, где светло, а где потерял. Вот он не поднял ниточку в разговоре с отцом Сергея, а теперь мучается. Дома нужно ещё раз вспомнить, о чём толковали.

Сегодня не было дождя, но хмурое небо смотрело вниз недоброжелательно, того и гляди вывернет свои контейнеры. С великанов-дубов на обочины облетела листва, и перспектива шоссе просматривалась ясно, вплоть до редких поворотов. Скоро Калинов мост, за ним крутой изгиб, а там и бес с ружьём. Руки невольно крепче сжали руль. «Чего это я? А это что за фигня? — Егор увидел прямоугольник рамы. — Похоже на раму. Нет, скорее на колодец. Интересный фокус».

Он снизил скорость, проезжая у сосен, зрительный эффект распался на фрагменты.

Остановив машину, вышел и осмотрелся. На противоположной стороне у шоссе стояло несколько утонувших в сиреневых кустах домов. Хозяева держали улья, поскольку их жильё располагалось рядом с широкой луговиной, покрытой разнотравьем. Сюда ещё не добрался Бакселя с пестицидами и тягачами. Люди из окрестных мест охотно покупали натуральный мёд — этим пробавлялись калиновцы.

Егор пересёк полотно, обошёл сосны, погладил шершавые стволы. Деревья как деревья. За ними начиналась едва заметная просёлочная дорога, которой, видимо, давно не пользовались. Он вспомнил, что она вела к конюшням. «Да это же рядом совсем. Разрушенное конное хозяйство Кюмеля». Через несколько минут за поворотом открылись заросшие бурьяном руины длинных кирпичных построек и уцелевшая водонапорная башня. Дальше Егор, намочив до колен брюки, не пошёл. Просека потерялась в высокой траве. Сюда даже косари не заглядывали. «А почему?» — привычно спросил внутренний дотошный дознаватель. Верховец усмехнулся и вернулся в тепло салона. Он на миг отвлёкся, представив давнишние прогулки с Гражинкой, как тут же резкий гудок вывел из равновесия. Мимо, едва избежав столкновения, на бешеной скорости пронёсся белый пикап. Егор мысленно чертыхнулся, обозвав себя дураком за то, что остановил машину близко у поворота. Ему вдруг стало трудно дышать, как тогда… Но тогда он слетел с дороги и, не ощутив удара, почувствовал, что улетает в тартарары.

Мужчина руками вцепился в руль — единственный предмет, удерживающий сознание в реальности. В мозгу вспыхнула лампочка — он вспомнил. Трясущейся рукой открыл дверцу, вывалился из салона, выблевав весь завтрак в кювет. Там, сидящего на обочине, его нашёл хозяин одного из домов.

— А я смотрю — машина дорогая возле нас в неположенном месте припаркована. Что за чёрт, думаю. Пошёл посмотреть, а это наш придурочный Егорка. С десяток годков не показывался, не смешил народ, и вот нате вам, — хозяин ульев обстоятельно свидетельствовал Михеичу.

Лейтенант пожал мужику руку за помощь и выпроводил за дверь. Быстро прошёл по коридору до буфета, где Верховец отогревался чаем, и с ходу спросил, что вспомнил капитан.

Егор не сопротивлялся. Сейчас, как никогда, ему требовались профессиональные уши оперативника Фёдора Михеева.

— С тяжёлым сердцем я тогда ехал дорогой Люси. Увидел кусок неба в деревянном прямоугольнике. Затем то ли зеркальная поверхность в нём, а скорее фары (в голосе появилась неуверенность) на встречке ослепили меня, и я врезался в дерево. Очнулся в каком-то кирпичном подвале — будто в кино про Отечественную… Несколько человек в халатах сгрудились у металлического стола. Никто на меня не обращал внимания… Кровь из раны на лбу сочилась в глаза. Скользкими пальцами протёр их, но ничего не изменилось: я видел, как девочку примерно Люсиного возраста, словно часы, эти люди разбирали на части. Её окровавленная головка с широкими прозрачными лентами ударилась о металлическое дно таза, и это последнее, что я видел. Очнулся привязанный ремнями к каталке. Дальше ты в курсе: полгода закрытого стационара, сотни тестов, неутешительный диагноз — острый психоз неясной этиологии.

— Зачем преступники таскали меня в тот подвал, но оставили в живых? Жадность или хитрый расчёт? — Егор вопросительно посмотрел на лейтенанта. — А главное — где он находится?

— Хм, почему жадность? А, понял — ну, неожиданно подфартило с товаром, — Фёдор зло цыкнул сквозь зубы. — Интересно, что помешало?.. А может, ты и прав: страх в этом деле — главный козырь. Тебя они напугали на девять лет и нам путь отрезали. М-да, где-то там должен быть ход, и надо поискать следы монтажных работ. Дорогу досматривали и чем-то тебя и других ослепляли. Сегодня пошлю техника.

Пожевал губу и добавил:

— Кстати, «Ниву» с развороченным бампером и тебя нашли на месте аварии. Уроды постарались, но вряд ли хорошо. Там, небось, отпечатков навалом, никто же не удосужился посмотреть.

Со словами «ты сейчас отдохни» похлопал Егора по плечу и быстро вышел из кабинета. Острый ум опытного аналитика быстро привёл восхищённого Верховца в равновесие: «Ну Михеич, вот это работа!»

Вечером в дверь дома Михеева постучалась Гражина, увела Егора к себе, накормила, и до утра двое изо всех сил старались стереть из памяти девять лет расставания.

Опьяневший от счастья капитан всё утро безуспешно пытался собрать в твёрдую линию расплывающийся рот. Наконец в конторе это всем надоело, и его откомандировали опрашивать Караваевых.

На этот раз гостя встретила Валентина. На вопрос, где хозяин, со словами «где ж ему быть» махнула рукой в поле.

Она мало изменилась, разве что в течение их короткого разговора будто бы находилась в другом месте, где важно напрягать слух — отсутствующий взгляд, у рта скорбные морщины.

— …Коля всегда был на первом месте у Бакселя. Зарабатывал хорошо… но редко бывал дома, и не каждый вечер мы проводили вместе. Летом всё подменял кого-то, зимой помогал технику чинить… Словно Артур, ревнуя его ко мне, прости господи, заваливал работой… — Она помолчала, набираясь сил. — Люся, — женщина тягостно всхлипнула — очень любила папу.

Валя замолчала надолго. Может, ушла в свои воспоминания, кто знает.

Верховец засобирался, верно, хозяина не дождаться сегодня. На пороге услышал:

— Что же это я, даже чаем гостя не напоила?

Женщина стояла, опёршись о край обеденного стола, и смотрела поверх плеча Егора.

«Бедная Валентина, до сих пор не оправилась от горя». С этими мыслями Егор поехал на «Ферму». Николая он застал возле сеноукладчика. Мужчина полулежал, опёршись спиной на металлическое полукружье захвата. Багровый небритый подбородок с остатками какой-то еды, грязные спецовка и сапоги — жалкий вид опустившегося забулдыги.

— Николай! — Егор схватил мужика за плечи и встряхнул. — Вставай давай, замёрзнешь же.

В ответ прозвучало нечленораздельное мычание. Но мужик заворочался и встал на карачки.

— А, это ты, друган… всё рыщешь.

Он покачнулся и снова упал.

Падая, извалявшись в грязи, двое с трудом добрели до машины. Егор побоялся в таком виде вести хозяина в дом. Увёл в предбанник. Растопил печь, решив, что Валя сама найдёт мужа. Он уже пошёл на выход, когда его остановил почти трезвый голос старого друга.

— Я, Егорка, этого никому не говорил, стыдился. Помнишь, был случай, мои предки нашу баньку перекладывали? — он помычал.

Егор обрадовался такому повороту.

— Ага, вы ходили к Бакселя мыться, а я отказался. И чего?

— А того, что Артурчик, улучив момент, зажал меня в предбаннике и сделал предложение… С-сучка… После он всё свёл на хохму, но мы все разбежались в тот год. Ты да я — в армейку, Артурчика папа пристроил в академию… А после армии я получил самую высокооплачиваемую работу здесь. Женился на Вале, родилась Люся… Мы с Артуром больше не пересекались, он же в Москву переехал. Перед отъездом зашёл к нам в гости. Меня дома не было. Валентина сказала, что погладил дочку по голове, но разговор не состоялся. Жена постеснялась и даже чаю не предложила… Знаешь, мне всё кажется, что это я погубил Люсеньку, — здоровяк Караваев зарыдал.

Пришла Валя, присела перед мужем на корточки, приговаривая что-то ласковое, утешительное, стащила сапоги, расстегнула ремень на брюках… Егор почувствовал себя лишним и быстро вышел.

Михеич внимательно выслушал техника и капитана, когда те вернулись. Коллеги пришли к единому мнению — пора посвящать в дело сотрудников.

Ранним утром Верховец собрал оперативку.

— В нашем деле появились подвижки. Фактами их не назовёшь, но мы нашли связь между Караваевой Люсей и Вислой Сергеем. Эти двое из благополучных семей, в отличие от остальной детворы.

— И чего?! — кто-то недовольно буркнул.

— Предположительная причина их похищения — месть отцам. В первом случае — личная, во втором — опасение конкуренции. Всё ещё нужно доказывать, и нужны свидетели. Кроме этого, я вспомнил, как попал в аварию и чему стал свидетелем. Ваш техник сейчас доложит о своих предположениях, а я после продолжу.

Спец по оборудованию в двух словах сообщил о находках:

— На крайней сосне у поворота есть механические следы — вырубленная в дереве площадка для крепления видеокамеры и ржавые следы от шурупов. У основания сосен лежит крышка канализационного люка. Хозяин соседнего дома сказал, что это его старый септик. Туда надо послать следственную бригаду.

— Это только предположение, но, возможно, похитители наблюдали за сложным поворотом и ослепляли жертву, — добавил Михей.

Люди задвигались, пробежал шумок, и снова всё стихло.

— Отличная работа, сегодня этим и займёмся. Я теперь точно знаю, зачем похищали людей, но у нас нет доказательств. Начнём искать место, где их содержали, и подтверждающие факты. Все силы сосредоточим в этих квадратах: у Калинова моста немецкий дом и на выезде из Чистых прудов ещё два дома.

Егор маркером нарисовал круг на карте.

— Имейте в виду: в посёлке разрушенные постройки граничат с жилыми домами. Нужно быть предельно внимательными и корректными. Мы не должны вызывать вспышки раздражения у жителей. И не лишним будет напомнить, что все полученные сведения держим в секрете. Разобьёмся на три группы по два человека — каждой группе по дому. Докладываем здесь в шесть, — капитан окинул взглядом присутствующих. — Всё ясно?

— А что ищем-то хоть приблизительно? — Мосюлис вопросительно посмотрел на докладчика.

— Изолированный, хорошо сохранившийся кирпичный подвал. Возможно, со столами и шкафами или пустой. С электричеством, — резко ответил Верховец.

В кабинете поднялся шум.

— Тихо! Ещё вопросы есть? Если нет, расходитесь, — приказал Михей.

Стива вызвался показать капитану заинтересовавший того полуразрушенный дом у поворота на конюшни.

Таких немецких домов из красного кирпича в посёлке было шесть. Четыре на двух хозяев восстановлены. Дома щеголяли новыми крышами и огромными сухими подвалами. Здесь жили — и которым не было нужды ностальгировать о прошлом и не страшна атомная война. Ухоженные участки, огороженные цветниками, кормили жильцов круглый год. От развалин их отделяла широкая полоса земли, заросшая рудбекией, снежником и камышом. К самому крайнему у поворота до бывшего тракененского конезавода двое полицейских и направились с утра.

В полвосьмого ноябрьское небо всё ещё хмурилось. Неприбранное, с распущенными чёрными космами туч, раздражённо раздумывало: выпустить на землю приевшуюся холодную морось или уже скрыть мокрым снегом наглую зелень озимых. Презрительно посматривало на ползущие в тумане, в полосе ненадёжного ближнего света, машинки. На их упорное стремление доставить грузы и людей в каменные коробки.

Картина внизу настраивала на философский лад. «Люди похожи на муравьёв, — констатировало поднебесье. — С той лишь разницей, что не верят в личную смертность и в ими же придуманного всемогущего Бога. Хм. Это нормально, но неразумно, ведь люди большую часть отпущенного срока пытаются понять суть вещей. А трудяги-мураши просто создают свой рай, пока живы. Это очевидно мне… сверху».

Первый раз за утро небо улыбнулось, и на линии горизонта появилась золотая нить. По мере того, как полоска становилась шире, пашни и луговины очистились от тумана, паутина из голых веток деревьев засияла розовым золотом, и голубая воздушная страница проявила священные письмена жизни.

Как раз в этот момент двое шагнули в зияющий, оскалившийся красными каменными клыками запах тлена. Дыры в перекрытии пропускали пыльные полосы тусклого света на кирпичные завалы, поросшие кривыми деревцами. В ржавой луже извивался уж, пискнула потревоженная крыса.

— Товарищ капитан, мы чего ищем? — тихо спросил Стива. — Здесь, кроме Лениной берлоги, ничего не найдёшь…

— Ленина? — удивлённо уточнил капитан.

— Не, Лени Турпо, — засмеялся и разрядил обстановку сержант. — Она местная бомжиха. Живёт тут давно, правда, теперь вряд ли вернётся, сейчас в больнице после операции, — пояснил он.

— Я её не помню, где она тут живёт? — недоверчиво переспросил Егор.

— Раньше-то жила в Немане, говорят, родственница конезаводчика Хенрика Кюмеля, а лет десять как здесь объявилась. Никто не знает толком про неё. Люди ей помогали. Едой, тряпьём. Многие сочувствуют бывшим хозяевам. В конце дома есть сухой участок. Давайте я покажу, только надо вернуться и зайти с торца. Здесь нечего делать, лишь ноги переломаем, — он недовольно буркнул.

— Это точно. Убедительный образчик кладбища для поиска смысла человеческой жизни, — отозвался Верховец.

Он не мог вообразить, по какой такой причине можно поменять безопасное существование на подобный крайний риск. Разве что причина должна быть основательная. В небе в подтверждение громыхнуло.

— Чего? — не понял сержант и с опаской посмотрел на капитана.

«Хрен поймёшь этих психов. Тащит за собой к чёрту на рога. Надо с ним поосторожнее… Сегодня выпадет снег», — отметив примету, тут же вернулся мыслями в привычное русло сельского жителя.

— Лени, говоришь. Надо её проведать. Она в себе?

Через пролом в стене мужчины выбрались наружу и, жадно глотая свежий воздух, преодолевая бурелом и кирпичные кучи, пробрались к торцу здания. Здесь и правда было сухо из-за уцелевшего фундамента. Вход затянут пластиковой мешковиной, внутри помещение, больше похожее на берлогу: коробки с хламом до потолка, наверное, для утепления. В углу свалка из тряпья, на ней старый спальник. Егор свистнул, когда в этом гадюшнике нашёл старинный бювар. Быстро осмотрел, выдвинул ящички. Здесь пария, по-видимому, хранила самое важное: старое фото и протестантский эбонитовый крестик. Карандаша или ручки, как и бумаги, он не нашёл.

— Старая совсем, едва живая, но в себе, — непрерывно чихая, запоздало откликнулся помощник.

Пока сержант вёз его к больнице, инспектор рассмотрел порыжевшую от времени карточку. Прислонившись спиной к ограде загона, в камеру глядят старик в цилиндре и девочка лет шести. Над ними возвышается голова вороной или гнедой лошади. Девочка в платье и кружевном воротнике улыбается, у старика вместо глаз две неровные дыры в плотном, искрошившемся на изгибах картоне. «Скорее всего, на снимке Лени с Кюмелем, и если из всего прошлого бомжиха сохранила две вещи, то с дедом и Богом её до сих пор что-то связывает. Интересно, что. Вряд ли относится к нашему делу, но давно известно — камни на твоём пути валяются не случайно».

В хирургическом отделении им выдали бахилы, халаты и повели в социальную палату. В дверях они столкнулись с нянечкой с судном в руках. Перед кем-то внутри оправдываясь, она тараторила, что только что убрала за больной. В ответ послышалось: «В какашках я не смогу провести осмотр». В нос ударила вонь. Егор невольно поморщился, но тут же внутренне обругал себя, наткнувшись на ледяной взгляд выцветших глаз. Из подушки на обтянутом желтоватой кожей черепе воинственно торчал острый подбородок и тонкий с горбинкой нос. Между её согнутых в коленях ног-ходулей стояла женщина в медицинском костюме. Шёлковая лиловая ткань мягко оттеняла зелёные глаза и забранные в пучок блестящие волосы. В руках она держала гинекологическое зеркало. С интересом взглянув на вошедших, улыбнулась уголками рта и быстро вышла, узнав причину посещения.

Егор сосредоточился на Лени. Её тощее тело с разметавшимися по плоской подушке седыми космами заканчивалось двумя голыми культями на месте стоп. Капитан от неожиданности обернулся к напарнику, но Стива исчез. Пришлось снова повернуться к больной. «Что превратило девочку, любившую дедушку и лошадей, в полускелет с горящими ненавистью глазами? К кому обращён этот взгляд?» Он был уверен, что Лени есть что рассказать, что огонь в её груди не даёт померкнуть рассудку, но что она намерена молча унести свои тайны.

Сжав волю в кулак, ни на что не надеясь, капитан поднёс к её лицу удостоверение, сказал, что ищет пропавших детей, и показал фотографии.

Женщина, как от удара, дёрнула головой, зажмурилась, в немом крике раскрыла чёрный беззубый провал рта, и в изломанные морщины побежали слёзы.

— Вы, если это всё, шли бы уже, господа хорошие. Мне больную для доктора подготовить надо, приходите в другой раз, — нянечка широким боком оттеснила замешкавшегося полицейского.

— Расспроси у местных и на «Ферме» о Кюмелях. Я съезжу в центральный архив, — Верховец нашёл бледного сержанта на крыльце у ведра для окурков.

— Никому бы не поверил, не увидев сам. Чёт, товарищ капитан, расхотелось не только стареть… — прежде чем ответить старшему по званию, дрожащим голосом пробормотал Мосюлис. — Слушаюсь, всё сделаю.

Нетвёрдой походкой парень потопал к участку.

Только через два дня руководство архива рассмотрело заявку из Немана, и Верховец был допущен в святая святых. В столице Егор провёл несколько весьма плодотворных часов.

Ветки исторического древа рода Кюмелей простирались аж до первых основателей Тевтонского ордена. В сухих перечислениях бесконечного числа баронов и баронетов, переплетении германских родов с польскими и прибалтийскими ничтожно мало было характеристик биографических. Только общие. Орден вышел из госпитальеров и стал самостоятельным. Основная его цель — помощь страждущим, больным, неимущим. И ещё, пожалуй, чистота рода определялась национальным признаком. А именно — германским. Весь северо-запад Пруссии был застроен замками потомков тевтонцев и, по сути, к мировым войнам стал форпостом немецкого национализма.

«Нацизм победили и замки разрушили, а людей депортировали в свою вотчину. Но никуда не исчезла ложа. Где рыцари ордена, там и масонство. Насильственное „миссионерство“ у фрицев не выгорело, но сегодня не скрывается, пусть и не афишируется то, что члены братства собираются на съездах, посвящают новообращённых. У них есть программа: в умах граждан продолжать культивировать некий мистический страх перед организацией, наделённой неограниченной властью». Порывшись в зарубежных источниках, Егор наткнулся на значительный процент масонов в европейских парламентах. Современные рыцари храма изменили политический курс: теперь они не исповедуют грубую силу, а создают события в мире.

«Это реально богатые и влиятельные люди, обеспечившие себя нужными связями в разных сферах человеческой деятельности. Вряд ли до сего дня они черпают из закромов награбленного пращурами», — Егор невесело усмехнулся.

Они научились выращивать капиталы. Этот факт не мог не заинтересовать капитана полиции Верховца. Он помнил: в любом деле наиболее вероятный мотив — деньги. Чуйка подсказывала оперу, что в его деле рулила нажива. И чем глубже он увязал в неманскую хлябь, тем больше утверждался в своей правоте. Слишком обычным на первый взгляд казалось дело, да вот только в слишком необычном месте.

«К примеру, взять барона Кюмеля», — размышлял опер. Стиве о старом хозяине здешних земель охотно рассказали рабочие «Фермы». Барон был примером для всех в округе. В Немане он и его семья до депортации жили в трёхэтажном особняке, где сейчас районный суд. Недалеко, на сочных луговинах реки, он построил завод: несколько по-немецки основательных конюшен, водонапорную башню, складские помещения, ремонтную мастерскую, зернохранилище и мельницу. У него был штат служащих и рабочих. Левады для выгула и тренировки лошадей. Лаборатория. Всё хозяйство автономное. Годами могло себя содержать. Здесь была выведена тракененская порода. Сначала тяжеловозы для военных целей, а позже кюмельская тракененская не уступала в соревнованиях элитным европейским рысакам. «Если бы таких людей побольше, не было бы безработицы, нищих и униженных», — сетовали работяги.

«Какие же деньжищи на всё нужны — страшно подумать». Но Егор подумает крепко. Потому что нащупал реальный мотив. Не хватает одной связующей ниточки, или он не видит перед собственным носом. «Вот и думай, Егорушка», — в голове прозвучал голос полковника.

Глава 5. На чистую воду

Ночью Верховцу приснились друзья. Жарким днём он, Колька, Артур и Гражка автостопом добрались до Выштенца. Прямо в одежде на мелководье купались, брызгались и веселились. Молодые, беззаботные. Вот картинка помутнела, отдалилась, и повзрослевший Караваев, до бесконечности растягивая слова, пьяным голосом произнёс: «Откуда такие деньжища, не за кукурузную же сечку». И захохотал. Егора разбудил дождь. По подоконнику стучали крупные капли. От порывов сильного ветра их звук напоминал барабанную дробь.

Капитан сел в кровати, посмотрел в чёрный квадрат окна. Он вспомнил разговор с Николаем. Тот удивлялся скороспелому богатству Бакселя.

«А если Артур каким-то образом знал Кюмеля лучше, чем мы? Они все катались в леваде. И что? К тому времени Кюмель давно уже не кормил червей… Надо ещё раз встретиться и попробовать разговорить Лени». С этой мыслью капитан уснул, а утром отправился в больницу.

В палату его не пустили, а отправили в ординаторскую. Заведующий отделением сообщил следователю, что у Лени обнаружили неоперабельный рак, ей осталось совсем немного, и медики предпочитают, чтобы полиция не беспокоила больную. Егор выторговал полчаса.

Она ждала, он почувствовал это по глубокому вдоху, когда вошёл в палату. Сейчас женщина была укрыта до подбородка, видна только голова. Ничто, кроме сбившегося дыхания, не указывало на волнение. Чувствуя, что у них мало времени, Лени заговорила сразу. Тихим и слабым голосом с сильным акцентом:

— Предки Хенрика Кюмеля были крестоносцами с собственным гербом и флагом и жили в родовом замке в Тильзите. Трепетно относились к историческим свидетельствам величественного прошлого ордена и хранили их в библиотеке. Все потомки рода с молоком матери впитали чувство избранности, были масонами, умело создавали атмосферу таинственности и власти. Побочные ветки рода, большей частью прибалтийцы, как мои родители, и поляки, «чистыми» Кюмелями презирались. И даже преследовались, если не разделяли взглядов и действий посвящённых. Так произошло со мной, внучатой племянницей барона.

В детстве и юности я жила в доме деда. Мой папа погиб на фронте, а мама — от тяжёлой работы в лагере на строительстве дамбы. Сам Хенрик Кюмель был конезаводчиком, избежал мобилизации, поставляя армии тяжеловозов, позже по всему краю организовал хозяйства для выведения породы для лёгкой кавалерии. Так вот, однажды, будучи уже весьма престарелым, он к нам приехал… Фотография, которую ты показал, тех времён. Помню, это был высокий, худой и довольно крепкий ещё старик. Мы прошлись вдоль левады. Мне новые хозяева позволяли выезжать лошадей. Я не помню, о чём шла беседа, но Хенрик на прощание обнял меня легонько и, глядя в глаза, проговорил, что я должна семье продолжать бороться с инакомыслием за своих отца и мать. Он ничего не пояснил, я просто покивала ему, а он погладил меня по голове. Больше мы не виделись. Всех, кроме меня, бонны и двух работников, после войны выслали в Германию. Мы остались в большом гулком особняке. Через год нам дали квартиру, а дом занял суд. Прошло больше двадцати лет. Я работала в кадастровом районном комитете геодезистом. Нам спустили большой план разведки пойменных земель на предмет развития тут колхозного хозяйства. Часть этих земель — нынешние Заветы. На них располагался бывший конезавод Кюмеля. Хозяйство у Хенрика конфисковали перед депортацией…

Егор воспользовался паузой, достал фотографию Артура в молодости и показал Лени. В её глазах мелькнуло узнавание, она кивнула и продолжила рассказывать:

— …Мы осмотрели земли, провели замеры, чтобы доложить наверх об их состоянии. У ворот хозяйства стояло несколько машин, нас встретили какие-то люди, среди них был молодой Бакселя (она кивнула в сторону фото). Выглядели они настороженными. Но я не придала этому значения. Уже дома, расчерчивая кальку, обратила внимание, что схема отличается от произведённых расчётов. Административный блок располагался ниже уровня земли на полноценный этаж… Ну, и любопытство сгубило кошку. У меня не было семьи, детей, замуж я так и не вышла, — она горько скривилась. — Одна работа. Взяла с собой паренька из наших, и особенно тёмной ночью мы осмотрели здание. Там, по-видимому, гостей не ждали и никого не опасались. Я позже поняла, какую глупость совершила. Пока нас не обнаружили, мы успели хорошо рассмотреть, что унаследовал от моего деда нувориш Бакселя. В подвале душегубы резали людей на органы. Почему меня раньше не посвятили, я не знаю. Почему мальчика моего — сотрудника — убили, а меня оставили, тоже…

Она помолчала. Потом сказала, что устала и что передохнёт и договорит, мол, обождите. Егор выключил диктофон. Через несколько минут она заговорила снова:

— Так вот, вскоре к моей регистрации придралась милиция, ко мне пришли приставы, и буквально через пару недель я осталась без документов и жилья. Некоторое время пооббивала пороги ведомств, надеясь восстановить справедливость, но быстро отчаялась. Соцслужбы, милиция, горсовет и кадровое агентство выстроили передо мной глухой забор. Так Бакселя обезопасил себя. Оставалось самой спасаться — не до преступления было. Нашла место в заброшке, кое-как оборудовала каморку и долгими ночами мечтала, как выведу на чистую воду душегубов через независимое СМИ. Бродила в окрестностях, узнала график перевозок и работы охраны. Однажды заметила, что пикапы останавливаются возле лестницы к Пореченскому кладбищу. По ней поднимался мужик с белым медицинским контейнером. Там я обнаружила дверь в подземный ход и прошла его под рекой. Слышала родную речь пограничников… Но одно дело — знать, а другое — быть бомжом в стране, где нет безработных. К такой никакого доверия, разве что сочтут сумасшедшей. Я просто замкнулась, пока особенно холодной зимой не потеряла ноги.

Она безмолвно заплакала… Её голос прошелестел:

— Про Люсю и Сергея я узнала из новостей… И теперь мне недолго осталось, так что молчать нет уже сил.

Женщина прикрыла глаза и спустя пару минут ровно задышала.

Верховец тихо вышел.

«Значит, не зря Николай думал, что не на кукурузной сечке обогатился выродок Бакселя. Ну теперь мы вас достанем».

Егор сделал звонок в область и вызвал охрану к палате Лени.

Доклад о коротком звонке из неманской больницы заставил встать никогда не дремавшего депутата Артура Бакселя на задние лапки.

«Вот же придурку Егорке неймётся. Кажется, на этот раз дело принимает серьёзный оборот и пора заметать следы. Жалко тратить нажитое кровью и потом на жадных чиновников и продажные СМИ. Каким мягким и комфортным ни было бы депутатское кресло, но и оно не защитит. Только Европа, учитывая его заслуги, членство в ложе и капиталы, пригреет беглеца. Жаль, не придушил гадюку Лени вовремя». Он импульсивно врезал кулаком в кирпичный кухонный «фартук». Костяшки пальцев засочились сукровицей.

«А всё потому, что дурак. Почитая старого Кюмеля, пообещал зарубежным господам заботиться о членах семьи. Жизнь Лени сохранил, старая шваль сама себя схоронила. Но вот же, не подохла спокойно, а продала их всех Егорке. Сука».

Дуя на раненую руку, Артур сетовал на коварную судьбу.

Жизнь при Советах началась вполне удачно. Их семья не попала под железный победный кулак. Наверное, голоштанным советчикам нужно было у кого-то учиться. Как сам он, первый сын крепкого литовского фермера, учился вести хозяйство у отца Вито. С самых ранних лет, сколько помнил себя, напополам с молоком матери пропах скошенной травой, навозом и речной водой. Капризной погодой Неманщины.

Он рано понял, что если к ним один раз прислушались, то это можно повторить. Ждал и дождался — Советы развалились, без хозяйской руки остались бескрайние земли. А к ним с неожиданной стороны пришла финансовая помощь. Старый Кюмель только раз увидел отца Артура на своём любимце Фердинанде. Лошадь под умной и властной рукой вела себя покорно. Это определило выбор старика. Он законсервировал на первенца Вито Бакселя круглую сумму. В пояснительном письме оговаривалось условие: наследник поднимет сельское хозяйство в районе Заветов, если точнее — окружит плодородными землями порушенный конезавод, не трогая постройки и окружающие их луга. Артур, помнится, удивился такой причуде, но спорить не стал. Мало что на уме выжившего из ума богача. Успехи их «Фермы» скоро заметили местные СМИ, раструбили окрест. Слухи дошли до главного руководства — Артура пригласили в Москву на аудиенцию, заодно проверили на лояльность. Компромата не нарыли и к выборам в Госдуму выпекли нового колобка.

Ему пригодились все знания и навыки, привитые отцом. На первые барыши благодарный сын отгрохал родителям небольшой мавзолей на склоне старого поселкового кладбища. Там, в родительской усыпальнице, жизнь наследника сделала такой виток, от которого мог бы отказаться только умалишённый.

Давно нет Кюмеля, но в надёжных руках избранного Артура Вито Бакселя осталось наследие рыцарей храма. Он по традиции помогает особенно нуждающимся — смертельно больным детям самых влиятельных в мире людей.

Артур гордо вскинул подбородок.

И это истина: есть отдельные люди со своими жизнями и судьбами, и есть человечество, занимающее определённое место в мире. Жизнь человека с переплетениями судьбы подобна пресловутой вьющейся верёвочке с концом, а для судьбы человечества срок не определён. Верно, в силу разума ему дан некий шанс использовать интеллект во благо. Что это за благо — тема, уходящая далеко за пределы какой-либо истории. А в нашей повести покорные судьбе люди рождаются и умирают, естественной или насильственной смертью, и есть герой — капитан полиции Егор Верховец, который поднял конец неправедного дела и потянул неподъёмный груз для одного смертного. Времена Данко давно канули в лету. Сегодня мы все находимся в некоем безвременье, когда в пустоте трудно зарождается коллективный созидательный договор.

Так дело о преступной трансплантации органов осталось незаконченным. На нём поставили штамп «закрыто», потому что как только, казалось, всё пошло на лад, одно за другим произошли ряды непредсказуемых событий.

Депутат от северо-западной области страны взял самоотвод в связи с болезнью сердца, а свою сельскохозяйственную собственность оформил в виде дарственной государству.

Через два месяца после исчезновения вернулся домой Сергей Висла. По его словам, парень обнаружил себя на обочине дороги рядом с мотоциклом далеко от родного посёлка без одежды и памяти. Инстинктивно хоронясь оживлённых дорог, добирался домой. На хуторах, где дверь не запирают, воровал съестное. Там же нашёл одежду… Счастливые родители ни о чём не расспрашивали. Живой — и слава богу.

Память частично к нему вернулась, но как он оказался в районе посёлка Красная Рожь, чуть не за двести километров от родного дома, не мог объяснить. Ещё через полгода Сергей вспомнил ослепляющие фары, подвал, лица в масках, укол… чтобы, вспомнив, тут же постараться забыть увиденное. Лишь бессонными ночами к нему стучались страшные видения, но ни одному человеку, даже родному отцу, он так ничего и не рассказал.

Напрасно Верховец разложил перед младшим Вислой схему страшного преступления. Мальчишка упорно повторял, что ничего не знает.

К тому времени в неизвестном направлении покинул область и бывший охранник, упомянутый в разговоре Андреем Вислой. Ещё один реальный свидетель преступления, связанного с заказами на органы из-за рубежа, исчез с радаров правоохранительной системы.

Найти участников преступления или других свидетелей также не удалось. Все следы пребывания в том подвале людей были уничтожены специальным химическим составом. Пособники Бакселя растворились на необъятных просторах страны быстрее, чем рафинад в стакане с кипятком. Запись допроса умирающей Лени как оговор правовой системы суд не принял во внимание.

Капитана полиции Верховца отозвали в ГУВД и вернули на прежнюю работу, а дело-висяк о пропавших детях из-за отсутствия улик сдали в архив.

Послесловие

Полковника Поликарпова с почестями проводили на пенсию. Есть на Немане, в районе посёлка Речное, невысокий утёс. Защищая берег в этом месте от нахальных ветров, он образует довольно приличную по размерам мелкую заводь. Здесь стоит несколько домиков рыбаков, есть деревянная пристань с лодочками. Сюда ребятня водит коней на водопой. В этом идиллическом месте у Антона Юрьича дача. В один из редких выходных Верховец навестил своего патрона. Тот радушно принял гостя. Они выпили по рюмочке и сытно пообедали на террасе.

И только после угощения старик, подняв седую лохматую бровь, испытующе посмотрел на Егора.

— Ты, сынок, о чём-то хотел поговорить со мной? — старый опер не стал разводить балясы.

— Неужели это дело останется похороненным? — сухо спросил Верховец.

По-стариковски пожевав губами, прежде чем ответить, полковник в отставке произнёс:

— Пожалуй, тот самый случай. Даже с войнами не сравнишь. Они хоть и варварство, но результат политического противостояния. Так сказать, выбор людьми царя зверей. А то, чему мы стали свидетелями, называется гибель цивилизации. Человечество таки выпустило джинна зла из бутылки: почище атомной войны, и нам — современникам — свезло оказаться свидетелями этой катастрофы. Дай бог, чтобы после неё человеческая ДНК утратила ген убийства.

А пока, думаю, лет этак через двадцать, ты вновь поднимешь это дело, будешь искать свидетелей, новые зацепки и факты. И, может статься, кто-то влиятельный из корыстных, одному ему известных побуждений, возьмёт, да и расскажет про орудовавшую в первой четверти двадцать первого века преступную группировку в Неманщине. О тебе никто не упомянет. Для жертв справедливость не восторжествует…

Такие дела, сынок.

Они тепло попрощались. Садясь в машину, Егор нащупал в кармане пальто ствол. Это был старый парабеллум со спиленными номерами.

Едва дождавшись начала рабочей недели, он сдал удостоверение и табельное, прихватил фотографию Люси и уехал в Москву.

Рожь с морской солью

Все герои и события повести вымышлены. Действие происходит в реальных исторических рамках, но не претендует на достоверность их отображения. Однако подобная драма вполне могла произойти.

Пролог

— Саша! Сашка-а! Ну, где ты, дрянная девчонка, шляешься? Петрович мне всю плешь проест… — возле низкой калитки у побелённой мазанки баба Нюра, из-под ладони оглядывая берег, костерит внучку.

Ещё с вечера договорились, что соседский Ромик перенесёт в лодку соль, пайку на три дня и смену одежды, а Саша утром отвезёт всё на остров. «И вот куда её леший унёс?» Нюра злится, потому что утро, а уже жара, и еда с уловом, как пить дать, испортятся. Злится потому, что подозревает мужа в браконьерстве. Там с ним участковый Вилейко вместе с законом.

«Ну, объявишься ты дома, — она мстительно прищуривается — я тебе последние волосёнки повыщипаю, старый дуралей».

Над пляжем колышется марево, узкая синяя полоса моря бликует так, что выбивает слезу. Видны несколько сараев для лодок и вышка спасателей. «Может, внучка треплется с парнями? — гадает бабуля. — Погоди ужо!»

Она выдёргивает прут из плетня и решительно направляется к берегу.

Александра Арчакова лежит в тени баркаса, смотрит в линялое небо и слушает, как накатывают волны. Девчонка пытается из скучного однообразия извлечь чудо: «Вдруг бы я превратилась в жар-птицу!.. В жар — запросто. В таком пекле в жареную курицу можно превратиться». Она звонко хохочет, тут же слышит призывы бабушки и вспоминает о делах. Вскакивает, вытрясает песок из балеток и несётся к дому.

Сейчас Шура похожа на птицу: лёгкие кудри и короткий ситцевый топ трепещут за спиной, словно крылья.

Нюра облегчённо вздыхает. Напутствует и, когда внучка готова сорваться с места, вспоминает про панаму. Суетливо шарит на полке и протягивает:

— Надевай! А не то голову напечёт. Тебе час идти. — Она на мгновение превращается в бывалую мореманшу. — Может, Ромика позвать?

Но, заметив презрительно скорченное личико, только машет рукой, мол, ну и ладно.

— На обед сделаю окрошку. Не опаздывай.

Уже на бегу девчуля повернулась к дому, помахала на прощанье, а вскоре раздался звук будто игрушечного из-за расстояния движка, и над водой растаяло дымное облачко.

Саше не видно, как над перевёрнутой днищем вверх лодкой разогнулся темноволосый юноша, вытер ветошью перепачканные ладони. Приставив одну козырьком над синими глазами, провожает моторку Петровича. Парень скалит белые зубы, приговаривая: «Сашечка-букашечка».

— Всем морякам — семь футов под килем и Нептуново благоволение, — скороговоркой прошептала старая рыбачка.

Анна Емельяновна, Нюра, для соседей — просто бабка Нюра, прожила С Фёдором Петровичем Арчаковым без малого пятьдесят годочков. Так что нюхом чуяла не только самогонные пары, закусанные салом с чесноком на очередной дегустации, но даже тонкую материю его пиратской души. Супруг не мог жить без приключений на задницу. Слава богу, все они оказывались почти безобидными или зарученные с кем-то, кто мог деда выгородить, ежели что. Вот как сейчас. Скорее всего, Миша Вилейко и подбил старого поставить сеть на осётра. «Под статью подводит дурня, — кипятится жена. — А девка вся в деда. Ей тоже перца под хвостом не достаёт. И куда мать смотрит?»

Она некстати вспоминает, что каждый год Христа ради умоляла дочь привезти Сашу на лето. Ведь как хорошо здесь девчушке. Здоровый климат, натуральная еда, фрукты. Опять же, не торчит в телефоне, а помогает по хозяйству… друзей завела. Не то что в каменном мешке. «Город — тоже мне… За ванну, унитаз и телевизор люди сидят всю жизнь в четырёх стенах и пашут на дядю».

Мысли перебегают на другую важную тему: «Может, доча замуж выйдет скорее». Но что-то ей подсказывает: после залётного удальца Илюши, поп-звезды центрального разлива, обжёгшись на молоке, та будет теперь долго дуть на воду. Нюра обескураженно машет рукой с плеча. «Сами разберутся, не дети малые. На всякие глупости утро потратила, а обед да картошка для свинки сами не сварятся». Старая женщина решительно развернулась и, прихрамывая, поднялась по ступенькам. За ней хлопушкой стрельнула лёгкая дверь веранды.

Каспийская зелёная волна ласкает днище катера, слегка потряхивает его, но в целом настроена благодушно. Сашка заломила козырёк панамы и твёрдой рукой ведёт свою шхуну на абордаж острова Птичьего. Кусок земли над водой зарос камышом, и осенью здесь перелётные птицы устраивают базарный гвалт. Издали видны рыбачья изба с железной трубой на плоской крыше и два человека.

Саша никогда не задумывалась, насколько старые её родные. Бабушка переспорит белый свет, и все согласятся, что она ещё хоть куда, лишь бы отвязаться, а дед… дед ещё на внучкиной свадьбе сплясать обещал. Долго ему ждать. Ей в прошлом месяце только пятнадцать исполнилось. Да и жених ещё не вырос. Она внезапно вспыхивает, представив насмешливый синий взгляд соседа Ромика Корчени. Конечно, он уже на второй курс техноложки перешёл. Она для него пигалица. Всё ухмылочки отпускает. Фу-ты ну-ты… павлин. Сашка звонко смеётся и крепче сжимает руль.

Её мысли возвращаются к дедушке.