Анастасия Попова

В огнях майдана

Исторический роман

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Анастасия Попова, 2019

Их разделили граница и предубеждения, между ними должна была быть пропасть, но для истинного чувства нет преград. Они оказались в эпицентре бури чужой политической игры, потеряли друг друга в хаосе Майдана, но истинная любовь — творит чудеса…

18+

ISBN 978-5-4490-6689-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. В огнях майдана
2. Глава 1
3. Глава 2
4. Глава 3
5. Глава 4
6. Глава 5
7. Глава 6
8. Глава 7
9. Глава 8
10. Глава 9
11. Глава 10
12. Глава 11
13. Глава 12

Предисловие

С какой стороны не прильнуть к политической карте мира, не найдёшь ни одного клочка земли, ни одного более или менее развитого государства, которое когда либо в истории не считалось колонией или метрополией. Когда континенты разрывали на части, тщательно вымерялась правильная геометрия стран Африканского мира, который подобно бешеной собаки рвала между собой Европа, это считалось в порядке вещей. Но, время идёт, а мир не меняется. Старые понятия вуалируются под демократические лозунги, камуфлируя истинные цели, а не имеющие жесткого хребта продолжают страдать.

Столетия сменяли столетия, но порядки в умах и сердцах остались прежними. Сильные стремились управлять слабыми, выкачивая ресурсы из стран третьего мира. Но даже сто лет назад было трудно поверить, что одной из таких стран станет Украина — никогда прежде не преклонявшая колен, и не знавшая гнёта колонизации. Но мечты о свободе, евро интеграции и независимости, словно карточный домик пали во лжи большой европейской мечты Незолежной, так манившей на Евромайдан молодёжь, оставивший после себя руины и кровоточащие раны.

Глава 1

Самый страшный враг — сомнение,

Из-за него мы часто теряем то,

Чего могли бы достичь,

Но испугавшись, даже не попробовали…

Поле, Русское поле, воспетое великими поэтами и писателями, которому нет ни края, ни конца. Оно начинается прямо у твоих ног и уходит взор вдаль за горизонт, только лёгкий ветерок трепет зелёные головки, безмятежно поющие свои завораживающие сонеты. Даже просёлочная дорога, соединяющая два небольших посёлка, пробегающая вдоль него не может очертить границ зеленеющего осеннего поля. По её изгибам редко ездят машины, извилистая дорога, безмятежно бегущая по краю нетронутой первым морозцем зелени, оживает лишь в посевную и во время уборки, но в промозглые ноябрьские деньки на ней не найдешь не единой души. Дожди нещадно размывают границы этой не нанесённой ни на одну карту одинокой дороги, но она, словно не желая сдаваться, вновь восстаёт из болотной трясины Русской распутицы.

Только два пограничных столба и облупившийся от старости шлагбаум, напоминают о том, что именно она соединяет два, когда-то братских государства. Дорога стратегического назначения такая же, как миллионы других, словно река, разделившая два берега, так и манит зачарованных красой полей путников перейти её вброд.

Я люблю это поле, этот промёрзлый после ночного морозца песок, словно набросок ловкой кисти самой природы, разлился в онемевших от холода изгибах, когда-то, словно лава он обжигал стопы, просачиваясь сквозь пальцы пылающий и беспощадный, а сейчас словно хрусталь рассыпался от неловкого прикосновения. Такой непостоянный и непосредственный, но я любила каждую его пищику, ведь он устилал дорогу к самому дорогому, что есть у меня в этом бренном мире. Сердце трепещет подобно озимому полю от холода ожидания, ещё мгновенье и этот безмятежный простор озарит любимый силуэт. Я помчусь к нему, круша песчаные замки, по той же дороги, которая когда-то до боли обдавала жаром ноги, так же как и его взор до сих пор обжигает моё сердце. Нет, я не могу больше ждать. Ожидания беспощадно томительны, когда тебе восемнадцать флюиды бабочками разносятся по животу, словно раскалённый песок, выжигая все мысли, кроме одной, мечте о скорой долгожданной встрече.

Край солнца уходил за горизонт, предавая зелёному полю магическую красоту. Её краски под ласковыми ускользающими лучами обрели новые, едва уловимые оттенки. Даже кисти самого гениального художника не смогли бы передать её чарующую непорочность новой жизни, которую вскоре укроет пуховое снежное одеяло, и весной преобразившись, оно возродится вновь уже с новой силой, распустит свои золотые колосья, но не перестанет напевать под потоками ветра свои непринуждённые мотивы.

Ни суеты, ни лишних звуков, только соло безмятежного поля, еле слышное перешёптывание зелёных колосков под аккомпанемент сверчка ищущего убежище в преддверии зимы. Солнце заходило, звуки безмолвной тишины становились всё громче, а его так и не было.

Из-за холма появился силуэт. Сердце задрожало, в унисон подпевая зелёному бескрайнему полю. Он не забыл, он идёт. Счастье незримыми лучами рвалось наружу, затмевая отблески уходящего солнца.

— Привет! — Не успев вымолвить последний слог, губы слились в поцелуе, мурашки волнами разбежались по телу, пальцы рук жадно ласкали любимые черты лица.

— Привет, я ждала тебя. — Шепнула я не успев открыть глаза от пьянящего поцелуя.

— Я пришёл, как только смог. Ты готова? — Но вопрос с его губ вырвался столь неуверенный, что сердцу ничего не осталось, как прокричать многозначное…

— Да! — Улыбка не сходила с лица, душа ликовала, этот день настал…

Он молча взял мою руку и повёл в закат, в даль от шёпота поля, по узкой песчаной дороге схватившейся от вечерней прохлады и рассыпающейся в прах от грубых прикосновений подошв, такой же холодной, как и этот ноябрьский вечер.

Автобус невольно заворчал, мотор несколько раз буркнул, но поддался опытным рукам пожилого водителя, он мило улыбнулся своим последним пассажирам, с любопытством всматриваясь в солон через зеркало заднего вида. Темнело стремительно. Уже через каких-то четверть часа последний рейсовый автобус из Панченково, разрезая тьму светом фар, поблёкшим от времени словно очи старца, мчался в Должанск.

Для любящих сердец нет времени. Секунды счастья длятся столетиями, а всю жизнь можно уложить на ладони в мгновение блаженства. Такая любовь неподвластна тяготам быта, и даже старость не властна над нею. Подобно кокону она обвивает свою жертву, овладевая ею, и лишь в нём сосредоточена вся жизнь. И только року подвластна дальнейшая судьба. Суждено ли зародиться бабочке, прожить жизнь днём блаженного счастья или оставив мечты и надежды ползти гусеницей по угрюмой дороги жизни.

Ворча и чихая, как седовласый старик, автобус остановился у перрона. Коля взял меня за руку. В душе зрели зёрна сомнений, рука невольно отдёрнулась.

— Может, стоит оставить эту затею? — Мне было страшно неизвестность всегда пугала меня и даже он, мой лучик, не мог дать уверенности сердцу.

— Тебе нечего бояться. — Его голос прозвучал так уверенно, что раскаты паники ни надолго покинули моё тело.

— Я знаю, но… — его палец лёг на её нижнюю губу.

— Всё будет хорошо, они тебя примут. — Океан этих чудесных глаз не способен ни на обман, ни на предательство. Он может лишь смыть волной, утащив в свои глубины заглядевшегося его красой.

— Очень на это надеюсь. — Коля словно пушинку подхватил меня со ступеней старенького ПАЗА.

— Как же здесь красиво, — окинув глазами сумерки, шепнула я ему на ухо. Опустевший перрон гипнотизировал своей тишиной и только потрескивающий щебет одинокого фонаря освещавшего нас сотрясал сумрак стремительно наступающей ночи.

— Да, полный штиль, ни дуновения ветерка, тишина. Так и веет спокойствием.

— Такие затишья несут с собой жестокие бури.

— Только не здесь. Оглянись вокруг, полной грудью вдохни этот чудесный воздух и ты поймешь, почему за два с лишнем столетия небольшой казачий курень вырос в прекрасный город. Он не подвластен бурям — это поистине райский уголок. — Парень опустился на колени — Сколько пережили эти рельсы, — его тёплая рука скользнула по безжизненно холодному железу — по ним наши деды уходили на фронт, их нити паутиной связывают города друг с другом, они объединяют и разделяют судьбы, унося вдаль любимых и воссоединяя их вновь, а сами такие холодные. Будто им чужды наши проблемы.

— Ты у меня неисправимый романтик. — Руки обвили его лицо, чуть алые от холода ноябрьской ночи губы вновь скользнули по его гладко выбритой щеке.

— Пойдём за билетами? — В душе Коле хотелось как можно быстрее познакомить меня с родителями и объявить о помолвке, как только закончится срок службы, я тоже этого хотела, но страх не понравиться его родителям был сильнее.

— Я подожду тебя тут, позвоню родителям, они наверное уже беспокоятся.

— Я скоро. — Прощаясь словно на век, он вновь прижал меня к груди и поцеловав в лоб, скрылся из под покрова фонаря.

Господи, как же пережить всё это, мама будет в ярости, отец мне этого никогда не простит, но я должна решиться позвонить домой.

В руке блеснул телефон, дрожащие толи от холода, толи от страха пальцы быстро набрали знакомый номер. Первый же гудок оборвался на середине. Звонка явно ждали.

— Мам?

— Ты где?

— Не беспокойтесь, я вас умоляю, со мной всё хорошо. Мы с Колей едим к его родителям в Киев, вернёмся через несколько дней.

— Ты с ума сошла?

— Мама, у нас всё серьезно.

— Отец убьёт и тебя и его! О чём ты вообще думала?

— Мама, я понимаю, вы волнуетесь, но я уже взрослая.

— Марина!

— Да…

— С отцом будешь объясняться сама. Как только он вернётся с командировки. Боже, он оторвёт мне голову, за то что не смогла уследить за тобой.

— Ну мам…

— Что мам? Ты, дочь генерала, так веди себя соответственно, я всё понимаю… гормоны, но это же не повод сбегать из дома в чужую страну!

— Ну я же не в Сирию, я с Колей, не волнуйся.

— Нашла чем успокоить. Ладно. — Наконец-то перестал причитать голос в трубке — Отцу говорить не стану, успей вернуться до его приезда.

— Обещаю. Я люблю тебя мам.

— Я тебя тоже, будь хорошей девочкой, не делай глупостей.

— Хорошо.

С души словно свалился булыжник мешавший дышать в полную грудь. Целиком растворившись в мыслях я даже не услышала тихих шагов позади. Два билета мелькнули у лица. От неожиданности из груди произвольно вырвался оглушительный визг, рассеявший опьянявший туман мыслей.

— Коля! — изо всех сил, на которые только была способна после непростой беседы и утомительной поездки я ударила его по плечу.

— Поезд через двадцать минут. Я же говорил, что мы успеем. — Он подхватил меня на руки, кружа в нежных объятьях. — Завтра к утру будем в Киеве. Брат нас встретит.

— Брат? — от неожиданности мои глаза предательски округлились.

— Да, я забыл предупредить, младший брат, к сожалению старший не сможет приехать.

— Ну, хоть с кем-то познакомлюсь.

— Только не заставляй меня ревновать — его нос нежно посапывая, обвёл изгиб уха, а губы ласково сжали мочку. Когда он так делает, я просто не могу на него злиться, а самое страшное, что он знает об этом. Чувствую что бледнею, по мере того, как бабочки поднимаются от живота к груди мешая вздохнуть. Голова закружилась от такого неожиданного порыва.

— Я люблю тебя — в тот же миг сорвалось с моих губ.

— Я тебя тоже.

Страстный поцелуй прервал стук колёс и пронзительный гудок, словно гром разразивший тишину осенний ночи. Показав билеты, мы пошли искать свои места. Признаю честно, я не особо люблю поезда, слишком часто за всю свою жизнь мне приходилось колесить с семьёй по стране. Из города в город, из части в часть, в каждом покинутом месте с детства оставалась частичка меня, тоска съедала мою душу, ностальгия по безвозвратно утерянным друзьям, словно кошка с каждым разом всё сильнее скребла по душе.

— А вот и наше купе. — Коля торжественно распахнул дверь, пропустив меня вперёд. Яркий свет из коридора, залил купе, но как только дверь за нашими спинами захлопнулась, наша келья вновь стала напоминать жуткую тюремную камеру с приглушённым светом и неизвестностью таившейся в недалёком будущем. Заметив попутчиков нашего стрекочущего по железной дороге каравана, я невольно улыбнулась.

— Здравствуйте! — Через мгновения выдавила я из себя, пытаясь хоть как-то нависшую тишину. На нас с любопытством смотрели три пары сонных глаз.

— Опа! А мы тут не одни. Коля! — Его рука протянулась к женщине, сидевшей в объятии двух мальцов. — Всегда рая знакомству.

— Наташа. — Незнакомка лишь мило улыбнулась в ответ. По её лицу стало понятно, что в столь поздний час она никак не ожидала попутчиков.

— А это — Марина, мы в Киев, а вы куда — Коля, словно не замечая ни чего вокруг, продолжил свою безмятежную болтовню.

— Мы тоже. Очень рады знакомству. — Сказав так, она ещё крепче прижала к себе ребят, словно коршун пытавшийся спрятать птенцов от непогоды.

Я всегда любила вглядываться в не знакомые лица, но в её лице я видела страх и тревогу, непонятную и необъяснимую тогда. То и дело Наташа посматривала на Колю, но смотрела она не с интересом, как обычно женский взгляд вскользь оценивает миловидного партнёра, желая увидеть в нём будущего мужа. А с опаской, как дикий, перепуганный зверь, загнанный в вольер к сытому хищнику для забавы, смотрит на него, чуть дыша, но убедившись, что в нём не видят добычи, всё равно не теряет осторожности. Это диктуют инстинкты, над которыми не подвластен ни человек, ни дикий зверь.

Поезда придают новым знакомствам волшебный шарм. Только в этой неповторимой атмосфере, под монотонную песнь стальных колёс открываются души, звучат сокровенные мечты и желания, говорится то, чему никогда не было суждено прозвучать вслух. Случайные попутчики, словно исповедники готовы в ночной тишине делиться самым сокровенным, своими мыслями, не теми, которые мы с вами говорим каждый день, а теми, что таятся у нас внутри ожидая своего часа, но мы не решаемся произнести их в слух. Но в ночной тишине, словно в келье они водопадом рвутся наружу, открывая все стороны тебя, тому, кого больше вероятнее всего никогда не увидишь. Склонив голову на моих коленях, Коля уснул. Я гладила его густую копну волос, всматриваясь в любимые черты и перейдя на шёпот, продолжала…

— Мы вместе уже полгода — призналась я убедившись, что объект нашего разговора уснул покрепче, продолжая гладить растрёпанные мной волосы.

— И тебе не страшно? — Её вопрос прозвучал словно гром среди ясного неба, сначала я даже не поверила своим ушам.

— А почему мне должно быть страшно? — Я пыталась держать себя в руках, но нижняя губа предательски тряслась, выдавая все самые жуткие страхи мучившие меня с зарождения идеи этой поездки. Словно кошмар воплотился в явь. Казалось она, словно рентген, видела меня насквозь, все страхи выстроившиеся в длинную шеренгу, такие же бескрайние как и то поле которые мне сегодня пришлось перейти. И дело не в расстоянии а в мыслях и тревогах, которые словно первые снежинки окутывают всё на своём пути. Но фантазии рождают чудеса, а любимый образ влечёт как маяк, и ты идёшь к цели не взирая на страхи, гонимая желанием просто быть рядом.

— Время сейчас не спокойное — продолжала она так и не заметив моего удивления.

— В наше столетие — её утверждение придало мне храбрости — наверное не существует выражение «Спокойное время». По сути, идёт такая же колонизация, только в экономическом плане сильные подминают под себя слабых, те, тех кто ещё слабее, а в итоге — всё это большая пирамида, только легализованная, а отличают её мировые масштабы. Верхушка доит все страны, а стоящие внизу подъедают остатки со столов господ.

— Как же вы правы, но я не совсем про это хотела сказать. — Моя собеседница перешла на шёпот, чем озадачила меня ещё больше — Есть определённые места, где не стоит находиться в определённое время. — Её холодная бледная рука схватила меня, я вздрогнула, но удержалась что бы не вскрикнуть. — Не езди в Киев, доченька. Там ты сейчас найдёшь только горе. Ты русская, а там таких не любят.

От удивления я вытаращила на нёе глаза, но Наташа, сама веря в свою страшную сказку, выглядела слишком печально и испуганно. Я не сдержалась, возмущение кипело в моей груди.

— Но когда-то, же это была одна страна. — Мой громкий эмоциональный выплеск ещё больше напугал забившееся в угол купе существо, сжимающее своих спящих крошек. Но она не замолчала, а лишь продолжила тихим шёпотом.

— Когда-то да. Но всегда были недовольные. Вспомни тот же голодомор. — От её слов меня затрясло. Изо всех школьных предметов больше всего я любила историю и не могла не знать таких элементарных вещей.

— Но и в Поволжье тоже был голод и на Северном Кавказе, на Южном Урале, в Западной Сибири, в Северном Казахстане. Да и всей России, ну СССР, если быть точной, не забыть голод начала тридцатых годов. Коллективизация, массовое раскулачивание от ошибок коммунистов страдала вся страна а не только Украина. Да и Украины то, как таковой до её отсоединения от союза не было. Это мы дали вам земли, оставили заводы, оружие, флот, Крым подарили с доброй руки Хрущёва. — Тут меня понесло… — Мои предки жили в Поволжье во время голода, вагоны с зерном шли через них на вашу Украину, не оставляя ни зёрнышка. И голод там был пострашнее. Они голодали, отправляя вам хлеб, набирали в сапоги зерна, что бы хоть как-то накормить детей, за что их сажали. А вы сейчас воспринимаете это, как геноцид? — Женщина, таращила на меня свои огромные глаза цвета синего неба, казавшиеся мне теперь неестественно круглыми. От удивления и негодования, я притихла.

— Потому, что это кому-то выгодно. Не стоит говорить в голос о подобных вещах, запомни девочка, ты не в России! — эти слова она сказала чуть слышно, а потом так же тихо добавила — В этой стране даже у стен есть уши. — Я еле разбирала её шёпот, но от него по всему моему телу выступил холодный липкий пот. — Если хочешь доехать до Киева, то лучше давай помолчим, а то греха не оберёмся. Я видела, как закрывают неугодные рты в нашей стране, а скоро мы вообще все потонем в хаосе… — но минуту она замолчала эти мгновенья казались мне вечностью, в кромешной тьме мерцали огоньки неизвестности, к которым я стремилась, словно мотылёк и так боялась достигнуть, будто это моя последняя цель в жизни.

— Я люблю Россию и ваш народ, — неожиданно продолжила Наташа, — во мне, как и в тебе течёт русская кровь, то что происходит мне не по душе. Но я боюсь в голос сказать об этом, боюсь, понимаешь, за себя, за детей…

— О чём вы? — она лепетала словно оправдываясь, но я же не могла понять и половины. Все её слова казались для меня тогда какой-то опутанной вуалью тайны головоломкой.

— Страна трещит по швам, нужно быть полным идиотом, что бы верить этим слащавым речам с экранов телевизора. Поверь мне девочка, её разорвут на части при первой же возможности. А по тому, как вспыхивают волнения, это случится совсем скоро.

— Это не совсем хорошая шутка! — От её слов я побледнела, а руки невольно вцепились в самое дорогое, что было у меня в ту минуту — моего Колю. Но я попыталась успокоиться. — Мне кажется, в этих мелких забастовках нет ничего страшного. Просто люди устали от безденежья и нищеты.

— Ты в некотором роде права. Страшного ничего нет, если это ни кому не выгодно. Но если у более сильного есть выгода потопить немощного и слабого, что помешает ему это сделать? Во рту у бедняка кроха, с тысячи крох — каравай, а с миллиона … — И тут она замолчала, за дверью послышались посторонние шорохи… По моему телу пробежала дрожь. Холодный пот выступил на висках.

Дверь нашей кельи распахнулась, в купе заглянул незнакомый силуэт от яркого света, ворвавшегося вместе с фигурой, её черты размыла игра теней, не возможно было разобрать, была ли это женщина или мужчина. Оно обвело купе взглядом, и не произнеся ни слова с силой захлопнула дверь. От неожиданности я вздрогнула. Моя попутчица сделала многозначительный жест, из которого мне стало всё понятно. В памяти тут же всплыли недавно произнесённые в этой келье слова «В этой стране везде уши». Но Наташу этот акт бесцеремонности, ни сколько не смутил. Слова продолжали лить с её уст неудержимым потоком, только ещё более приглушённо. Казалось его уже не остановить. Возбуждение и негодование кипело в её душе.

— Один гривен с одного дурака — это грош, а с миллиона — уже капитал. — Постепенно я стала понимать её изречения, ещё недавно казавшиеся мне непонятными загадками.

— Ну, тогда эти люди правы, они отстаивают свои интересы.

— Если бы это было правдой… — её глаза наполнила необъяснимая печаль, и даже приглушённый свет не мог скрыть блеска слёз на её глазах. — Пусти в стадо баранов одного волка в овечьей шкуре и всё стадо будет жить по его законам, то же самое и с толпой, причём ей управлять намного проще, у неё свой коллективный разум и свои законы.

— Вроде, кто не с нами, тот против нас?

— Вот именно, ты начинаешь меня понимать — её глаза блеснули, а на обескровленном бледном лице промелькнула улыбка.

— Но если всё так, как вы говорите, то почему вы не уедите?

— Куда? Если бы мне было куда ехать, я бы уже неслась на всех парах подхватив детей в охапку… — тут она умолкла, голубые глаза превратились в два безжизненных кристалла. — Но, я должна похоронить мужа. Это мой долг.

— Господи, простите. — В ту минуты я и подумать не могла, что безобидная политическая болтовня может разбередить такую рану.

— Ничего, моя хорошая, я уже почти смирилась с этой мыслью. — Глаза её совсем поблекли и опустели, они казались опустошенным сосудом, из которого по капле вытекала жизнь. — Боюсь только одного, увижу его и не смогу жить дальше.

Сражённая её болью, я опустила глаза. Коля безмятежно спал на моих коленях, как я была рада, что он не слышит этого. Мой глаза кочевали по любимым чертам, а руки охраняли его сладкий сон, обнимая широкие плечи. Колени затекли, но я не решалась пошевелить ими, боясь нарушить его покой так горячо охраняемый мной. Но тишина, невольно возникшая, ещё больше терзала мою душу.

— Наверное, очень тяжело терять любимого… — Это не было вопросом и мы обе это поняли. Я на миг представила себя на её месте. Что бы делала я, потеряв того, кто дороже жизни, но слова произнесённые этой хрупкой женщины со стальным стержнем внутри, заставил меня пересмотреть моё понимание слова потерять…

— Я его ещё не потеряла. — Глаза Наташи наполнились слезами. — Он ещё жив в моём сердце. — Не сговариваясь мы опустили глаза на Колю. — Берегите его.

— Постараюсь. — Дав это обещание, я с головой ушла в свои мысли. Раньше я не задумывалась и даже не могла предположить, что человек жив не только когда существует, он может жить и в нашем сердце и в нашей памяти и даже на пожелтевших от времени листах старинных книг. Оказалось, существуя сами по себе мы не значим ничего, просто биомасса находящаяся в пространстве в определённое время, а вот наши поступки, наши действия, сами того не замечая мы каждый день творим историю, запечатлённую в фрагментах памяти друзей, любимых, да и просто незнакомых людей. Мы живём в мире, но и в нас живёт целый мир.

Глаза слипались под убаюкивающий говор железных сапог, казалось, они перешёптывались вместо нас, а мы молчали. За окном уже отчётливо различались силуэты проплывающего мимо пейзажа, освещённого первыми рассветными бликами, победно пробивающимися через толщу тьмы.

Вновь распахнулась дверь нашего ночного убежища, в котором, наконец, восторжествовал сон. Проводник, ещё ночью казавшейся бесполой тенью, небрежно буркнул «Киев». Я лениво открыла глаза, тело ныло, казалось разговор ушедшей ночи, отзывался в нем физической болью. Лучи яркого солнца ласкали своим теплом Колино лицо, он жмурился, упорно не желая открывать глаза, пытаясь скрыться от них, но они были беспощадны.

— Мы приехали! — Я растягивала эти мгновенья, как могла, любуясь его чертами, но гудок словно гром, заставил меня поторопиться. Я нежно потрепала густую русую копну волос, поцеловав высокий лоб. Любимые голубые глаза распахнулись, щурясь от яркого утреннего солнца, последнего привета уходящих тёплых осенних дней.

— Ты так спала? — Проснувшись на моих неподвижных коленях, Коля негодовал.

— Мне и так хорошо, когда ты рядом. — Он начал пристально всматриваться в мои глаза, желая увидеть хоть искру лжи, но её не было. — Я отлично спала.

— Врёшь мне? — Светлые брови сомкнулись на переносице, но ни один мускул на моём лице не дрогнул, я лишь расхохоталась.

— И в мыслях не было! — Продолжая хохотать, я нагнулась поцеловать его, но очередной предательский горн поезда не позволил мне этого сделать.

Совсем рядом раздался громкий бас. «Поезд отправляется!». Мы вскочили.

— Бежим, нас наверное уже заждались. — Коля вскочил, освободив мои онемевшие ноги. — Сколько времени?

— Половина девятого — Бросив взгляд на часы, мои глаза округлились. По времени поезд уже стоит минут пятнадцать.

— Я спал как младенец на твоих руках. — Спешно засовывая куртку в рюкзак, шептал он.

— Я заметила. Пошли, пока нас не увезли дальше.

Свежий осенний ветер раздувал волосы, лаская тело последним теплом уходящего ноября, вихрем кружа дорожную пыль по перрону, которая так и стремилась ударить в глаза. Земля, от долгой дороги дрожала под ногами. Перрон постепенно пустел.

— Привет! — Из разбредающейся по вокзалу толпы, покинувшей поезд, на встречу к нам побежал парень, лет восемнадцати с добродушной детской улыбкой на лице. Кинувшись на Колю, он не переставал причитать. — Ты дома, даже не верится!

— Привет Вов! — опустив на землю своего младшего брата, не выпуская из своих крепких дружеских объятий, он развернул его ко мне. — Вов! Это Марина, знакомься, моя невеста.

Молодой человек не смог скрыть удивления. Видимо только заметив подле своего брата ещё кого-то, он стал оценивающе мерить меня взглядом.

— Да ты я смотрю, время зря не терял. Привет! — В мою сторону протянулась огромная рука высокого подростка, я вложила в неё свою, казалось, что это я ребёнок, а не он.

— Привет! — Робко пожав протянутую мне руку, я боязливо прижалась к Колиному плечу, словно ища защиты. Все казалось мне чужим кроме него.

Они говорили взахлёб, и не могли наговориться, обо всём и ни о чём, как старые друзья, не видевшиеся годами. Словно одноклассники, которых жизнь после школы разбросала по разным городам и встретившись на миг им нужно рассказать всё, что случилось в их жизни с момента расставания. Про меня буд-то забыли. Подобно птицы без гнезда я кружила вблизи этой воркующей парочки, от досады слёзы накатывались на глаза, но обида и гордость душили их. Я то и дело озиралась по сторонам, и чувство чего-то чужого, поглотившего меня сейчас не оставляло ни на миг. Чужой вокзал, чужой язык, чужие люди, словно я попала в чужой сон и никак не могу проснуться, как бы не кричала моя душа, как бы я не пыталась натянуть на лицо улыбку, меня одолевала паника. В этом сне для меня нет укромного уголка, куда бы я могла забиться и наблюдать.

— Маришка, — Коля заметил одолевающий меня страх, и покрепче прижал к себе — ну ты чего? — Любимый бархатный баритон вывел моё сознание из путавшихся в моей душе тревог. — Ну! — подбадривал он меня — Веселее! Уже скоро будем дома.

Я слушала бы его голос века, нет — тысячелетия, он действовал на меня, словно валерьянка на кошку, манит и дурманит, увлекая за собой. Дверь такси захлопнулась, старые савдэповские Жигули помчались по неизвестным и чужим моему сердцу улицам, сменяющим одна, другую.

— Ну ты чего? — Видя мою растерянность, Коля не опускал руки с моего плеча, то и дело сжимая меня в своих объятьях, да в них и только в них я чувствовала себя спокойно. Словно малое дитя, рвалась за ним, бессознательно считая, что мой дом там, где он. Коля знал это, он читал всё в моих глазах, а я в его, поэтому иногда слова нам были не нужны, да и зачем звуки, когда можно говорить сердцем. Его горячий поцелуй словно разбудил меня ото сна в котором я всё больше утопала.

— Всё хорошо. — Не дождавшись вопроса, рассеянно буркнула я.

— Вот тут в арку, и третий подъезд. — Водитель «Печали» покорно выполнял все указания, сидевшего впереди Вовы, который выполнял функции навигатора.

— Нет, нет, нет! — Вдруг вскрикнул Коля, со всех сил прижав меня к себе — Во вторую арку.

— Не забыл, значит. — Ухмыляясь, обернулся брат, желая хоть как-то сгладить свой промах.

— Не так долго меня и не было. — Крепкая рука упала на плечо брата.

— Кстати, вас ждёт сюрприз… — Глаза Вовы блистали, словно два алмаза.

— Так, что я пропустил?

— Зайдёте, сами увидите! — по лицу парня пробежала заборная улыбка, глаза сверкали всё ярче.

— Интригант! — Старшему брату ничего не оставалось, как развести руками и покорно ждать.

Третий подъезд, третий этаж, тридцать третья квартира. От природы я не особо суеверна но от такого совпадения меня бросило в дрожь. Нет, думала я, зря я приехала, зря я согласилась как права была мама, но… сдаваться, сейчас? Когда только и осталось что переступить порог, уже слишком поздно…

Я уже тут, да и как объяснить мою робость кроме как не желанием познакомиться с будущими родственниками. Да и Коля мне не сможет никогда простить этого. Нет, я буду храброй! Железная дверь передо мной со скрипом распахнулась, на пороге появился высокий молодой мужчина, лет двадцати пяти, довольно крупного телосложения, но с лицом никак не подходящим его формам, его, казалось мне, прилепили отдельно, вырезав из голливудского журнала.

— Сюрприз! — Закричал он, неестественно оскалив белоснежные зубы.

— А! — Коля растерялся — Вовка мне не сказал, рад тебя видеть Петь! — парни обнялись по братски — это моя Марина, прошу любить и жаловать!

— Привет — лукаво буркнул парень и улыбнулся по лисьи.

— Привет — удалось мне выдавить ему в ответ, опуская глаза от прожигающего насквозь взгляда.

— Мам, пап, я дома! — скрипучая дверь распахнулась и мы с Колей вошли внутрь квартиры.

В коридоре появились родители, после недолгих объятий мать, взяв меня за руку, увела на кухню, а отец остался расспрашивать сына. В душе я ликовала, что мне наконец-то удастся скрыться от множества любопытных взглядов, словно свора собак со всех сторон, бросавшихся на меня. Мне было неловко и неуютно, ощущать себя в этой совершенно новой для меня роли — будущей жены. Неизвестность будущего пугает, но сейчас оно полностью ускользнуло из моих рук.

— Я так рада что ты вы приехали — не молодая женщина суетясь с обедом перекладывала салаты в красивые чашечки, посыпая их сверху зеленью и кунжутом не переставала расспрашивать меня обо всём и ни о чём одновременно. — А твои родители без проблем отпустили тебя?

— Мама да, но папа пока не знает. — Я никогда не умела врать, считая, что рано или поздно правда всё равно всплывает и от этого становится только хуже. Даже маленькие мелочи, которые приятнее утаить для своего же спокойствия в дальнейшем перерастают в Шекспировскую драму с необъятным размахом и печальным концом. Пусть это больно, пусть меня ненавидит весь мир но я говорю только то, что думаю, а иногда совсем не думаю, что я говорю.

— Он наверное у тебя строгий? — Она смутилась, но виду не подала, видимо моя откровенность не возмутила её.

— Нет, он просто генерал. — Я вздохнула, в голове всплывали отрывки из детства, на мгновенья, унёсшие меня далеко от сюда и даже немного успокоили.

— Генералы Украинской армии все такие — с материнской улыбкой на безмятежном лице стала успокаивать меня женщина. Кажется, ещё немного такого тепла, этих слов, этой улыбки, её заботы и я как и Коля назову её мамой. Но мой язык всегда был моим врагом, а разум слишком молод и наивен что бы во время его прижать.

— Он Русский — сорвалось с моих губ — мы с Ростовской области, там и с Колей познакомились, на границе.

Хрустальная салатница времён СССР выскользнула из обмякших рук, в дребезге разлетевшись по кухне. Материнская улыбка исчезла с лица пожилой женщины. Глаза поблекли, а морщины, ещё недавно разгладившиеся незримой рукой счастья и мерцающей улыбкой, словно шрамы рубцевали некогда прекрасное лицо. Всю жизнь она мечтала о дочери, но бог подарил ей только сыновей. Мы обе так долго ждали этой встречи, но я никак не могла предположить, что одна моя фраза в дребезге разнесёт все мечты о счастливой семье по мраморной плитке кухни Киевской квартиры.

— Я помогу — списав всё на неосторожность, я кинулась собирать осколки и салат с пола, но меня оборвал дрожащий холодом голос.

— Ступай, я сама… — В нем было столько печали, что мне стало не по себе, мурашки пробежали по моей спине, на лбу выступила холодная испарина.

Тогда, я многого не понимала, вернее не могла ещё понять. Ведь для каждой истины приходит своё время. Из нутрии меня сжигало чувство, что я чужая, и не просто чужая, мне не рады, от этой мысли меня охватило холодное оцепенение. Все казалось как в тумане, в котором я бреду, не разбирая дороги. Будто сплю и вот-вот проснусь в своей постели от спасительного голоса матери как просыпалась последнюю неделю. Уже не знаю сон это или страшная реальность. Я не раз слышала, что на Украине не жалуют русских, но что бы так встретили эту новость родители любимого, неужели он не говорил об этом, неужели не предупредил, ни мать, ни отца? Нет! Нам не дадут жить… в голове, словно колокола звенели слова бабули «Выбирать надо не мужа, а свекровь», но она так же и говорила, что «…коль давалось влюбиться в сына строптивой особы нужно стать ей другом, а не врагом… Ещё ни одна девушка не выиграла войну против Матери… Это трата времени и сил впустую…» Мои размышления прервали крики доносящиеся из зала. До конца убившие меня.

— Зачем ты припёр эту Москальку на наш дом?

— Петь, убавь гонарок, она моя девушка — почти шёпотом пытался успокоить брата Коля. Но его усилия были бесполезны.

— Вот так встреча, братик! — В грубом баритоне как колокольчики звенели нотки сарказма, жаля моё изрезанное хрусталём сердце. — Не ожидал, так не ожидал! Ты бы мне ещё нож в спину воткнул, как тебя угораздило то?

— Тише брат, ты чего разошёлся?

— Шо, боишься, Москалька услышит? — он не унимался, словно кобра смертельно жаля меня каждым своим словом. — Я офицер элитного батальона, я будущее нашей страны, я её «Свобода», я лицо будущего «Правого сектора»[1], а ты припёр в мой дом русскую шкуру! Ты осквернил наш дом и опозорил нашу семью! — Его взгляд упал на мою сумку, на ручке которой ещё с мая победоносно висела двухцветное знамя прошлого единства и общей победы. — Ах ты шкура москальская! — несколькими небольшими шагами он пересёк коридор и схватил мою сумку, я в ужасе забилась в угол, а он словно не заметив меня перекинул всю свою агрессию на безвинный лоскуток висевший на её ручке больше для украшения. Молодой мужчина орал так, будто маленькая георгиевская ленточка угрожала его жизни и карьере, он озлобленно топтал её вместе с моей сумкой, словно змею, пытавшуюся смертельным жалом пронзить его душу. Втаптывая в пыль память своих предков, бок о бок проливавших кровь на полях сражений. И не важно, кто где лёг костьми у Сталинграда или Бреста, во Львове или на Курской дуге. Раньше мы были один народ и одна страна и победа у нас тоже одна… Но это было раньше…

Забившись в угол коридора, я трепетала словно осенний лист, под порывами ледяного хладнокровного ветра, бесчувственно убивающего мне подобных. Сердце моё трепетало от ужаса рокового дня, в который меня навсегда покидало моё счастье. А у меня не осталось сил сражаться за него.

Я не привыкла оглядываться назад, жалеть о словах сказанных не тем людям, но разве Коля, мой Коля, может оказаться не тем… Что же я натворила, разве я смогу жить с мыслью, что из-за меня он потеряет семью, ведь даже его мать, всем своим огромным сердцем отвергла меня, даже не пожелав узнать. Я должна уйти, как можно дальше, как можно быстрее, уйти и не возвращаться. Отпустить его, ради его же блага. Забыть о своей любви ради его счастья. Не разбивать семьи и его сердца.

Тягостные мысли одна за другой пулями били прямо в сердце. Не раздумывая, я мышью проскользнула по коридору не замеченная ни кем. А он кричал, его крики смешались с криками брата, никто уже и не думал о том, что их могут услышать. Гнев, словно демон овладел Колей, он бушевал подпитываясь из вне, словно костёр, в который подливали керосин. Даже хлопнувшая дверь не смогла вывести его из этого состояния. Опьяненный обидой он боролся за своё счастье, даже не заметив, как оно ускользнуло из его рук.

21. ноября 2013 г.

[1] Организация запрещена в РФ.

Глава 2

Простить не сложно,

Сложно вернуть всё так как было…

Я бежала без оглядки, ни о чём не думая, казались, мысли покинули моё бренное тело. Мне было всё равно, что за этой скрипучей дверью навсегда закрывшуюся для меня, осталась не только моя любовь, но и сумка с деньгами и документами. Я неслась в неизвестность, не разбирая дороги. Но я была счастлива от мысли что мне удалось покинуть этот кошмар, но не смотря на это мимолётное счастье сердце моё обливалось кровавыми слезами.

Кварталы сменяли друг друга, но незнакомый город пугал меньше слов Петра. Сколько жестокости в этом красивым от природы человеком, сколько грязи скрывается под белоснежной улыбкой в прогнившем сердце, сколько мерзости под океаном голубых бездонных глаз. Как порой обманывает нас наше зрение, мы открываем прекрасному своё сердце, но оно словно цветы Бругмансии манит и медленно убивает нас, опьяняя своим ядовитым ароматом. Сколько незаслуженной ненависти может вылить один человек на другого, даже не попытавшись узнать его. Слёзы рекой хлынули из глаз. А ведь он даже не знает меня? От этих мыслей становилось ещё больнее, а ноги всё быстрее уносили меня в даль, будто могли спасти от обиды, ножом резавшей сердце. Мысли проносились в голове быстрее домов, бежать больше было некуда, да и не зачем, погони не было, а впереди был только тупик. Разъярённые мужчины даже не спохватились, не замечая ничего, продолжали выяснять отношения. На моём пути возникла стане, словно выросла из земли, настоящий тупик, словно знак, что в жизни настал тот самый момент и больше некуда бежать, нечего бояться, не зачем жить…

Нет! Я смогу пережить это, пройти все унижения с высоко поднятой головой, ведь этому с детства учил меня отец, я вернусь, и буду бороться за свою любовь. Если потребуется вцеплюсь зубами в горло этого хама, но вырву из его рук своё счастье. Я побежала обратно, однотипные постройки, словно близнецы, стояли по обе стороны дороги. Я не знала, откуда пришла и куда идти дальше. Как не стыдно было признать это — но я потерялась. Заблудилась по собственной глупости, ведомая чувством обиды, оскорблёнными амбициями эгоистичной натуры. Эгоист сидит в каждом, но мой иногда буйствует. Я заблудилась, в чужом городе, без сумки и телефона. Какая же я дура!

Несколько часов я бесцельно слонялась по пустынным улицам, словно потерявшийся домашний щенок. Солнце стояло в зените, последние тёплые поцелуи осеннего солнца ласкали опавшую листву. Улицы опустели, лишь изредка навстречу попадался одинокий прохожий, погружённый в проблемы повседневного бытия. Быть может такой же одинокий, как и я. Когда костёр страстей гаснет, а гнев превращается в пепел, остаётся лишь печаль. И она властвовала сейчас не только в моём сердце, но казалась, повелевала и мыслями и душой. Мне казалось, что всё это происходит не со мной, слишком страшно было признать положение, в которое я попала. Ведь выхода, их тупика поймавшего меня в свои сети я не видела.

Над однотипными домами, плотно стоящими друг к другу начал подниматься белый дымок, в воздухе запахло гарью. Словно мотылек я спешила к этой туманной дымке, ведь там должны быть люди, пожарные, полиция, может хоть кто-нибудь мне поможет. Улицы опустели, от этой пустоты меня било в дрожь. Возможно, сегодня большой городской праздник и все собрались на какой-нибудь площади. Я всё шла, и шла на безмолвную дымку, пытаясь найти хоть кого то. Маленькие магазинчики, ателье и парикмахерские то и дело мелькавшие то по одной, то по другой стороне улицы все были закрыты. Киев походил на Припять, после катастрофы на Чернобыльской станции. Одинокие дома и машины, заполненные почти до краёв урны, пустынные лавочки в тени таких де пустынных скверов, и ни души, словно город вымер на мгновенье или время тут вовсе остановилось. Сегодня я уже не раз спрашивала себя, не сплю ли я, но эти минуты казались мне кошмаром наяву. Казалось что вот — вот от куда-нибудь появится клешня Фреди с железными ножами и я усну в своём же сне, только теперь навсегда. Нет, это не может быть сном! Я отчетливо вижу манящие цветом вывески, красоту оформленных витрин, желтизну опавшей листвы шуршащей под моими ногами. Это не может быть сном! Человек не может видеть во сне столь красочные и правдоподобные образы, если только он не шизофреник. Ведь только они могут видеть цветные сны. Я уже согласна на любой порок психики, лишь бы побыстрее проснуться. Путь даже в поезде по дороге сюда, но я не просыпаюсь, а значит и не сплю, и всё что происходит не игра моего сознания, а жестокая шутка судьбы.

На миг я остановилась, от ходьбы, казавшейся бесконечной, ноги устали и я уже еле волокла ими. Мне хотелось сесть, на глаза попалась одинокая лавочка, ну а почему бы и нет, идти некуда и торопиться тоже. Под лучами осеннего солнца у меня появилось ещё одно желание — «Не думать», просто ни о чем. Иногда человек должен освобождать свою голову от всех проблем и они как по взмаху волшебной палочки уже кажутся на такими глобальными. Солнце, как же ты во время. Я смотрела на этот огненный шар венчавший грустное осеннее небо щурясь, пытаясь уловить хоть чуточку его тепла что бы хоть как-то согреться, от леденящего холодного ветра не было спасения, он не тревожил меня пока я шла, но сейчас, предательски завывал под кожанкой проникая отовсюду, морозил руки, шею и спину. Как же холодно, тёплый мохеровый свитер остался в сумке, телефон и деньги тоже, а что осталось у меня, разбитое сердце и единственное желание жить дальше.

Звуки толпы музыкой заиграли в моих ушах. А вот и люди! Это не Припять и не страшный сон, я спасена! Голоса и ропот толпы эхом разносились по безлюдным кварталам. Я рванула на эти звуки, казавшиеся мне спасением и уже спустя четверть часа, наткнулась на плотную толпу, подгоняемую человеком с рупором. Обессилив от бега и быстрой ходьбы, я рухнула на ступеньки, первый искусственный выступ, попавшейся мне на глаза. Я так рвалась к ним так жаждала увидеть людей что даже не подумала о том, что же я буду делать дальше, к кому подойду, кого буду искать, и что должна сказать.

Сейчас вокруг меня толпа, но я чувствую себя так же одиноко, как и на той лавочке в безлюдном квартале, лишь солнце с прежней нежностью улыбается мне, согревая своими лучами. Вокруг все поют и веселятся и лишь мне хочется реветь, но никто не замечает этого, будто меня и вовсе нет. Или может я давно умерла, моё тело осталось на той лавочке, а душа не поняв в чём дело, понеслась искать помощи. Я с силой ущипнула себя за руку, на кисти остался след, боль иглами пронзили кожу. Нет, я пока ещё жива, но это только пока. Подняв голову, словно брошенный щенок я стала озираться по сторонам, всматриваясь в лица, одежды и окна. Я пыталась найти хоть какую-нибудь зацепку, что бы понять, что же делать дальше.

Мои блуждающие глаза привлекла ужасная картина, развязавшаяся на другой стороне улицы. Трое крепких коренастых мужчин ногами пинали что-то, я пригляделась. Не поверяя в увиденное я с силой зажмурила глаза и снова открыла их, но мужчины не исчезли, а женщина уже перестала извиваться от ударов их ног. С ужасом наблюдая за происходящим, я силилась встать, что бы прийти ей на помощь. Но силы мои иссякли, и я могла только сострадать.

— Шо смотришь? Москальку бъют, хош — присоединяйся! — с улыбкой буркнул парень на ломанном русском и протянул мне руку. Я не знала, приять этот жест доброты, никак не сочетающийся со словами на первый взгляд добродушного паренька или отвергнуть, ведь, по сути, я такая же «Москалька», как и та несчастная, на другой стороне улицы. Я лишь махнула рукой, не силясь сказать ни слова. Убрав руку, парень всматриваясь в мои черты с некой брезгливостью спросил — Немая чо ли? — Выдохнув, я лишь кивнула ему в ответ, он поспешил дальше, а я совсем поникла.

Похоже, в этой стране лучше быть немой, чем до смерти избитой за родную речь. Как бы я сейчас хотела оказаться в другом месте путь безлюдном, зато спокойном. Самое страшное, что я даже не понимаю что происходит вокруг меня. Люди, дома, голоса, сливающиеся в потоки хауса со всех сторон, образуя лишь гул давящий на уши и щекочущий нервы.

Тем временем борьба на противоположной стороне улицы не прекращалась. Крепкий мужчина с силой вырывал что-то из окровавленных рук своей хрупкой, но стойкой жертвы и наконец, добившись своего, оставил её в пыли ожесточённой драки. Но пыл его не угас, казалось, весь гнев перекинулся на какую-то вещицу, так рьяно оберегаемую женщиной. С неистовым остервенением, словно по сигналу вожака все трое начали топтать что-то упавшее им под ноги, я никак не могла разобрать что это было. Минута сменяла другую, а их гнев не утихал, казалось ни одно единое существо, ни одна вещь не выстоит под этим жесточайшим натиском чёрных берц. Порядком устав один из мужчин из пыли поднял бесформенный кусочек материи, истёртый, грязный, но «живой»… Демонстративно чиркая зажигалкой у края оранжево чёрной потрёпанной ленты, он что-то бормотал несчастной. Огонь вспыхнул в последний раз и георгиевская лента, словно факел полыхнула в его руках. Нельзя описать улыбки, воцарившиеся на этих лицах, будто сейчас, на какой-то улочке, у какого-то дома они переписали историю, кровью великой победы задолго написанную до них.

Небо заплакало. Мелкие капли прибивали пыль поднятую блуждающей толпой к земле. Стальные тучи молчаливо наблюдали, капли подлетая к земле рассыпались беленькими бусинками не больше бисера, лужицы с краёв покрывались тонкой прозрачной плёнкой. И лишь ветер ласкал последнюю листву срывал её с деревьев и кружа в вальсе бережно отпускал на землю на растерзание толпы.

Люди блуждали по узким улочкам подгоняемые горном рупора, сотрясая воздух монотонными выкриками зазубренных речёвок. Что конкретно происходит здесь и сейчас не понимал никто. Казалась толпой повелевала чья-то незримая рука, люди, подавшись царившей обстановки выпускали своего зверя наружу. Это были уже не люди, а звериная толпа, для которой нет ни марали, ни законов.

Я указываю тебе путь к мудрости,

веду тебя по стязям прямым.

Когда пойдёшь, не будет стеснён ход твой,

и когда побежишь не споткнёшься…[1]

В душе у Коли бушевал огонь. Его раздирали две половины собственного существа. Любовь и семья когда-то казавшиеся ему единым целым разбились вдребезги словно хрустальная ваза на две разные половинки, в которых он сам был лишь щепкой между ними. Он молча стоял у окна всматриваясь в пустынную улицу корив себя за то, чего не сделал, за то, что не окрикнул, не бросился за ней. Оставил одну в незнакомом городе, в чужой стране. Но и уйти он не мог. Любовь к брату, отцу и матери, обрывки счастливых детских воспоминаний. Разве есть что-то дороже семьи, родины, родителей. Они связаны кровью поколений, они никогда не придадут и не бросят. А способна ли она на это. Или как та — другая, забудет про него только лишь его нога переступит порог её дома, а поезд увезёт вдаль на границу защищать её покой. А не уйдёт ли она, как та — другая к его другу беспощадно сжигая за собой мосты, как паучища плетя интриги сжигая дотла когда-то крепкую мужскую дружбу. А мать будет ждать. И не важно: год, два, десятилетие, а может и целую жизнь. Но она будет ждать и будет верна своей любви и лишь её любовь истинная она не проходит и не увядает, словно бутон розы, она живёт в сердце, под котором и созрела эта жизнь. Тяжелый кулак разжался, сумка почти бесшумно легла на деревянный выступ у приоткрытого окна, словно надеясь хотя бы мельком увидеть свою хозяйку.

— Мам — окликнул пожилую мать безмолвно сидящую на кухне бархатный баритон. Коля тихо подошёл к столу за которым она сидела и нежно, на сколько ему позволяло его грузное тело обнял её. — Прости меня, может он и прав и я не должен был приводить её сюда.

— Сядь сынок — В светло голубых глазах, подобных небесному своду в часы безмолвия природы, играла настоящая буря не смотря на внешнее спокойствие и робость в них горел огонь. Коля не шевельнулся он стоял всё так же обняв её двумя руками, словно ребёнок, навалившись на родное плечо. — Ты поступил не правильно сынок. Ты не знаешь теперь ни где она ни как её найти, ты слушал брата но не слушал своего сердца, не знаю, мой мальчик ты так много писал, так много говорил мне о ней, неужели это были просто слова. — На мгновение она умолкла, а морщинистая рука потянулась к его рукам, сомкнутым в объятиях на её шее. — Видно я не так воспитала тебя, ты уже не ребенок и не играешь в игрушки, что бы закинуть своё сердце пылиться под кровать за ненадобностью. А люди не марионетки, с ними так нельзя поступать. Не важно кто мы по крови и какие у нас взгляды, мы должны быть гуманны к ближнему, иначе, чем мы тогда лучше животных?

— Ты права, мама… Спасибо, я обязательно найду её. — Теплые губы скользнули по морщинистому лицу а руки опустились на плечи. Он хотел постоять так еще немного, слишком сильно он скучал по ней, там в дали от родного дома, но она ему не позволила.

— Поторопись, сынок на улицах сейчас не безопасно тем более русской девушке. Кто знает в чьи руки она может попасть.

Эти слова ударили его словно молния в буре грозовых раскатов. В голове стали прокручиваться картины грядущей встречи. Где он найдёт её и с чего начать. Может она сидит на лавочке во дворе и преданно ждёт когда он спустится за ней, либо уже в руках у бандитов и лишь молится о спасении, или ей уже не помочь и она где-то там бездыханно красива, но уже без души.

Ужасные мысли сменяли друг друга заставляя перескакивать ступеньки уже по три, приоткрытая дверь за его спиной распахнулась, в след по лестнице сотрясая воздух его догоняли проклятия брата, пока дверь подъезда не оставила их позади.

— Ты идиот! — Кричал он так громко, что казалась весь дом гудит вместе с ним, стучать в каждую дверь, рикошетом катясь по ступенькам, догоняя беглеца желая ранить как можно глубже и больнее. — Если ты сейчас уйдешь, то можешь уже не возвращаться… никогда… ты меня понял… — Гнев и ярость душили, мешая говорить и все больше впрыскивать яд в кровоточащую рану брата.

Но Коля не слушал, он уже не шёл, а летел, орлиным взором осматривая каждый закуток, где только могла бы укрыться она от чужих взоров и погрузившись в своё горе и размышления мирно ждать его. Но она испарилась словно дымка. Казалось это был дивный сон, который поманив, исчез без следа. Но он знал, что это не сон и не сдавался, он не мог сдаться, он был за неё в ответе.

На улице становилось всё холоднее, ноябрь давал о себе знать. Солнце, кинув прощальный поцелуй скрылось за городским горизонтом и уже не выглядывало из за крыш домов, то появляясь то исчезая. Наступали сумерки стремительно и беспощадно. В свои права вступала великая ночь, но великая не только своим холодом и хаосом, а ледяным ветром перемен и кровопролитий.

Именно в эту ночь молодой журналист Мустафа Найем, ведомый финансовой выгодой и как тогда казалось благими намерениями пустил клич по сетям всемирной паутины вытащив первый камень из фундамента собственной страны созвал друзей, близких и подписчиков на первый майдан. И хотя собравшихся поначалу было не так много, а всё происходящее казалось лишь ребячеством. Заинтересованным удалось сделать из этой ночи настоящее политическое светопреставление, тем более раз народ сам тёк к ним в руки, а толпе, как известно уже не свойственно думать и ей легче управлять.

[1] Книга притчей Соломоновых г. 4. песнь 2, стропа 11,12.

[2] Мустафа Найем — украинский политик и журналист. Народный депутат Украины VIII созыва, член Политического совета партии Дем Альянс. В 2006—2014 годах — корреспондент и автор журналистских расследований интернет-издания «Украинская Правда», в 2013 — один из инициаторов создания интернет-телеканала «Громадське телебачення». В ноябре 2013 года одним из первых призвал украинцев выйти на Майдан Незалежности, что дало старт Евромайдану. С 2007 по 2011 год был редактором-спецкорреспондентом программ «Свобода Савика Шустера» и «Шустер live», а также ведущим и автором программ «Чёрное и белое» и «After live». С 2011 по 2013 год вёл ежедневную программу «Сегодня. О главном» на канале «TBi». Задолго до Евромайдана готовил информационную почву для политических противостояний. После успешной операции вошёл в блог Петра Порошенко вместе с Сергеем Лущенко и Светланой Залипущ — коллегами по перу.

Глава 3

Мы лишь пешки в игре жизни, но и те кто ходит нами не свободны…

Когда ругаются люди, поливая друг друга грязью, разбивая в кровь лица, нанося физические и душевные увечья это личная трагедия, но когда за мясистый кусок бюджета дерутся политические львы, с виду больше похожие на бильярдные шарики на столе более весомых игроков, тогда хороши все средства. Формирование общественного мнения новое оружие XXI века и это оружие — простые люди и те, за кем они пойдут. Оранжевые революции и Майданы всего лишь фигуры на чёрно-белом фоне большой информационной войны.

Марина не была, ни оружием в руках бильярдных шаров, ни ворсинкой бархата на бильярдном столе, она была чем — то отчуждённым, серой тенью, бликом на кирпичной стене от уходящего солнца, уходящего на веки, так как уже завтра это будет совсем другой мир. Пять миллиардов Виктории Нулланд были потрачены не зря, новая прослойка, воспитанная по новым принципам восстала и заверещала на своём языке но чужие мысли. А тем временем ужасы первых сумерек начинали разгораться словно смертоносные искры будущего пожара.

Фашисты, решив что с их жертвы довольно побрели вдоль по улице сливаясь с толпой. И только тогда Марина решилась встать со своего места, словно шок, окутавший её тело железными цепями страха бесшумно свалился на землю освободив и тело и душу. Озираясь, словно мышь в кошачьем питомнике, мелкими перебежками она перебралась на противоположную сторону улицы к бесчувственно лежащему окровавленному телу. Подкравшись по ближе в женщине в ту же минуту она узнала незнакомку из поезд. Оглядевшись по сторонам Марина тут же увидела две пары испуганных мокрых от слёз и круглых от увиденного кошмара глаз. Два маленьких еле живых от ужаса комочка трёх и пяти лет в сторонке жались друг к другу не решаясь подойти к телу окровавленной матери. Младший стоял в полу развороте не решаясь оторвать головы от груди старшего, тот что побольше размазав застывшую кровь по лицу мужественно сжимал его поникшие узкие плечики крошечными мужскими ручками смешавшими на себе дорожную пыль, слёзы и кровь. Мальчик трех лет стоял боком в неестественной позе, руки старшего брата и умолкающие крики позволили ему немного обмякнуть и расслабиться, он отпрянул от брата, развернув голову к матери. Маленькие пальчики неуклюже зажимали рассечённую бровь. Видимо в этой неравной схватке досталось и им. Но эти глаза не были мокры от слёз как у брата, в них был лишь страх и неописуемая ненависть, на которую только может быть способен ребёнок, которой он провожал растворяющуюся в дали толпу в которую никем не замеченные влились нелюди сделавшие такое с его матерью. Они до последнего пытались защитить её, но то и дело верзила с шарфом на лице отшвыривал их словно щенков.

В этих маленьких глазках больше не было беспечности, они повзрослели. Нет, они не стали не больше, не казались выше ростом, но белая прядь на чёлке старшего говорила сама за себя. В них было больше мужского, непоколебимого мужества и несломленного детского упорства, не смотря ни на возраст ни на обстоятельства в которых они оказались. Не решаясь приблизится к окровавленному телу я кинулась к ним горячо прижимая малышей к себе. Теперь они перестали казаться мне такими большими, а из физическая хрупкость в противовес глубины глаз и проявленного героизма в самоотверженной неравной битве ни могла не вызвать поток немых слёз. В их объятьях я была слабее и казалось не я, а они утешают меня.

— Тётя, — словно молитва призвал меня очнуться тоненький голосок, — наша мама умерла?

— Нет мой хороший — я не знала что ответить, силуэт на багровом асфальте не подавал признаков жизни. Но как сказать это им, мысли путались в голове. — Она просто спит, мы сейчас ей поможем.

— А вы нас не обманываете? — Вдруг заговорил мальчик, крепко зажимавший тоненькой ручкой рассечённую бровь.

— Нет, конечно. — Его вопрос смутил меня, окропив растерянностью этот казавшийся не имеющий выхода хаос.

— Тётя, — голова старшего вырываясь из моих рук, поднялась вверх и наши глаза встретились — а за что дяди побили нашу маму?

— Я не знаю, — я растерялась в первый раз в жизни не зная что ответить на вопрос такого маленького человечка, я действительно не знала ответа, подсознательно понимая лишь одно, но единственное что осознавала я в от момент само собой вырвалось наружу… — здесь на нельзя оставаться. — Ухватив малышей в охапку, словно одержимая я бросилась к первому мало освещённому переулку. — Стойте здесь, я сейчас приведу вашу маму. Всё будет хорошо, я не брошу вас тут.

Было страшно, неповторимо страшно… этот страх не сравнить ни с прыжком с самолета, когда перед тобой открыта дверь, до земли несколько тысяч метров и ты шагаешь в облака, зная что за плечами у тебя спасительный парус, который раскроется как только ты дёрнешь за кольцо. Но здесь нет волшебного кольца, нет и паруса за плечами, бодрящей поддержки инструктора, а только две пары глаз смотрящие в спину и ответственность за тех, кого почти не знаешь. На первый взгляд женщина не подавала признаков жизни, неестественная поза в которой она застыла на чёрно — багровом ноябрьском асфальте приводила в ужас. Из многочисленных ран ещё слабо сочилась кровь. Но кровь не сочится у мёртвых, сердце не гоняет её по артериям, венам и капиллярам, это означает лишь, что в этом обездвиженном истерзанным физическими муками телом ещё теплится слабая жизнь. Бесчувствие с которым мимо проходили люди убивало, ни один из искоса глазевших зевак и не подумал приблизится к несчастной, одно стояли поодаль, другие молчаливо проходили мимо. Прохожие шарахались, переходя на другую сторону дороги словно увидев чумную, заражённую чёрной оспой бушевавшей в восемнадцатом столетии, никто не хотел даже приближаться к ней. Кто-то проходил молча, в беспомощной скорби опуская глаза, другие шипели себе под нос непонятные слова и проклятья. То и дело со всех сторон доносились обидные слова.

— Кацапка… Москалька… Рюцька…

Помощи ждать было не откуда. Я помню лишь как подцепила её под мышку, и от куда только у меня взялись на это силы, и словно безумная понеслась к тёмному проулку, который сможет скрыть нас от чужих коварных глас, где нас уже ждали, где в нас верили возлагая отнюдь не детские надежды. Я бежала, от ужаса закрыв глаза, заставляя себя забыть эти взгляды, желая заткнуть уши, но зловещий шёпот за спиной лишь усиливался заставляя бежать ещё быстрее, а картины минувшего кошмара непроизвольно всплывали в памяти и от них было уже не убежать, не сейчас и не сегодня. На середине пути она очнулась, словно ото сна, истомно простонав, о как же тогда хотела очнуться я, сбросив оковы ужасного кошмара, потянувшись в тёплой ароматной постели закутаться в мягкий плед, наслаждаясь утренней ленью, которая так необходима для окончательного пробуждения. Но происходящее не было сном, и просто проснуться уже не получится. Во всём что происходит с человеком виноват лишь он сам, а жизнь это лишь череда событий позволяющих сделать выбор или лишающих этой возможности, а я его уже сделала, вернее ни могла не сделать, у меня его просто не было. Она помогала, вяло перебирая ногами, и они помогали мне, в тени разбитого фонаря искрились от слёз радости и надежды две пары детских глаз. Мы достигли цели, сумрак скрыл нас под своим одеялом как рас во время.

Мимо нас проходила очередная волна, подпитываемая ручейками с проулков и соседних улиц. Из потока, бушующего беспорядочными криками, возгласами, песнями, тараном сметающего всех и всё на своём пути бесшумно вырвался старик, к общему ужасу направился под тень разбитого фонаря укрывшую нас.

— Русская? — Спросил он без акцента, приблизившись. Я лишь кивнула в ответ, перегородив дорогу к несчастной и её детям. — Я помогу вам. — Обойдя меня, он протянул к женщине трясущиеся от старости руки силясь поднять её.

— Тут дети — робко шепнула я ему на ухо, махнув рукой в сторону одиноко стоящего потухшего фонаря, под сумрак которого сама укрыла их, едва заметив силуэт направляющийся в нашу сторону.

Я боялась, что нас кто-то может услышать или увидеть, но толпе рекой растекающейся по улице не было до нас дела. Она лишь монотонно зондировала доносящиеся со всех сторон возгласы: «Слава Украине!», «Украина це Европа!», «Вставай Украина, шоб защитить свою волю, свои права, своих детей!», «Нас так просто не здолати!», «Не бывати на Украине Маскольской власти!». Маргенальное течение стало мейнстримом, неонацизм спящий со времён второй мировой войны забушевал с новой силой, вырвавшись на улицы. Но тогда на первых «Мирных» демонстрациях ещё не было понятно, что это и есть начало конца, свободы, праву, миру.

— Отнесём её туда — старик махнул рукой под тень фонаря, которая скрывала детей — а как сможет идти, проводим домой. За ленту избили?

— Какую ленту? — Его вопрос окончательно сбил меня с толку. — Не знаю, всё слишком быстро произошло.

— Она там осталась — старик махнул головой в сторону покинутого нами поля боя, если его можно было так назвать, я выглянула из-за спасительного угла, не замеченная мной горстка пепла оставленная на растерзание толпы, сразу бросилась в глаза. Но толпа не растоптала её, не унесла за собой на своих ногах, потоком сметая всё на своём пути, она не тронула её, словно эту едва заметную горстку, из которой героически выглядывал бессмертный символ победы, защищала какая — то незримая сила. В глазах потемнело, ноги подкосились, только тогда я всё поняла. Забыв про страх я скрылась тьме, в которой было гораздо безопаснее чем в свете предательских фонарей.

— За что они так… — я всё понимала, но не могла признаться самой себе. С самого детства каждый год мама прикрепляла мне на грудь такую же ленту, а я словно орден за хорошее поведение с гордостью носила её весь май, осознавая, что эту честь нужно ещё заслужить. Смотря на эту горстку пепла, там за углом, я вспоминала как в детстве весь год усердно училась, старалась угодить, слушалась во всём без пререканий воюя сама с собой, шальным и далеко не идеальным ребёнком. Лишь для того чтобы на параде, в очередном городе в который занесёт нас судьба и отцовский военный долг блеснуть лентой и с неудержимым детским любопытством поглазеть на тех, кто прошел военные тяготы и выжил. Подслушать их разговоры и воспоминания, подарить цветы и просто постоять рядом прикоснувшись к великому совершённому из увядающими словно цветы поздней осенью морщинистыми руками. Но произнести это я не решилась, наши взгляды встретились и только тогда я поняла, в душе он согласен со мной. В таких вещах слова не нужны. Не важно о чём ты думаешь, каких принципов придерживаешься, всё это лишь слова вылетевшие в пространство, в таких ситуациях важны лишь твои дела, действия, поступки, а если они не соответствуют твоим мыслям, тогда грош им цена.

— Это нацуги, Бандеровские приспешники, таких сейчас развелось как собак, да вот пострелять некому. Сами не знают что творят — со злостью буркнул старик, достав из кармана потёртого пиджака идеально белый носовой платок, стал с отцовской нежностью обтирать лицо женщине.

— У вас тут давно беспорядки? — Я не верила своим ушам, мой дед погиб в боях за Киев, бедный мой дедушка, неужели он и его боевые друзья с которыми он сражался плечом к плечу освобождая дом за домом, улицу за улицей, каждый день отправляя похоронки близким, бились за каждый сантиметр этих улиц проливая кровь, и для чего… Для того что бы по этим самым улицам вновь маршировали нацисты, только уже Украинские? Как и в сороковых творя грязные бесчинства, поражающие своей жестокостью. — Неужели нашлись люди, которые забыв все ужасы: тысячи жертв, выжженные дотла деревни, виселицы вдоль дорог, страх поколений перед именем Бандеры олицетворяющим террор и смерть, о чём они думают?

— Такие, дочка, думать не умеют. — Старик печально ухмыльнулся. — Да и не по своей воле думают, и не своими ногами идут, не свои мысли в рупор орут.

— Господи, дедушка, что вы такое говорите? — Я не могла скрыть удивления и даже стала говорить громче, его слова тронули за сердце, сорвав пелену с глаз. И только тогда я смогла другими глазами посмотреть на это стадо, то и дело подгоняемое речёвками из рупора, ведомое невидимой рукой.

Россия 1993 — Украина 2013, все пазлы сложились в голове. Сценарий событий почти не изменился, поменялись лишь лозунги, причинно следственные связи, события, и всё происходящее не хаос и не ночной кошмар, а начало чего-то более большого и зловещего, хорошо спланированного и не раз отработанного в волне оранжевых и бархатных революций. А кто в новой Украинской пьесе мы? Частичка в пространстве живущая в потоке времени, постоянно стремящаяся от порядка к хаосу. Риторический вопрос. Всё ли стремится к хаосу?

— Я стар — продолжал старик — и лгать не умею, что вижу и слышу, то и говорю. Они? — Он махнул в сторону мальцов, жавшихся друг к другу в углу кирпичного холодного дома.

— Да… — я опустила глаза, мне стало стыдно за то, что при первой встречи с этими малышами в поезде, не была рада им так, как сегодня. Там я была эгоисткой, я думала о другом, о своём Коле, его родне и предстоящей встречи.

В душе они немного напрягали меня, суетясь напротив, шурша и капризничая не желая спать, не давая собраться с мыслями. Да и их мать говорила со мной непонятными тогда для меня загадками. А я была так далека от них, они казались мне чужими на столько, что эта бездна была тогда непреодолимой для меня. Но это было тогда. По настоящему чужим человек может стать только тогда, когда с ним связывает душа, любовь, истинное чувство осквернённое предательством. Нет, теперь они не чужие мне, теперь они намного дороже его, того кто предал не удержал от глупости, оставил. Когда нет ни плеча, ни поддержки начинаешь ценить то, что раньше казалось совсем не важным. А может он ищет меня, вглядываясь в толпы, бродит по переполненным зевак и демонстрантами улицам? Может в его сердце остался хоть огонёк любви ко мне? Или он уже дотлел, оставив лишь пепел разносимый ветром, как и та лента на улице. Ведь вся его семья отвергла меня, как и те люди, проходящие мимо беды этой женщины, теперь мы с ней как родня, брошенные и чужие нам нет места среди них в этой обезумевшей стране.