Оглавление

Распечатано на металле

Если убить убийцу, количество убийц не изменится.

Сэр Уинстон Черчилль

От автора

«Распечатано на металле» — то произведение, которое необходимо читать в отсутствие изначального понимания сюжета и знания сюжетных поворотов. Незнание — одно из важнейших правил прочтения книги, ведь вам как читателю придется вжиться в шкуру главной героини 1029, проникнуться ее историей и испытать тот спектр эмоций, который сможете. Произведение следует прочесть дважды, ибо именно два прочтения подарят вам полную кольцевую палитру взглядов, которая заложена в тексте. Первое прочтение будет уникальным тогда и только тогда, когда вы будете стоять перед книгой нагим — без понимания того, о чем она. Второе же прочтение позволит вам сопоставить впечатления, которые вы получили в первый раз, и те, что получили, уже зная сюжет.

I

…Кто управляет прошлым, — гласит партийный лозунг, — тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым…

Джордж Оруэлл «1984»

— Работник номер 1029, прошу, пройдите в комнату к начальнику отдела, для регистрации как частично дееспособной единицы. — сказал металлический голос машины.

Я только что пришла на свою первую рабочую смену после длительной реабилитации. За пару месяцев до этого мой коллега 781 случайно прорезал мою правую щеку острым осколком трубы и повредил мне челюсть. Обычно люди восстанавливаются около нескольких лет, но мне повезло, и моя реабилитация заняла всего два месяца. Еще год я должна ходить с огромным швом на щеке, но это меньшая из трудностей, с которыми я могла столкнуться. Перед тем, как пройти в комнату регистрации персонала, я заметила, что 781 на рабочем месте уже нет. Я не предала этому никакого значения — он никогда не занимает вовремя свое рабочее место. Я совершенно не понимаю, почему его до сих пор не отправили в «Перевоспитательную», но подозреваю, что некогда он был хорошим работником. Я поднималась в комнату начальника отдела с безжизненным лицом и осматривала все помещение с высока. Комната моего руководителя находилась достаточно высоко, и лестница тут была такая, что если ее расшатать, то можно разбиться и лишить жизни часть рабочих, что уж говорить о стенах. Звуки работ наполняли это место смыслом, а меня — радостью. Мне было трудно улыбаться из-за шва, но я ощущала спокойствие за наш город, ведь этот огромный завод мог произвести, пожалуй, все, что только захочется. Вон там станок, на котором производится обувь, согласно стандарту номер четыре. Чуть выше — отдел окон, работающий по стандарту номер пятнадцать, а вон там и мой — отдел сантехники. Здесь производятся трубы по единому стандарту номер 10. Его придумали еще до времен нашего великого Часового. Хотя о таких вещах говорить не принято, я это помню. Я тоже своего рода лицо революции. Меня изобразили на одном из плакатов. Если бы я могла его сейчас показать, я бы сказала: «Вон, смотрите, я та девушка справа снизу». Я была тогда еще так молода. Я не люблю вспоминать свою юность, хотя, наверное, 25 лет — это все еще небольшой возраст, но по сравнению с 16 годами… Я не заметила, что поднялась к кабинету, моя рука произвольно скользнула по ручке и легко открыла дверь.

Мой начальник отдела имеет кодовый номер 111, однако мне приказано называть его Товарищ начальник.

— 1029, рад вас видеть.

Я сразу распознала в 111 что-то не ладное. — он очень редко называет меня на «вы».

— Здравствуйте, Товарищ начальник.

— Прошу, присаживайтесь. — он указал на стул прямо перед его рабочим столом.

Я села. Внезапно я почувствовала запах сигарет «Люмия» в комнате, обнаружила, что рыжая прическа 111 более не растрепана, а вместо рубашки на нем теперь скучный черный комбинезон. Улыбку на его лице сменила холодная мина, которую я бы никогда не заметила, если бы не пропавшие веснушки. Я ничего не понимала, но догадывалась, что 111, так же как и 781 отправили в Перевоспитательную. Видимо, он уже окончил свой курс. А 111? Есть вопросы, на которые не следует получать ответы.

— Итак, вы знаете, зачем вы тут?

— Да, мне необходимо подписать бумаги о частичной дееспособности. — мне было немного больно говорить, но я старалась этого не показывать.

— Правильно. Но, к сожалению, руководство обнаружило, что у нас нет для вас работы, поэтому мы приняли решение отправить вас во временный отпуск. Подпишите пару бумаг — и вы свободны до полного выздоровления.

Я не могла представить свою жизнь без работы, но тем не менее я подписала все согласия, ибо в ином случае я рисковала тоже отправиться в Перевоспитательную.

Я вышла из своего отдела и ощущала на себе миллионы взглядов моих товарищей по цех. Они все смотрели на мою щеку, на мой мерзкий шов, это все из-за него.

Я ушла с фабрики. Я никогда не была так свободна в выборе своего досуга — я ведь всегда работала на нашего Часового по 14 часов в день, а оставшееся время тратила на еду и сон. А теперь что? Куда я должна идти? Мне нужно пробудить собственное восприятие, дабы не сойти с ума. Фабрика, фабрика, фабрика…. В голове одна чертова фабрика! Точно! Паб «Вне времени» — туда уходит большинство тружеников, но сама я там никогда не была. Я не могла увидеть что-то еще в этом городе, физически. Как только я начинаю развеивать свое туннельное зрение — мне сразу становится плохо, меня сильно тошнит, а после мною овладевает паника, словно я вот-вот переживу сердечный приступ. Я прошла сквозь черные подворотни и с помощью чувственной памяти смогла выйти на нужное место. Перед входом в паб стояло еще не так много пьянчуг. Все они, вероятно, относились к неисправимым, но это не помешало мне прийти сюда. Я не должна была заходить дальше — я ощущала, что за этой дверью меня охватит тьма, — но я пересилила себя. Мое сердце хотело разорваться на маленькие кусочки и выстрелить шрапнелью во всех, кто здесь был, но тело пересилило мозг. К счастью, это была не душная от таких же, как и я, улица, это было просто небольшое помещение. Я взяла над собой контроль, но споткнулась и упала на бок. Голова моя тряслась словно при эпилептическом припадке, а глаза практически лопались как резиновые шарики. Ко мне приблизился темный силуэт, от него пахло спиртом и мочой, этот резкий запах сделал только хуже, но я не ожидала услышать еще и голос.

— С вами все в порядке? — спросил он.

Я хотела схватиться за уши, но знала, что, если сделаю так, меня отправят куда-то очень далеко — дальше, чем в Перевоспитательную. Мой мозг смог проанализировать этот силуэт и увидеть в нем человека. Это был мужчина. Он был одет в легкий синий комбинезон и поношенные рабочие ботинки. Сам он был полностью лысым.

— Н-нет… Я… я в порядке. — я отвечала очень неуверенно, с комом в горле.

Мне было страшно. Он помог мне подняться и провел к ближайшему столику.

— Может вам воды? Выглядите не очень.

Я не смогла отказаться и кивнула. Он что-то обсудил с другим черным силуэтом, и мне принесли небольшую бутылочку воды. Руки мои дрожали, и я попросила его налить мне стакан. Постепенно паника начала отступать, я смогла сделать пару глотков, и холодная вода смогла на время остудить мой жар от пребывания тут. Еще некоторое время я просто сидела и смотрела в стол, пока мужчина не спросил меня.

— Так как тебя звать?

«Какой логичный вопрос» — подумала я.

— Мой рабочий номер 1029. А твой?

— Нет-нет, кажется, ты не поняла. Я не про номера, я про твое имя.

Я почувствовала непритворное отвращение, но почему-то моя память словно начала просыпаться, но воспоминание могло пробиться. Нет, я не готова дать ему ответ.

— Я… я… — я не знала, как ему ответить, но ответить надо было.

— Яна? — сказал он, перебив меня.

— Нет, просто я.… я не помню своего имени. Для меня «я» — это 1029, и я всегда была 1029, ни больше ни меньше.

— Так ты из показательных рабочих? Тогда что ты тут делаешь?

Я указала на свою щеку. Шов был все еще ужасным, и мне было страшно показывать его хоть кому-то.

— У меня нет работы на ближайший год.

— Так это же хорошо! Как думаешь проводить время?

Время?! Как я буду проводить время, когда я все еще живу своей работой. Я всегда жила идеями и думала только о том, какой диаметр доджна иметь труба. Нет… я впервые могу ответить иначе. Я должна что-то сказать.

— Я… я не знаю. Это место — одно из немногих, которые я знаю, кроме своего дома и места работы. Поэтому я и пришла сюда. Правда, я не знаю, что люди делают здесь.

— Вижу… Что ж, раз ты уже здесь, не хочешь ли ты выпить?

Я не уловила, когда мы успели перейти на «ты».

— Я вроде как уже. — сказала я немного неуверенно.

Он рассмеялся и похлопал меня по плечу. На удивление я даже не испугалась, но все еще не понимала, о чем речь.

— Нет-нет. Я вовсе не про обычную воду, я про алкоголь.

— Алкоголь? — спросила я.

— Да. Знаешь, как его называют у нас? «Огненная вода». Не слышала никогда?

— Нет.

Он улыбнулся, но с пониманием отнесся к тому, что я не знала, что такое алкоголь.

— Ладно, я не собираюсь кидаться в тебя научными терминами, пожалуй, я скажу по-обывательски. Алкоголь как обычная вода, только от нее становится тепло и хорошо.

— Что значит «хорошо»?

— Ты словно перестаешь находиться в этом сраном городе и освобождаешься от привычных законов мироздания. Попробуй, ты не пожалеешь! Первый стакан за мой счет. Что скажешь?

В обычной ситуации я бы отказалась, но раз здесь, значит, я пришла сюда за этим.

— Ладно, я думаю от одного стаканчика хуже не будет, верно?

— Его будет мало! Бармен, стаканчик фирменного этой даме рядом со мной.

Темная фигура плеснула что-то в стакан и подала мне. Стакан выглядел так, словно туда налили очень мутную воду. Запах этого вещества был похож на запах моего собеседника… Я ведь так и не спросила, как мне его называть.

— Кстати, как мне тебя называть?

— Алекс, мое имя — Алекс.

Алекс… Звучит благородно, но это имя ему, если быть честной, не очень идет.

— Что же, А-Алекс, — я запнулась, я уже почти никого не называю по имени. — Если я умру от этого напитка, то эта смерть будет на твоей совести.

Он пожал плечами и улыбнулся. Я поднесла это пойло ко рту и выпила все залпом. Вкус был отвратительным — помойные воды вперемешку с горячим бетоном, а послевкусие и вовсе отдавало пластмассой. Мне сразу стало тепло, а паника постепенно отступала, а вместе с этим появились и легкость в руках и тяжесть в ногах. Голова словно потяжелела в два раза. Я попыталась охладить себя водой, но быстро поняла, что это не поможет. Я отодвинула пустой стакан и прижала руку к своему виску. Почему-то только сейчас мне пришло в голову, что, кроме шва на своей щеке, я не помню ничего о том, как выгляжу. Я опустила голову и увидела свою обувь — я все еще была в прорезиненных ботинках с высокой подошвой. И руки — на мне были надеты кожаные перчатки. Логика подсказала мне, что я сейчас одета не в свою рабочую форму, это было что-то другое — что-то вроде повседневного наряда или даже наряда для встреч. Поэтому Алекс и не понял, что я рабочая. Я не понимала, во что я одета. Вероятно, это что-то вроде пальто или типа того? Мне пришлось наклониться чуть ниже. Нет, на мне были надеты коричневая жилетку и немного помятая синяя клетчатая рубашку. Ладно, проехали, надо поддержать разговор с Алексом, а не то, думаю, я и вовсе отпугну его.

— Вроде как, я в порядке. Мне чуть полегче.

— Рад слышать. Еще по одной?

— Нет, пожалуй, не стоит. Есть что-то еще?

— Да, конечно. Виски, мой любимый ликер или, может, что-то более «холодное», если ты понимаешь, о чем я?

Постепенно я начала замечать, что для меня становится все более и более привычным это помещение. Темных частей для меня почти что нет, все люди отчетливо видны. Это очень странно, может, дело в этом алкоголе?

— Что из этого вкуснее?

Весь день я провела, пробуя коктейль за коктейлем, благо, денег у меня было столько, что я могла позволить себе пить тут хоть каждый день. Я мало трачу — мне не на что. Мне было весело с Алексом, он рассказывал шутки и постоянно пытался показаться веселым. Он был такой беззаботный и такой забавный! Примерно на пятом коктейле мне стало очень плохо. Мой шов дико заболел, а содержимое желудка полезло наружу. Как назло, туалет занял какой-то пьяница, но сделать то, что нужно, прямо здесь я просто не могла. Я сказала Алексу, что вернусь, и вышла на улицу.

Я зашла за угол паба и, убрав руку от своего рта, испустила из него все свои поганые мысли. Я называю иногда это так. На улице был уже вечер, мне было пора отправляться домой, но сил идти не было. Когда я закончила сие действие, ко мне подошел и схватил меня за жилетку чернокожий мужчина в шляпе, кожаных перчатках, резиновых сапогах и длинном черном плаще.

— Где оно?! — крикнул он, смотря мне прямо в глаза.

Я ничего не понимала, но, раз этот мужчина для меня не силуэт, значит, я его знаю. Но откуда? Я не могла ничего вспомнить под действием алкоголя.

— Что вам от меня нужно? — сказала я, запинаясь и чуть ли не плача.

— Ты сама знаешь. Я искал тебя 9 лет и нашел у гребаного бара, когда собирался отлить! Ты хоть понимаешь?! Мне сказали, что придет время, когда ты сможешь мне помочь!

На крики выбежал Алекс, он попытался нас разнять и принялся говорить, так как я была не в состоянии.

— Так, успокоились, а не то я вам обоим лица раскрошу.

— Успокоились?! Успокоились, блять?! Ты серьезно?! Кто ты вообще, ебать тебя в сраку, такой? Новый нализыватель пи… Ладно, неважно, мне нужно то, что есть у нее. Без этого каждый из нас обречен быть замороженным до конца своих гребаных дней.

— Кто ты такой, и откуда ты ее знаешь? — спросил Алекс, пытаясь разредить обстановку.

— Я сам, мать его, Уинстон Вилсберг, а она сама, блять, до… — Уинстон не успел договорить, сзади ему в спину прилетела пуля.

Он упал на мои руки, но я не удержала его, и он шлепнулся прямо в сделанную мною зеленую лужу. Снова раздались выстрелы. Одна пуля пронзила мне грудь, и я тут же упала рядом с Уинстоном. Боль в груди в моей разбитой от огненной воды голове будто смешалась с этим отвратительным запахом. Вот он — напиток агонии. Тут же в мой бок прилетела еще одна пуля. Я пыталась прикрывать свои раны, но из них все равно струилась густая и горячая кровь. Алекс поднял меня, я пыталась понять кто стрелял, но для меня стрелявший так и остался темным силуэтом со значком «Органов опеки за жителями» Думаю, Алекс назвал бы их «Полиция» — было их названием до революции. Я помню, ибо самолично убивала их. Все смешалось в одно: чувства, запахи, звуки, мысли. Я не знала, чему верить. Я услышала, как Алекс говорит: «Все будет хорошо, потерпи еще чуть-чуть». Но в моих глазах потемнело, тало так легко. Я закрыла их и погрузилась в темноту…

II

…Естественная свобода человека заключается в том, что он свободен от какой бы то ни было стоящей выше его власти на земле и не подчиняется воле или законодательной власти другого человека, но руководствуется только законом природы…

Джон Локк «Два трактата о правлении»

Я проснулась в своей постели в холодном поту. Я задыхалась, но мои внутренние часы не позволили мне встать на несколько минут раньше, хотя мне снился кошмар. Я попыталась прийти в себя. Как хорошо, что это был сон, и я смогу спокойно пойти на работу!

В сорочке и кружевном белье я вошла в уборную, где наконец увидела свое лицо. Я ожидала вновь увидеть обезображенную щеку, но я остолбенела, когда увидела, что рана почти зажила. Я начала ощупывать себя. Да, это мой маленький носик, вот зеленые глаза, еле-еле заметные брови, небольшой лоб. Это золотые кудри до плеч, вьющиеся как корни деревьев, которые я видела уже давным-давно. В моей голове что-то заиграло, что-то зашевелилось, словно шестерни в машине, словно рабочие вернулись после перерыва и вновь начали что-то двигать. Я попыталась прервать эти ощущения и двинулась к календарю. Мое сердце замерло. Я смотрела на календарь следующего года. Не так давно я вешала календарь девятого года после революции — теперь тут висел календарь десятого. Значит, это был не сон? Я умерла? Но почему я воскресла? О великий Часовой… Кажется, я вспомнила.

Во время революции я поклялась в верности нашему великому Часовому и стала его верным помощником. Я сражалась за его имя, и за свои заслуги я была удостоена его награды. Он даровал мне возможность переживать свою смерть раз за разом, но каждый раз терять год своей жизни — просыпаться в следующем году, но для всех остальных все это время жить привычной жизнью. Я почти уверена, что единственный, кто мог помнить меня мертвой, — Алекс. Я не знаю где он сейчас. Вероятно, в Перевоспитательной, или вовсе убит. Мне тяжело думать об этом, но я хотела бы уберечь его от любой участи. Я начала вспоминать, но я никак не могла протянуть нить до имени Уинстон. Почему я забыла это? Это же часть меня, часть моего сознания! Я должна вспомнить, а не то я рискую и просто забыть, что я человек. Я понимала — надо найти то, что от меня так хотел Уинстон.

Я быстро привела себя в порядок и надела то, что надевала всегда. Мне нравился этот наряд, он был не слишком выделяющимся, но и не слишком простым. Также я нашла свою немного поношенную коричневую шапку, она была хороша для такой ветреной погоды. Чувствую, отныне гулять я буду много и долго, но пока я не собираюсь ее надевать — мне нужно закончить некоторые дела тут. Я начала думать, где же в своей скромной комнатушке я могла что-то оставить? Тут было-то всего-ничего. Справа в углу кровать, а рядом с ней окно. Матрас мой иногда кажется очень мягким, но на самом деле он достаточно плотный, и, скорее всего, он размяк просто из-за своего возраста. Там явно не могло быть ничего интересного. В шкафу, где было всего три наряда, я уже покопалась. Про кухонный уголок и говорить не приходиться. Я почему-то решила порыться в комоде. Там были лишь очень старые часы на цепочке. Я решила, что у меня с собой всегда должно быть что-то, за что я сражаюсь, ведь, если Уинстон не врет, я должна что-то поменять, чтобы я и этот город не были заморожены во времени навечно. Под моей кроватью была небольшая коробочка, куда я складывала всяческие вещи, связанные с моим прошлым. Тут были куколки, парочка фигурок и… Вот оно — единственное сохранившееся письменное послание в этом городе, зашифрованное и напечатанное на металле.

Когда я смотрю на него, в моей голове всплывает воспоминание. Лик нынешнего Часового — это неправильный лик, это лишь то, как Часовой видит себя, а не то, кем он является на самом деле. Я бы не вспомнила этого, если бы не это послание. Я отчетливо помню лицо нынешнего Часового: оно гладкое, на нем густые усы, на голове короткая, но опрятная прическа, а сам Часовой молод как никогда. Великий Часовой, которого я помню, был уже не молод, усы его сливались с бородой, и он был вовсе не брюнетом — он был блондином, прямо как я. Я не могу вспомнить других деталей — его лицо словно смыто, но зато я помню, как у меня очутилась эта штука. Сам великий Часовой подарил ее мне еще до революции, но я не помню при каких обстоятельствах. Проблема в том, что послание состоит из белых квадратов, расшифровать которые может только он. Уинстон явно искал эти записи, значит, он нашел способ расшифровки — там явно что-то важное. Пластина с посланием была достаточно толстая и носить ее в руках было бы, наверное, сродни суициду. Хотя для всех это кусок металла с белыми квадратиками, но, так как в моем городе запрещена любая письменность, за исключением официальных бумаг, я не хочу рисковать. Одни примут эти квадратики просто за рисунок, вторые — за текст. Что ж, видимо, у меня действительно нет выбора — я должна попасть к великому Часовому, чтобы узнать, что в этих записях. Он их уничтожит, но я возьму свой кассетный диктофон и запишу все, что он скажет. Даже если он откажет мне, люди узнают, что от них что-то скрывают. Мне не страшно умереть, я проснусь тут и что-то да сделаю.

Я выглянула в окно. Из него отчетливо была видна возвышающаяся над всеми домами башня Часового. Это было величественное здание, из которого открывается вид весь город, высоченная башня с самыми большими часами в мире наверху. Я восхищаюсь ей, но я никогда не была внутри. Видимо, настал тот час, когда я побываю там.

Я взяла свою сумочку, которую обычно использую для документов, но на этот раз я положила в нее металлическую пластину, диктофон и пару кассет и прикрыла их всякими отчетами и другими официальными бумагами. И, судя по датам, я должна буду их сжечь уже через три дня. По закону номер 145 все бумаги подвергаются сожжению по истечению срока годности. Мне нельзя больше терять ни минуты. Кто-то бы взял с собой оружие, но если меня поймают, то никакой нож не поможет, а если у меня его найдут, то у меня будут большие проблемы. Ну все, теперь точно пора выходить.

Я вновь открыла дверь своего дома. Сегодня она была особенно тяжела, а мои руки почему-то тряслись. Подъезд моего дома был просто отвратителен. Я не знаю, почему заметила это только сейчас. Судя по почтовым ящикам, жильцы уже не раз отправляли заявки в «Отделение жилищного хозяйства» и получали отказ. Кстати, оповещения эти следовало сжечь еще вчера, но, видимо, подъезд настолько плох, что само отделение не хочет сюда заходить. В подъезде пахло протухшей рыбой, а по всему полу был разбросан мусор: пачки сигарет, бутылки.

Я быстро спустилась по лестнице вниз. Я жила на четвертом этаже, и это был самый верхний этаж в этом доме. Дверь в мой подъезд была выломана еще в восьмом году со дня революции каким-то бандитом. Нам сообщили, что он был членом группировки «Маятник», но я не предала этому значения. Что если Уинстон из этой группировки? Не стоит об этом думать, мне надо идти.

Я прошла несколько шагов вперед и поняла, что путь в башню прямо противоположен пути на мою работу. Я стою на освещенной улице. Мимо меня проходят люди. Здесь открыты «Центры раздачи», где все получают свои ежедневные пайки, рядом — «Центр красоты», где мы делаем стрижки, хотя я делаю дома сама, чуть дальше — детский сад, в котором детям рассказывают о нашей великой революции. Я помню, не так давно был издан указ о введении уроков биографии великого Часового в детском саду. А напротив этих зданий — темные, словно нефть, улицы, полные странных силуэтов с белыми глазами. Очертания этих домов кажутся мне очень знакомыми — они построены по тем же чертежам. Что если я воспользуюсь своим воображением? Может, у меня получится без труда добраться до башни? Я мысленно достроила дома. Моя реальность получалась не идеальной, к примеру, я не смогла достроить другие центры, но я смогла построить дорогу. Но почему я не смогла достроить людей? Я не могу признать повторяемость людского вида? Вздор! Я ведь воевала за это и знала, что сейчас человек будет просто винтиком!

Я мучилась, но ничего не получилось. Видимо, я действительно не могу пойти против своих убеждений, видимо, я действительно верю в человечество… Возможно я верила и тогда, просто меня обманули. Но раз я верю, значит, есть причина, а значит, я должна идти.

Я перешла дорогу и пошла дальше. Я старалась не смотреть наверх — так я могла смотреть лишь на человеческие ноги, а не на лица или тела. Это было в разы легче, но все равно я дышала часто и глубоко, а сердце бешено билось. Тело будто твердило мне, что я делаю что-то противоестественное, что я не должна этого делать, но интуиция подсказывала, что если этого не сделаю я, то этого не сделает никто. Я придерживала сумочку и пыталась делать вид, что просто устала, хотя сейчас был только день. Звуки, окружившие меня, тоже давили. Тут шуршание, там что-то упало и где-то совсем рядом чей-то голос.

Я пыталась выцепить что-то, что я узнаю, среди всего этого шума и я нашла. Из окна доносилось чье-то пение, я узнала этот мотив. Это «Мой орнамент на груди» — одна из немногих песен, которую разрешено исполнять, помимо нашего прекрасного гимна.

Я не помню ее полностью, потому что слышала всего несколько раз. Но этот мотив чуть-чуть успокоил меня.

Иногда мое любопытство бывает мне не на руку. Я люблю заглядывать в переулки и наблюдать за тем, что там происходит. Мне не стоило этого делать сейчас, ведь из-за этого моя голова начала раскалываться так, словно по ней били киркой. Судя по силуэтам и значкам, здесь орудовали люди из «Органов опеки за жителями». Я видела силуэты людей, которых прижали к стене и чем-то избивали. Гул от ударов разносился эхом в моем черепе. Я чувствовала, что эти бедняги страдают. Но я не должна была подавать виду. Из-за болей в конечностях я простонала и привлекла внимание одного из работников. Мне пришлось привыкать к его виду, пока он подходил. От этого у меня почти потемнело в глазах, но я справилась. С каждым разом мне все легче и легче переносить это состояние. Подошедший был высоким мужчиной в бронежилете с дубинкой, он носил шлем и единственное, что я разглядела за ним, — это его серые, как сама смерть, глаза. Он был из «Ордена высших исправителей». Я поняла это по армейским штанам и берцовым ботам. Орден занимается исправлением неисправимых — тех, кто осмелился выступить против великого Часового. Он приблизился ко мне на расстояние вытянутой руки. Он был больше меня в несколько раз. Мне стало страшно, но я обязана была сохранять спокойствие.

— Время в наших руках! — это приветствие наших органов опеки.

— Всегда было и будет! — я произнесла это рефлекторно.

— Назовите свой рабочий номер, гражданка. — сказал он, доставая наручники.

— Мой рабочий номер 1029.

— Что работник образцово-показательной фабрики делает здесь вместо работы? Вы нарушаете статью 12. Если вы не назовете мне веской причины вашего отсутствия на рабочем месте, я вынужден буду позаботиться о вас.

Я влипла! Я должна срочно показать ему шов.

— Я в отпуске в связи с травмой.

Я указала на шрам. Он убрал наручники. Мне стало легче от этого, но он внезапно протянул руку к моему шву. Сопротивление бесполезно.

Он потянул за одну из нитей. Это приносило адскую боль, но я держалась как могла. Он резким движением вырвал один конец нити и с силой вытянул оставшуюся часть. Я кричала от боли. Я держалась за его руку и пыталась его оттолкнуть, но не могла. Эта огромная скала вырвала нити одну за одной. Пара минут — и эта кровавая нить с кусками моей плоти была у него в руке. Я прикрывала рукой щеку, она сильно кровоточила. Боль была такой сильной, что мне казалось, что я прямо сейчас упаду на колени без сознания, но я держалась как могла. Я тряслась, и зубы мои щелкали. Ноги еле-еле удерживали вес моего тела. Он положил вырванную нить мне в свободную руку. Это было омерзительно. Как мне идти в таком виде?

— Считайте, что вы легко отделались. Вам, как и другим, запрещено наблюдать за процедурой перевоспитания. Я надеюсь, вы усвоили урок?

Я не смогла ничего ответить, лишь сжала свою нить в кулаке и кивнула ему.

— Отлично. Обратитесь в ближайший «Центр здоровья», там вам обработают рану. Должно зажить быстро. Не шастайте без дела, где не надо.

Я снова кивнула. Я не заметила, как мои глаза наполнились слезами, когда он едва коснулся шва. Только сейчас я поняла, что плачу.

— Ближайший центр здоровья — чуть-чуть вперед и направо. Скажите, что случайно потянули за шов, вам помогут. А теперь, время пошло.

«Время пошло» — это прощание, после которого отдают честь.

Он последовал инструкции и вернулся к работе.

Я поспешно удалилась с места происшествия и спряталась за угол. Я одернула руку от раненой щеки. Не знаю, что я ожидала увидеть, рука была вся в крови. У меня не было зеркала, чтобы оценить масштаб бедствия, но я точно знала, что выгляжу я неважно. В панике я попыталась вытереть руку одним из документов, которые были у меня в сумке, как салфеткой, но бумага, скорее, размазывала кровь по моей ладошке, нежели впитывала ее. В кармане жилетки я нашла зажигалку и сожгла окровавленную бумагу. Мне пришла идея прижечь рану. В центре здоровья я проведу как минимум целый день, поэтому надо действовать самой. Я поднесла зажигалку к свежей ране. Я обнаружила невдалеке небольшую лужу и ориентировалась по отражению в ней. Важно было не сжечь кожу. Мои руки все еще тряслись, но я смогла совладать с этим. Я вновь взглянула в лужу, и в моей голове вновь начало что-то пробуждаться.

Я увидела себя в прошлом, молодую себя. Незадолго до революции я прошла курс самообороны. Я увидела, как бью по большой груше с правой, затем с левой руки. Я услышала голос, он мне знаком. Он произнес: «Хорошо! А теперь твою коронную!» Я кинула взгляд в сторону, пробила лоу кик, сделала странный удар вытянутыми пальцами, после чего пробила серию из простых ударов и завершила все хуком. Судя по всему, удар пальцами — это резкий удар в кадык, если представить вместо груши человека, то удар попадет в точности туда. Я услышала гонг и ко мне подошел высокий чернокожий мужчина в спортивной форме. Мы пожали друг другу руки. Я подняла лицо и узнала в нем Уинстона.

— С каждым днем ты все лучше и лучше. Твой отец бы гордился тобой!

— Спасибо, Уинстон. Я уже боюсь, как бы не забыть все приемы, которым ты меня обучил.

— Не забудешь, — улыбаясь сказал он. — Это мышечная память. Тебе стоит только подумать о чем-либо, и ты все вспомнишь.

— Надеюсь… Так, когда, говоришь, следующая тренировка?

На этом воспоминание оборвалось. Дальше все, словно молоко в кофе, растворилось и смешалось в единое целое. Так Уинстон был моим тренером? Он так добр в воспоминании, а когда я его встретила, то он был груб… Мир изменился. Но я и не знаю этого, ведь я не знаю и того, каким он был раньше. Бедный мистер Вилсберг. Судя по всему, он столько сделал для меня. Еще он упомянул отца, но я не помню родителей. Ни матери, ни отца. Даже отдаленные образы не всплывают в сознании. Он что-то сказал про мышечную память. Может, я должна прислушаться к своему телу и позволить ему вспомнить. Ладно, я попробую, все равно никто не видит меня сейчас.

Я спрятала зажигалку и приняла боевую стойку. Как минимум, как надо двигаться в бою, мое тело помнит. Я попробовала нанести удар. Я не заметила, как мое тело подключило к удару тазобедренную часть. Я почувствовала этот импульс и поняла, что Уинстон не врал. Что же, время проверить мою коронную комбинацию? Я представила сотрудника, который распустил мой шов. Вот он, стоит передо мною, тянется к моей щеке. Сначала я бью ему по ноге, после — резкий удар в кадык, удар по шлему, апперкот, и его шлем улетает на землю, еще парочка ударов — и хук справа отправляет его в нокаут. Ну и кто теперь большой и грозный?! Хотя если бы он мог дать мне сдачи, то я бы тоже сильно огребла. Не стоит прислушиваться к телу всегда, как и к разуму. Я должна найти баланс, иначе я уничтожу саму себя.

Мне надо было идти дальше. Я узнала кое-что о себе, и мне стало легче идти по неизвестным улицам. Я поняла, что все улицы однотипны, сменяются лишь памятники. Вот памятник героям революции — тут неизвестные солдаты с ружьями, они держат в руках часы. Я не помню, когда построили этот памятник, но знаю, что не так давно. Я подошла ко входу в башню. Это было самое охраняемое и самое важное здание во всем городе… Я поняла, что даже не знаю названия города. Всегда называла его просто «город», но что-то подсказывает мне, что в мире больше, чем один город. Как это место называется? Подумаю об этом потом. Сейчас я хочу знать, могу ли я зарегистрироваться и встать в очередь на прием к великому Часовому.

Двери тут были современные и открывались сами. Я прошла через них и подошла к столу регистрации. Мне нужно было взглянуть на сотрудника, сидящего за столом. Я чувствовала себя очень неуютно, кроме него, мне приходилось привыкать к целому помещению и служащих из опеки. Мне вновь стало плохо, как тогда в пабе, но я не подавала виду. Я облокотилась на стол и взглянула на достаточно милую девушку. Она что-то печатала.

— З-здравствуйте. — запинаясь, поздоровалась я.

— Добрый день. Что вас интересует? — спросила она.

— Я бы хотела записаться на прием к нашему великому Часовому.

Я ощутила, как люди из службы опеки напряглись и потянулись к свом дубинкам и пистолетам.

— Извините, я не расслышала вас, повторите, пожалуйста? — Она все услышала, но не могла поверить своим ушам.

— Я сказала, что хочу попасть на прием к великому Часовому.

— У вас есть статус «центрового агента»?

«Центровой агент» — это статус, который дается определенному кругу людей, которые занимаются урегулированием важных вопросов в жизни нашего города. Это элита, до которой мне очень далеко.

— Нет, такого не имеется.

— Хорошо, кем вы являетесь?

— Я рабочая с фабрики.

Она посмотрела по сторонам.

— Назовите причину вашего визита?

Я не должна этого говорить, но и соврать ей я не могу, потому что мой мозг сейчас озабочен совсем другим. Мне следует скрыть от нее причину.

— Это личное.

Она, видимо, сочла меня за сумасшедшую.

— Да, конечно, сейчас мои коллеги проведут вас.

Она щелкнула пальцами, и люди из опеки начали окружать меня. Нужно было бежать, причем незамедлительно.

Я бежала сломя голову, совсем позабыв про свой недуг, но он моментально дал о себе знать. Мое воображение отключилось, я чувствовала угрозу. Все вокруг окрасилось в черный. Я схватилась за голову. Враждебная среда! Люди, здания, даже я. Я — враждебная среда. Нет! Я не хочу тут находиться! Мне страшно! Меня раздирает на куски, везде враги. Я никого здесь не знаю, даже себя!

Я закричала. Я ощутила сильнейшую боль в сердце. Я упала на спину и схватилась за сердце, испуская пену изо рта. Я корчилась в припадке на полу, а сотрудники опеки смотрели на меня и не знали, что со мной делать. Вызывать врачей было поздно, поэтому они позволили природе исполнить свой план и не вмешиваться. Я начала ощущать смертельный холод, сначала он поразил конечности, затем живот, и вот он подобрался сердцу. Я не могла дышать, мой рот был забит пеной. Скоро наступит облегчение — густая тьма. Я умираю от своих собственных рук. Я не могу быть настолько ничтожной. Это не я — меня сделали этим ничтожеством…

III

…Когда наш ум делает заключение относительно какого-нибудь только вероятного факта, он оглядывается назад, на прошлый опыт, и, перенося его на будущее, находит несколько противоположных представлений объекта, причем однородные представления объединяются в один умственный акт, который приобретает благодаря этому силу и живость…

Дэвид Юм «Трактат о человеческой природе»

Снова кровать, снова утро, снова холодный пот. Я выглянула в окно. Сегодня небо более плотное, чем обычно. Интересно, что это может значить? Мне кажется, скоро я привыкну умирать. Опять процедура подъема, снова нужно осмотреть себя. Случилось и прекрасное, и ужасное: моя рана на щеке окончательно зажила, но это означает, что ходить сейчас по улице не на работу мне нельзя, иначе меня отправят в Перевоспитательную. А это хуже смерти — я дорожу своей памятью, а не жизнью. Я решила на всякий случай посмотреть на календарь. Одиннадцатый год со дня революции, а значит, мне уже 27. К сожалению, запас лет не безграничен. Я, конечно, могу дожить и до 70 лет, но боюсь, что старушка уже вряд ли что-то захочет или сумеет сделать. С сегодняшнего дня я буду замерять свой рост на одной из стен моей квартиры. Сейчас я ростом примерно 184 сантиметра. Если он начнет уменьшаться, это будет значить, что мое время поджимает. Я снова надела ту же одежду, что и в прошлый раз, и обнаружила, что все те же самые вещи, которые я брала в прошлый раз, лежат на своих местах. Видимо, ненастоящая «я» в своей рутине оставляет все вещи там, где их оставила я. Я снова собрала сумку и положила туда новые документы, но поняла, что не собираюсь выходить на улицу, а оставаться дома — плохо. В надежде что-то придумать я выглянула в окно и краем глаза заметила на карниз крыши моего дома. Снова запустилась машина воспоминаний.

На это раз воспоминанием был отрывок из моего раннего детства. Мне, наверное, было тогда лет 7—8. Я любила прыгать по крышам с другими детьми. Мне казалось, что весь мир у моих ног, что я смогу управлять всем, что вижу, если только залезу туда. Один из мальчишек научил меня приему: залезаешь на подоконник, становишься вполоборота на четвереньки и, когда будешь готов, цепляешься за карниз, после чего помогаешь себе ногами и руками залезть наверх. Я вспомнила, что после того, как я научилась проделывать этот трюк, отец отучал меня от него. Но о самом отце я все еще не могу ничего вспомнить.

Если мышечная память поможет мне и в этом, я, наверное, буду самая счастливая гражданка этого города. Я открыла окно и попыталась повторить то, что делала когда-то. Я не боялась, но я не была настолько безрассудной. Я была в перчатках, а эта крыша было достаточно богата на острые камни и прочие неприятности. Однако я забралась на крышу и встала. К сожалению, крыши в городе были двухскатные, но, к счастью, угол наклона был небольшим, что и позволило мне спокойно передвигаться по их центру. Я думаю, что даже бы могла тут бегать, но не стоит испытывать себя на прочность, чем меньше раз я умру — тем будет лучше. Я задумалась, как мне перейти улицу. К счастью, практически между каждыми двумя домами была линия электропередач, и провода были достаточно прочными для того, чтобы выдержать меня. Главное — случайно не схватиться за оба провода и не замкнуть собою сеть. Я шла по крыше. Я не боялась высоты, она мне даже нравилась, я всегда тянулась к небесам. Может быть, я хотела стать пилотом? Не знаю, но, как бы то ни было, сейчас я явно не та, кем хотела стать. Внезапно я обнаружила, что все улицы, где я бывала до этого, отныне для меня стали цветными, хотя бы и частично, но я уже могла спокойно передвигаться по ним. Но если я буду стоять как вкопанная тут, то, думаю, я только усугублю свое положение.

Мои ноги в танце двигались по крыше, минуя все скользкие места. Я чувствовала себя такой счастливой и свободной, что даже забыла на время обо всем, что меня окружает. Мало, оказывается, человеку надо для счастья! Но это счастье мимолетно, а значит, я не смогу радоваться этому вечно. Я перебралась по одной из линий электропередач на противоположную улицу. Удивительно, но я не поймала на себе ни единого взгляда, все, видимо, настолько привыкли не смотреть наверх, что даже не заметили меня. Не бойтесь, я научу вас видеть небо, просто потерпите, обещаю, боль будет мимолетной. Вот я на следующей крыше. Я увидела башню Часового и поняла, что я не смогу попасть туда через основной вход, ведь у меня нет никакого пропуска. Следовательно, нужно будет залезть прямо в башню. Я назвала себя сумасшедшей, но я чувствовала, что если я смогу все вспомнить, то найду способ пробраться туда. Когда я только начала вспоминать себя, я поняла, что во мне есть нечто большее, чем мясо и кости, на которые натянули кожу. Я вспомнила, что не так далеко от фабрики есть заброшенный дом. Думаю, там я могу соорудить себе временную базу. На тот случай, если за мной все-таки придут люди из Опеки.

Это был уже знакомый мне путь, так что он не отнял у меня много времени и сил. Я помнила, что на верхнем этаже было окно, через него я и проникла в дом. Еще я поняла, что внутренности — это тоже враждебная для меня среда, и я должна пересилить себя. Осознав это, я чуть не сорвалась с четвертого этажа, но, к счастью, мое тело не дало мне упасть. Я чувствовала себя уже не так плохо, как раньше, но я решила не испытывать свой рассудок на прочность. Мне показалось, что в комнате может быть еще много нетронутых старых вещей, которые заставят меня вспомнить что-нибудь. Когда комната стала для меня полностью цветной, я со спокойной душой решила осмотреться. На самом деле она просто стала не черной, а серой. Здесь все было в пыли, словно сюда никто, кроме органов великого Часового, никогда не заходил. Я попыталась вспомнить, почему этот дом заброшен, но в памяти не всплыло ничего, кроме слова «Смех». Дверь на выход из этой квартиры оказалась заблокирована чем-то, и я не могла от сюда выйти. Может быть, это даже и к лучшему. Моя задача не забрать себе все, что не приколочено к земле, а унести от сюда воспоминания. Я решила осмотреть комнату и осознала, что она один в один как моя, только без матраса, коробок и еще без пары мелочей. Одежды также не было. Я по инерции заглянула в тумбочку, и там лежал черный для меня одинокий предмет, по силуэту напоминающий нож. Я нерешительно подняла его и решила рассмотреть поближе. Это действительно был нож, но необычный. Это был нож для работы по металлу, такие можно использовать для изготовления метательных ножичков… А откуда я это помню?

Я незамедлительно нашла небольшой кусок металла. Здесь лежали несколько металлических настилов, которые я и решила использовать. Наверное, предполагалось, что в этом здании будут поддерживать хоть какой-то порядок, но о нем просто забыли. Я уселась поудобнее и достала ножик. Я почувствовала, как шестеренки в моей памяти вновь заработали, а вместе с ними заработали и мышцы.

Я словно перенеслась во времена революции. Работать ножом меня научил один мой товарищ. Я вспомнила, как сидела в каком-то убежище, а рядом со мной — пара ополченцев, один из них резал как раз-таки ножечки из какой-то пластины, а второй стоял и смотрел на закрытый люк сверху. Я услышала томные шаги надо собою и странные голоса людей, которые, вероятно, хотели меня найти. Я посмотрела на календарь, почему-то для меня это было важно в тот момент. Год плывет, но я разглядела число и месяц. Седьмое января, и на этом календаре написано какое-то слово, я должна его разобрать. Немедленно! Написано «ро… рожде… рождество»?! Что это такое? Это какой-то дореволюционный праздник? Я должна разузнать об этом позже. Мое внимание было сконцентрировано на металле. Моя рука сделала несколько резких движений. Сначала я начертила равнобедренный треугольник, но не довела до конца основание, а затем начертила снизу маленький прямоугольник. После этого я вынула получившийся ножичек и аккуратно его заточила. Прошлая я делала это так же легко, как пекарь делал печенье. Я молчала и дышала очень редко. Я догадалась, что в этом воспоминании революция уже свершилась, но почему меня ищут? Странно, очень странно.

Когда я вернулась к реальности, я заметила, что моя рука сделала все за меня. Я получила идеальный ножичек, который нужно было разве что заточить. Да, это не было огнестрельное оружие смерти, но я все-таки могу использовать его в случае необходимости. Я решила, что пойду в башню только тогда, когда буду к этому готова. Я явно обезумела, но я готова пойти против всего мира одна, ведь никто больше со мной не пойдет. Я уверена. Все, что находится в башне, для меня чуждо, а значит, мне нужно найти способ остановить мой недуг. Должны существовать способы стимуляции мозга, однако сейчас я решила сделать побольше ножей. Каждый ножичек занимал у меня около трех минут с учетом заточки. Настилов мне тут хватит на сотни две таких ножичком, сейчас же я сделала уже около сотни и остановилась лишь тогда, когда увидела, что над городом начало заходить солнце. Я редко наблюдала закат, но сейчас поняла, насколько же он прекрасен и как же жаль, что его не видит почти никто в этом городе. Я десять минут смотрела на небо и расплывалась в улыбке. Увы, но закат не пробуждает во мне ничего, кроме обыкновенной радости. Я встала и начала вспоминать, как метать ножички. Я выбрала мишенью деревянную дверцу ящика на кухне. Ножички должны были застрять в ней при попадании. Я взяла с десяток ножичков и решила обратиться памяти моего тела. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ножичек зажать подушечками большого и указательного пальцев, ноги оставить на ширине плеч, включить бедро, как при ударе, глаз зоркий как у орла. И — бросок! Первый, второй, третий, четвертый. Все попали в цель! А ну-ка, тело подсказывает, что у меня был коронный прием с шестикратным залпом. Я взяла ровно шесть ножей — по три в каждую руку. Мне не так была важна точность, сколько сам факт того, что я так смогу. Техника броска заключалась в том, что нужно было кинуть ножички так, словно ты хочешь бросить их по дуге, но остановиться на середине траектории. Я подключила к своим движениям спину. Немного потянуться, и вот — все шесть ножичков полетели поперек, а некоторые все же попали в шкаф. Я была так горда собой, что казалось, будто никто не способен мне сейчас помешать. Теперь мне нужно было достать ножички и восстановить их по возможности. Четыре ножа попали в твердую поверхность и восстановлению не подлежали, но да ладно.

Я почти всегда возвращаюсь домой в ночи, но сейчас, не думаю, что мне стоит возвращаться. Мою квартиру, может быть, обыскивают, но они не найдут там ничего, ведь все, что нужно, сейчас у меня. Здесь пыльно, но если я переночую тут, то ничего не случится.

Мне захотелось сегодня выйти на ночную вылазку, поэтому я закрыла окна и легла спать пораньше. Я должна была встать через два часа. Спать на кровати без матраса, конечно, было не очень удобно, но мне не привыкать. Перед тем, как заснуть, я решила взглянуть на часы на шее. Без половины шесть. Секундная стрелка бежала куда-то. И я тоже вечно куда-то бегу. Меня будто что-то роднит со временем, я чувствую, словно эта мистическая сила хотела для меня лучшего, но не смогла уберечь. Я люблю тебя, время, ты даешь мне мотивы и силы сражаться. Я поцеловала часики и вновь положила их себе на грудь, после чего отправилась в мир сновидений.

Мне снился еще один эпизод. Это было воспоминание из моего настоящего. То, что происходило, случилось всего четыре года тому назад. Седьмой год после революции выдался очень тяжелым. Зима была настолько свирепой, что люди падали от бессилия и замерзали насмерть. В этот год было много инцидентов на предприятии — все машины леденели, а единственными, кто мог заняться починкой, были обычные рабочие. Мне тогда повезло, что на годовщину революции мне подарили очень теплую куртку, которая грела меня все это время. Но в один из дней той зимы меня попросили прочистить обледеневший аппарат — была моя очередь. Я старалась делать это очень осторожно, соблюдая все правила, но одно неверное движение — и мою куртку заживало в одну из ведущих шестерней. Я не изобрела ничего лучше, чем быстро снять ее. Мою теплую курточку порвало в клочья. Мне казалось, что никогда больше я не попаду домой. Мне было суждено умереть на холоде. Удивительно, но мой коллега 564 отдал мне свою куртку, несмотря на то что сам он мог погибнуть. Тогда я не думала, что кто-то способен проявить ко мне сострадание, и приняла подарок. Жаль, что тогда я забыла про свою особенность. Благодаря 546 я смогла выжить в тот день, но больше 564 никогда не появлялся. Нам даже не сообщили, что с ним случилось на самом деле, просто сказали, что уволили его. Не знаю, как я могла забыть такое, но этот мир тогда научил меня спокойно относиться к смерти других. Это омерзительно, но я не виню себя. Я лишь продукт этого конвейера.

Я проснулась от сильного желания справить нужду. Я воспользовалась туалетом, но, как и ожидалось, канализация тут не работала уже год, поэтому мне пришлось терпеть отвратительный запах. На улице была ночь. Часы показывали семь часов, а значит, пора было отправляться на улицу.

Я выбралась на крышу и вновь предо мной предстал уже привычный мне город, но на этот раз он был немного другим. Его освещал не солнечный, а лунный свет, который игриво переливался на крышах домов. Я взяла с собой несколько десятков ножичков на всякий случай, а остальные оставила в заброшенном доме, я чувствую, что еще не раз туда вернусь. Теперь для меня все снова было темным, но не из-за незнания местности, а из-за этой магической ночи. Я чувствовала себя в безопасности, пока меня укутывал мрак. Я вспомнила, что на моей фабрике есть архив с данными о рабочих. Я могу найти там нужную информацию, но проблема в том, что к нему есть доступ только у высококвалифицированного персонала. Я в эту категорию не попадаю, но я чувствую себя достаточно смелой, чтобы попытаться проникнуть туда. Меня лишь один раз пустили туда с целью внести данные о моем коллеге 781-ом, который и поранил мне щеку, поэтому я знаю, что архив находится под предприятием в отделе под будкой нашей охраны. По ночам фабрику охраняет несколько людей из отдела Опеки. Удивительно, что я говорю это, но мне повезло в том, что они будут стрелять на поражение, если кто-то попытается проникнуть на территорию фабрики. Войти через главный вход — пожалуй, самое глупое решение. Против охраны мои ножички бесполезны. Хороший вариант — окно в стеклянном потолке. Его открывают в ночное время, и через него можно пробраться сразу в верхний складской отдел, откуда можно попасть в отдел персонала, пройти через станки и уже подобраться к архивам.

Я аккуратно перешла по проводам на крышу и залезла через это самое окно в складское помещение. Я не боялась, что меня кто-то услышит, потому что спрыгнула очень тихо. Я пробиралась сквозь леса из картонных и деревянных коробок. Некоторые пойдут на обработку, а некоторые — еще не вывезенный продукт. Я знала это место как свои пять пальцев, так что я быстро вышла к комнате персонала. Тут был включен свет. Меня это насторожило. И не зря. Я посмотрела сквозь замочную скважину и увидела человека из опеки, правда, без снаряжения. Он был мне и не знаком, но по силуэту это можно было понять. Он спал на одной из скамеек в раздевалке. Мой шкафчик находился в другой стороне, но ничего, кроме рабочей униформы, мне там не было нужно. Я могла прикончить этого бедолагу парой ножичков, но я не убийца. К тому же, если я оставлю его мертвого здесь, поднимется паника, и на следующий день я не буду знать того, что мне дальше делать. Я тихо открыла дверь и попыталась прокрасться на корточках мимо него. Он сильно храпел, и, когда храп прекращался, я замирала и готовилась достать ножичек. Я знаю, что не должна убивать, но я не остановлюсь в случае особой необходимости. К счастью, его сон был настолько крепок, что, если бы я сейчас хлопнула шкафчиком, он, наверное, бы и не заметил. Я дошла до выхода из комнаты и направилась в основной цех.

Я пришла в неподходящее время: они только начали обход здания, а значит, они начали с цеха. Я понимала, что если я останусь тут, то бой неизбежен, но и прятаться было бессмысленно — это тоже закончится боем. Я решительна и буду действовать также. Я решила прокрасться мимо них во время осмотра. Пускай станки станут моим укрытием, а ритм их шагов — моим ритмом. Я стану темнотой, в которую они будут вглядываться и будут бояться. Не наоборот. Я аккуратно спустилась и спряталась за станком номер 3. На нем производили комбинезоны для обычных граждан. Этот станок был разделен на несколько мелких столов для шитья и автомат, отвечающий за нашивки и молнии. Один из сотрудников досконально осматривал все станки. Мне удалось его обойти, просто переместившись на вторую линию. Здесь станок номер 4 — сплошная конвейерная лента, на которой производится обувь по типу моей. Я кралась дальше, но этот чертов сотрудник начал движение в мою сторону. Он не знал, что я здесь, но мог это случайно обнаружить. Я не нашла ничего лучше того, как скинуть ботинок с конвейера на другую сторону, но так аккуратно, чтобы показалось, будто это сделала крыса. На удивление получилось, и резкий стук привлек его внимание. Я пробралась мимо, но услышала сзади себя голос.

— Эй, чего ты там маешься? У нас обход.

— Простите, отвлекся на упавший ботинок. Видимо, случайно задел его.

— Ага, молодец. А теперь за работу. Если узнаю, что ты опять что-то не усмотрел, я пристрелю тебя на месте, ты меня понял?

— Да, сэр.

Тем временем я уже пряталась рядом со станком номер 7. Тут производилось хозяйственное мыло. Я не клептоман, но мне явно понадобится парочка кусков. Сумка уже еле-еле уже вмещала в себя хоть что-то, но если я выложу часть бумаг, то в нее поместится что-нибудь еще. Я не должна делать этого сейчас, ведь это заметят. Станок номер 7 не составил проблем, я обошла его и вышла к комнате охранника. Зараза! Они закрыли ее на замок, а времени искать ключ у меня нет. Что-то будто заискрилось у меня в мозгу — я снова начала вспоминать.

Я закрыла глаза и вновь доверилась своему телу — оно делало все ровно так, как в воспоминании. В новом ретроспективном кадре я оказалась в заточении. Была ночь, но я видела, что дверь закрыли специальным ключом. Я была искалеченная и уставшая, но даже в таком состоянии во мне пылал дух свободы. Я быстро оторвала зубами свой ноготь. Больно. Из большого пальца идет кровь. Но это не важно, ведь теперь у меня в руке есть отмычка, и я и взломаю этот замок.

То же самое произошло и в реальности. Палец сильно щипало, но я собралась с мыслями и взломала этот замок с помощью своего же ногтя. Я спрятала замок и взломала уже вход в архив. Я представить не могла, что умею взламывать замки, тем более таким экзотичным способом. Я спустилась в архив и включила свет. Здесь куча незнакомых мне папок, но среди них я нашла папку со своим номером. Нужно разузнать что-то о себе, ведь в этих досье содержится как минимум информация о родителях и краткая сводка. Я начала изучать эту бумажку с моей фотографией в правом верхнем углу.

Работник номер 1029.

Дата рождения: 03.05 16 лет до революции.

Пол: Женский.

Семейное положение: В браке не состоит.

Медицинская карта:

09.10 2 год после революции — работник 1029 подвергся туберкулезу, но по неизвестным обстоятельствам перенес заболевание за один день.

23.09 5 лет после революции — работник 1029 найден без сознания в комнате персонала в связи с переоборудованием помещения. Работник 1029 пришел в себя и продолжил работу в штатном режиме.

07.03 9 лет после революции — работник 781 нанес физический ущерб работнику 1029: разрыв мышечной ткани на щеке с повреждением ротовой полости. Работник 1029 госпитализирован. Работник 781 отправлен в Перевоспитательную.

Работник 1029 быстро поправился. Спустя 2 месяца лечения, работник 1029 объявлен частично способным к работе. Работник 1029 отправлен на профилактический отпуск.

Рукописная приписка:

Работник 1029 обладает аномальной способностью к реабилитации после заболеваний или физический ранений. Мы не можем быть уверены в причине. Работник 1029 может оказаться полезен в отделе Опеки или в отделе Безопасности. Просьба записывать от руки также течение последующих болезней и их тяжесть.

07.03 11 лет после революции — работник 1029 не вышел на работу. Мы подозреваем, что это связано с психологическим заболеванием, однако работник 1029 не был замечен дома.

Родители:

Отец: [Замазано]

Мать: [Замазано]

Дети: Отсутствуют.

Погодите, когда я болела туберкулезом? Я даже этого не помню. Запись от 23 сентября явно говорит о том, что мой недуг со мной уже давно. Все остальные записи в медицинской карте меня практически не заинтересовали, разве что вот эта надпись от руки. Если подумать, то я и правда аномально быстро прихожу в себя. Не знаю почему. Сегодняшний отчет не удивил меня. Мне на руку, что они думают, что причина моего отсутствия в том, что я столкнулась с отклонением медицинского характера. Это значит, что они мне доверяют. Ну или что они просто не знают, что такое свобода. Погодите… а мои мама и папа?! Их карточки должны быть тут! Это же несгораемые данные, здесь должна быть вся информация. Если ее нет здесь ­– ее нет нигде!

Мама… папа… о великий Часовой, где вы? Я не так стара, чтобы вас уже не было в живых. Я не могла вспомнить что-то еще, ничего здесь не вызывало в моей голове хоть каких-либо движений. Мои глаза невольно начали наполняться слезами… Нет, их не могли убить, я не верю. Тут дело в другом. Я должна просмотреть другие несгораемые данные о себе. Возможно, в них есть строчки, которая пробудят во мне что-то. Я нашла следующий листок:

Образование: Незаконченное Среднее-Специальное.

Специализация: Радиотехника.

Срок обучения: 2 из 3 лет.

Причина: Работник 1029 принимал участие в Великой революции, 1029 занимался поддержкой народного ополчения и организацией каналов связи между отрядами. За эффективную службу получил повышение и взял командование над тремя отрядами народного ополчения.

Незадолго до революции 1029 был арестован бывшими коррумпированными властями за распространение революционной информации посредством систем оповещения населения. Работник 1029 бежал из заточения после трех дней допросов.

[Остальная часть текста была замазана, кроме последней строчки, которая была написана от руки]

Примечание: По инициативе великого Часового мы стираем лишние данные о работнике 1029. Просьба: Не сообщать об этом 1029 и не напоминать ему о жизненном опыте, описанном в этих бумагах.

Остальные бумаги состояли из отдельных отчетов и почетных грамот. На всей папке красовалась надпись: «Бессрочное». Я прокручивала в голове слово «Радиотехника», но я не могла вспомнить ничего из учебного курса. Надеюсь, я вспомню, у меня есть идея. Я вернула папку на место. Я знала, что покарают весь отдел, если пропажа обнаружится. Но я не совсем понимаю, почему Часовой решил замазать мою историю? Причем конкретно мою. Видимо, я действительно сделала что-то не то во время революции.

Я услышала шаги сзади.

— Сэр, здесь дверь не закрыта!

Блять! Я забыла закрыть входную дверь. Я хотела спрятаться, но силуэт с поднятым пистолетом уже приблизился ко мне. Тише… Считай по квадрату. 1… 2… 3… 4. Вдох. 1… 2… 3… 4. Выдох. 1… 2… 3… 4. Вдох. 1…2… Оглушительный выдох пистолета. Прямо между глаз. Тьма. Мимолетная боль. Страх. Свобода…

IV

…Во время войны утопийцы имеют в виду исключительно одно: добиться осуществления той цели, предварительное достижение которой сделало бы войну излишнею…

Томас Мор «Утопия»

В этот раз я не проснулась в холодном поту. Я погрузилась в тьму настолько, что во сне начала видеть воспоминания. Я вспомнила курсы радиотехники. Мне больше всего нравилось работать с радиоприемниками и подобными штуками. Учителя отмечали мою высокую заинтересованность и помогали мне. Удивительно, но я смогла в точности вспомнить, как соединять провода и как ловить нужную волну. Думаю, при необходимости я смогу создать свой приемник, если нужные материалы окажутся под рукой. Я задумалась. Может быть, я смогу уловить что-то, что находится за пределами нашего города? Что там? Что за этими густыми улицами и пустыми обещаниями? Я ненавижу все, кроме этого города. Искренне ненавижу. Но не по своей воле.

Просыпаться было трудно. Я чувствовала себя изнеможенной, из меня словно высосали все силы. Я с трудом прижала руку ко лбу и потерла глаза. Я схватилась за край кровати и попыталась встать, но упала на пол вместе с одеялом. Я попыталась встать на четвереньки и подняться на ноги. Меня качало из стороны в сторону, но я все-таки пришла в себя. Я чувствовала себя так же, как в тот день, когда меня напоил Алекс, но без приятного чувства свободы и ощущения легкого полета. Я шла в ванную, опираясь на стены. Мне было страшно поднять голову и посмотреть на себя в зеркало. Но я сильна. Сильный человек должен иметь смелость смотреть себе в глаза.

Я подняла голову. Глаза прикрывали волосы, но я могла отчетливо разглядеть себя. Лицо показалось мне более худым, чем раньше, но особенных изменений, я не заметила. Только кожа частично высохло. Я открыла шкафчик с лекарствами, чтобы посмотреть нет ли у меня нужного лекарства, но вместо этого я приметила один большущий шприц. Не знаю, откуда он у меня, но название гласит: «Пентарион». «Пентарион»… «Пентарион»… Вот суки! Они пичкают меня успокоительным! «Пентарион» стал одним из ходовых медицинских транквилизаторов после революции. Я взяла его и бросила на кровать. Я вколю эту дозу тому ублюдку, что подсадил меня на это дерьмище! Они, может, и способны надломить мое здоровье, но им не стереть мне память! Позже я заметила, что мое окно завешено, а в квартире не хватает товаров первой необходимости. Меня что, уволили? Нет. Если бы меня уволили, то меня бы здесь вообще не было. Я оказалась бы на улице. Я рискнула и раздвинула занавески. Я бы хотела сказать, что это былой ошибкой, но я все равно бы рано или поздно узнала бы о том, что увидела. Город был окутан пылью, а небо было темно-зеленым. Здание напротив покрылось плесенью, которую частично прикрывали вывески, которые я никогда не видела. Они были черными для меня. Я присмотрелась и поняла, что проснулась явно не в самое лучшее время. Вывесками оказались постеры с военной пропагандой. Население агитировали работать еще больше во благо нашего комитета Обороны. Комитет обороны, как и отдел Опеки, находился в башне Часового, по направлению к которой, судя по всему, и двигались толпы народа на улице. Я слышала отдаленные выстрелы и взрывы. Раздавался ужасающий топот, похожий на топот гиганта-циклопа. Звук все приближался. Я не могла отвести глаз от окна, мне хотелось узнать, что будет дальше. Я увидела гигантскую ногу на одной из улиц. Я запаниковала. Присмотревшись, я поняла, что это роботическая нога, похожая на паучью, с широкой плоской стопой для большей устойчивости. За ней последовал огромный желтый луч прожектора. Я решила присмотреться и прильнула к окну. Я пришла в ужас. Мой мозг словно начал себя пожирать, я бы описала это так, ибо он никогда не видел подобного. Теперь я поняла, что успокоительное нейтрализует мой недуг. Я не чувствую себя плохо — у меня болит голова, но не более. О Часовой, храни меня бессознательную, найден способ нейтрализации этого недуга. Я могу спокойно смотреть, куда хочу, главное — соблюдать дозировку. Я сообразила, что эта махина на улице представляла собой сферу с огромным прожектором на трех ногах. Она патрулирует город и, вероятно, вычисляет кого-то, предупреждая патрули. Никаких кабин или орудий я не увидела, а значит, эта штуковина автономная. Как она называется? Я осмотрела плакаты и нашла один с этой штукой. Она светила на какого-то маргинала, избивавшего беззащитную женщину, а на фоне были дубинки и пистолеты. Снизу красовалась подпись: «Смотрящие защищают темные улицы от недостойных». «Смотрящий». Звучит красиво. Эти штуки усложнят мне задачу, но густые клубы пыли укроют меня. Я думаю, что даже смогу слиться с толпой на улице. На улице было столько людей… У меня слишком много вопросов. Но сначала нужно было повторить мой ежедневный ритуал. Одежда-сумка-календарь. Я была уже почти готова, у меня все еще оставалось много вопросов. Двенадцатый год после революции — для меня загадка.

Я решила выйти через окно на крыши и добраться до заброшенного дома. Не все, что было при мне до смерти, осталось в моей квартире. К примеру, с собой у меня не было ни кинжалов, ни мыла. Зато металлическая табличка осталась со мной. И ножик для металла. Раньше в моем кармане всегда лежала зажигалка. Теперь там еще лежит и Пентарион. По моим расчетам одна восьмая шприца должна была помочь мне успокоиться. Эта доза была слишком мала, чтобы ослабить меня. Я нашла метод борьбы с недугом — это уже хорошо. Вновь я на крыше, и вновь я удивляюсь апокалипсису. Высоко в небе я увидела вспышки пулеметов самолетов, до меня доносился рокот пропеллеров. Такие, я уверена, перемалывают головы мертвым пилотам. Мне представлялось поле боя с траншеями, грязью и миллионами пуль, которые тонут в земле, пропитанной агонией, вместе с людскими телами. По всему городу ходили смотрящие, внушающие страх, а на фоне была башня Часового. Я должна было понять, с кем мы воюем и почему. Я перемещалась по крышам быстро, чтобы не попасться смотрящим. Каждый мой шаг, наверное, был слышен жильцам верхних квартир, но им сейчас было не до этого. Вот заброшенный дом — моя вторая обитель.

Я вновь вошла через окно, взяла штук тридцать ножичков и вернулась на крыши. Я услышала крики в переулке рядом с домом, на крыше которого была. Я присмотрелась и разглядела два черных силуэта. Голова сильно заболела, но я изучила их детально. Старый солдат избивал прикладом молодого паренька. Тот закрывался от него руками и пытался оттолкнуть старика своей ногой. Старик продолжал забивать его.

— Сукин ты сын! Патронов на тебя жалко! — кричал старик.

Парень плакал и вскрикивал при каждом ударе. Прошлая «я» прошла бы мимо и сочла бы, что так и должно быть, но нынешняя я должна была что-то сделать.

Я не убийца. Но я не смогу осуществить задуманное, если не запачкаю руки. Я не должна так бояться этого. Я подняла ножичек и прицелилась. Вдох… Выдох… Вдох… Летит! Я попала старику прямо в мозжечок. Он выронил винтовку. Его туша рухнула на бедолагу, который все еще валялся на грязной асфальтированной земле. Я спустилась по трубе. Он явно заметил меня, но не сдвинулся с места. Я извлекла из старика свой ножичек. Ножичек не подлежал восстановлению, поэтому я сразу же выкинула его и помогла встать бедолаге. Он был еще совсем молод — от силы лет 18. Я даже не была уверена, помнит ли он что-то о революции. Все его лицо было в синяках, нос сломан. Слезы из его глаз лились словно из водопада, он опирался на меня одной рукой, а второй прикрывал свой бок.

— Тише-тише, ты в безопасности, все уже позади. Что тут произошло?

Он прижался к стене и начал тяжело дышать, вытер рукавом своего комбинезона соленые от слез руки и попытался стереть кровь со своего лица. Он начал говорить со мной жестами. Я не поняла, почему он не сказал мне ни слова.

— Ты можешь говорить? — настороженно спросила я.

Он показал на рот и открыл его. У парня не было языка. Его филигранно ровно отрезали. Теперь он может разве что кричать и издавать примитивные звуки. Я сочувствовала ему, но, с другой стороны, что в такое время многие тоже не могут ничего сказать. Я кивнула ему и попыталась понять, что он говорит. Он начал показывать снова. Он объяснил мне, что этот старый сержант хотел избить его до смерти за то, что он осмелился не отдать ему честь. Парень не считал эту войну путем к раю. Он считал ее разрушением рая.

— Так не должно быть… Стой. Не двигайся. Сейчас помогу.

Я аккуратно, но четко и быстро вправила ему нос. Парню было больно. Это лучше, чем ходить с таким носом, словно его пытались завязать в узел, но бросили это дело на половине.

— Так должно быть лучше. Ты как? Идти можешь?

Он ощупал свой нос и кивнул. Я кивнула в ответ, подобрала винтовку и несколько патронов с тела убитого мною солдата и отдала ему.

— Этот мир должен измениться, друг мой. Кто-то должен сражаться за таких как мы, иначе скоро будет слишком поздно. Так не может продолжаться вечно.

Он держал винтовку в руках, словно в этом мире не существовало ничего, кроме него и этой винтовки. Он кивнул мне и, тяжело вздохнув, ушел куда-то.

Я не погналась за ним, но я точно знаю, что, когда я снова умру, мир изменится еще сильнее, чем он изменился сейчас. Я решила осмотреть тело убитого солдата. В его карманах были хлеб и маленькая бутылочка с каким-то веществом. Подозреваю, это был алкоголь. Также при нем были гуталин, который я взяла себе, и лезвие для бритья, но бритвы я не нашла. Я сразу съела хлеб, потому что была очень голодна — мне жизненно необходимы были эти кусочки. Я понимала, что надо убраться отсюда побыстрее, пока смотрящие не нагрянули сюда.

Я пошла по улицам. Так у меня было больше шансов смешаться с толпой, чем разгуливая по крышам в гордом одиночестве. По душным улицам, полных тел и пыли, я перемещалась, мечась из стороны в сторону. Я старалась держаться за стены, чтобы не умереть от того обилия лиц, которое был вынужден обрабатывать мой мозг. Я вколола одну восьмую содержимого шприца в попытках сохранить спокойствие. Я забрела в достаточно тихий уголок. Там не было этой ужасной толпы. Я очень хотела рассмотреть плакаты, мне важно было понять, против кого мы воюем. Никак я не ожидала увидеть лицо, которое пробудило во мне что-то новое — что-то, что я искала настолько долго, что мне казалось, будто я искала это всю свою жизнь. Один из плакатов агитировал граждан вступить в авиационные силы, и он привлек мое внимание. На заднем плане был изображен ангар с самолетами, на барабанах их пропеллеров были отметины в виде часов. Небо на плакате сияло. А снизу была подпись: «Время уже наше. Теперь мы возьмем и небо!» Но самое главное, что на нем было, — женщина на переднем плане. Она была в обычной серой армейской форме и в пилотских очках, но с роскошными золотыми кудрями, которые вились на концах, словно мои лианы-волосы. Носик, ушки… Да, голова. Да, я это вижу. Прошу, покажите мне еще раз, я хочу улыбаться посреди войны.

Я видела свою маму не так много раз, но воспоминания о ней крутились где-то у меня в голове, а этот плакат поставил все на свои места. Я начала вспоминать. Это был последний раз, когда я видела свою мамочку. Мы стояли посреди зеленого поля, на котором росли цветы и сияло солнце, но я не была рада этому. Солнце грело меня, а по ощущениям мне было лет 14. Мама привела меня к красному самолету. Она начала заботливо гладить меня по голове, и я почувствовала, что я не могу ничего изменить и не должна. Я подняла свои глаза на нее. Она такая милая и высокая. Я не представляю, как моя память могла ее вытеснить. Она красиво пела песенку, эта песенка была не из числа тех, что нам разрешил петь Часовой. Это была очень старая песенка. Я не могла разобрать слова, но мотив у нее был такой веселый, что я краснела от радости, даже просто слушая ее ритм. Мамины волосы переливались на свету словно кристаллы, а глазки дополняли это блаженное мерцание. Ее носик был прямо как мой, а щечки немного подтянуты. Губы были пухлые, в отличие от моих тоненьких, но самым милым были ее реснички, аккуратно уложенные и прижатые друг к другу. Я попыталась улыбнуться, взглянув на нее, но мысли в голове не давали мне этого сделать.

— Все будет хорошо, мой воробушек. Не бойся.

Я молчала и не знала, что говорить. Мамин голос был очень нежным. Я даже не могу представить себе сейчас людей с таким же ласковым и приятным для уха голосом, как у нее. Кстати, а почему папы нет рядом?

— Я надеюсь, ты помнишь наш уговор, воробушек?

— Да, мам. Я все прекрасно помню.

Мы подошли к самолету. Мама наклонилась ко мне и положила свои руки в перчатках мне на плечи. Кажется, я поняла, почему я тоже ношу перчатки.

— Я знаю, это нелегко, малютка. Я люблю тебя больше, чем кого-либо, и именно поэтому я поступаю так. Я хочу хорошего будущего для тебя, но, боюсь, я не в силах остановить этот надвигающийся ужас. Возможно, кто-то будет считать это освобождением, но я знаю правду. Я должна найти что-то, что сможет это остановить.

— Я понимаю, мам… Ты же не покинешь меня навсегда? Ты же вернешься?

— Обязательно, воробушек. Я обещаю, что я вернусь.

Она крепко обняла меня. Я почувствовала, что ей это так же больно, как и мне. Мое маленькое сердечко хотело выпрыгнуть из груди, а мое молодое тело хотело повалить ее на землю и не дать ей уйти, но я взяла себя в руки.

— Прошу, возвращайся поскорее! — сказала я, изливая свои слезы ей на куртку.

— Я постараюсь, воробушек… Я сделаю все, что в моих силах.

Она поцеловала меня в лобик и утерла мне слезы. Она смахнула слезы и со своего личика, а я поцеловала ее в носик. Она погладила меня по затылку и прижалась своим лбом к моему.

— Ты сильная девочка, воробушек. Ты сильнее меня и сильнее папы. Ты справишься со всем. Я помогу тебе, воробушек, но боюсь, что ты должна будешь сделать все сама. Будет это не скоро, но ты поймешь, когда придет время… Прошу, не