Оглавление

От автора

Ты спросишь меня — о чем эта книга?

И я скажу тебе — она о силе Жизни.

Кодекс оптимального поведения гласит: «Когда ты борешься против чего-то — ты неизбежно становишься тем, против чего ты борешься».

Борьба, любая борьба разрушает. И внутренний мир, то есть самого тебя, и мир внешний.

Борьба и созидание несовместимы. Борьба и жизнь несовместимы. Выбирай — либо жизнь, либо борьба.

Ради чего мы просыпаемся каждый день? Встаем с кровати, идем на работу, творим, общаемся с людьми, ставим цели, болеем, бежим, дышим, любим?

Ради жизни.

Слышал ли ты что-то о смене парадигм в нашем мире? Или, если хочешь, о смене эпох.

Я глубоко убеждена, что мы живем в счастливое время этой великой перемены.

Старая парадигма борьбы и выживания постепенно отмирает, сквозь боль мировых войн и революций идет другая эра — эра Жизни.

И мы с тобой, те, кто живет здесь и сейчас, и особенно те, кто только рождается и только начинает свой путь на этой планете, — мы дети новой эпохи.

Мы родились не чтобы выживать, а чтобы творить, любить и быть счастливыми.

Это великое благо Творца — дать нам наши жизни именно сейчас.

Так давай прекратим бесконечную борьбу против самих себя и выберем новую эпоху. Для каждого человека и всего человечества.

Эпоху Жизни.

Не борись с Миром, прими его. И Мир ответит тебе взаимностью. Помни об этом, когда хочешь начать жаловаться на мир, на людей, на обстоятельства. Когда говоришь себе: «Я не могу». «Я не способен». «Мне нужно выживать».

Вселенная отвечает тебе всегда.

Вселенная всегда говорит: «Да».

Слушай свое сердце. Всегда выбирай Жизнь. Следуй за белой совой.

Паула Стоун

СЛЕДУЙ ЗА БЕЛОЙ СОВОЙ

(история-притча)

I

За барной стойкой в дешевеньком баре одного из многочисленных гестхаузов на окраине Дели сидели двое.

— От кого бежишь? — спросила она, насмешливо оглядывая своего соседа.

— С чего ты взяла, что я от кого-то бегу? — отозвался он, глядя сквозь мутное стекло стакана на собеседницу.

— А что еще может делать красивый, явно не бедный, судя по дорогущим ботинкам, парень-европеец в потертой майке с дурацкой выцветшей надписью в самом задрипанном клоповнике города четвертые сутки подряд?

— Альбер, — пропуская мимо ушей ее ехидный выпад, представился он, рассматривая лицо собеседницы — смуглое, насыщенного медного цвета, с раскосыми и умными черными глазами.

— Нэша, — ответила девушка и тут же задала следующий вопрос: — Ты француз?

— Чех. А ты чероки?

Нэша с интересом поглядела на парня.

— Так от кого бежишь, чех, разбирающийся в индейских именах?

Альбер откинул со лба упавшие пряди темных волос и с некоторым раздражением ответил:

— Не от кого, а за кем. Я еду к одному человеку в Ладакх.

— Надо же, и я еду в Ладакх. Ты к кому?

Альбер несколько помедлил, прежде чем ответить.

— Ищу человека по имени Дава. Говорят, он может ответить на любой вопрос.

— Ох ты. А я еду за подержанной тачкой.

Альбер усмехнулся.

— Ты едешь за 1000 километров от Дели, чтобы купить в Ладакхе тачку?

Нэша закатила глаза.

— Это была шутка. Я хочу посетить храм богини Тары в Ладакхе. — Она молитвенно сложила ладони, поднеся их ко лбу. — Когда выдвигаемся?

— Извини, я не путешествую с женщинами.

— Почему? Слишком хорош?

— Видишь ли, путешествия с женщинами часто выливаются в романы и отвлекают от конечной цели маршрута. А еще больше отвлекают расставания, которые в данном случае неизбежны.

Нэша махнула рукой.

— Расслабься, ты не в моем вкусе. Очень уж красив, мне нравятся мужики по-брутальнее.

— Я рад за тебя, но я еду один, — с легкой иронией в голосе ответил Альбер, глядя Нэше в глаза.

— Окей. Тогда счастливого пути, Альбер! — Она соскочила с барного стула на пол, и ее черные длинные волосы волной осыпались на плечи, скользнув прямо по лицу Альбера.

Он ничего не ответил, занятый какой-то своей мыслью.

— Если проездом будешь в Наггаре, загляни в ресторанчик сразу на въезде в город — может, еще поболтаем, — крикнула девушка от дверей.

— Наггар? Любишь Рериха? — крикнул ей вдогонку Альбер.

Нэша наморщила лоб.

— Ре-рих? — по слогам повторила она. — Это название какой-то рыбы? Типа жереха?

— Жереха? — рассмеялся Альбер. — Ты что, говоришь по-русски? Жерех — это русское слово.

— Когда-то у меня был русский парень, он был заядлый рыбак. И постоянно рассказывал байки об этих рерихах.

— Жерехах!

— Какая разница, жерех, рерих… — скривилась Нэша.

Альбер поймал себя на мысли, что не может разобрать — придуривается ли она или просто настолько непосредственна.

— Как можно бывать в Наггаре и не знать Рериха? Там же на каждом углу указатели с его именем. Там музей и дом, где он жил со своей семьей.

Нэша непонимающе молчала. Альбер поучительно покачал головой:

— Николай Рерих — это русский философ, художник и ученый, который в 1920-х годах объездил всю Индию и Тибет. Он даже изобрел собственное учение — Агни Йога.

— Опять купился! — прыснула Нэша. — Конечно же, я знаю, кто такой Рерих, у меня подруга работает в этом музее.

— Потрясающе! — сыронизировал Альбер. — Ты, кажется, собиралась уходить?

— Ага, — бросила индианка и выпорхнула из бара.

Альбер еще несколько минут сидел, о чем-то раздумывая, потом встал из-за барной стойки и поднялся по лестнице, ведущей на второй этаж гестхауса с комнатами.

В его номере стоял душный полумрак, подернутый летящей внутрь сквозь открытое окно дымкой. Пахло отсыревшими досками и сандаловым благовонием, разжигаемым в комнатах каждый вечер хозяйкой.

Альбер, не включая свет, принял душ и лег на постель. В темноте ему чудились черные волосы Нэши и синие горы с картин Рериха.

Вскоре он провалился в сон и до самого утра спал, не просыпаясь и без сновидений.

Утром молодой человек собрал свой небольшой рюкзак, наскоро позавтракал и, заплатив хозяйке за постой и аренду старого, раздолбанного джипа, в котором к тому же не работал кондиционер, вышел на улицу.

В открытом кузове сидела Нэша.

— Че так долго спишь, красавчик? 7 утра! Я уж думала идти будить тебя. На Тибете так поздно не встают.

— Только одно условие, — вдохнул Альбер, залезая в джип и заводя его. — Поменьше говори в дороге, окей?

— Есть, сэр! — Нэша легко прыгнула на пассажирское сиденье и повернула к Альберу довольное лицо. — Я тебе не рассказывала, как добиралась однажды на попутках до Вриндавана? Так вот…

II

Фиолетовое свечение приближается, странным пламенем скачет по пледу, по сводам палатки, но стоит протянуть к нему руку, оно рассыпается на тысячи мельчайших частиц, пылью падает на землю.

От земли идет холод, веет вымерзшей сыростью, по босым ногам струится вверх стылый ледниковый мороз.

Я включаю небольшую переносную радиостанцию, но на нужных частотах только шум, в котором я пытаюсь разобрать хоть что-то. Постепенно шум усиливается, огромным чернильным пятном вытекает сквозь динамик наружу, и я слышу сумасшедший гул несущейся на палатку лавины.

Белизна обрушивается на меня, забивает нос, рот, уши, протискивается по трахее в бронхи, наполняет легкие, разрывая изнутри грудь. Я слышу, как рвутся мышцы и связки, из лопнувших артерий теплая кровь растекается внутри тела.

Дальше ничего нет. Только стерильная белая тишина. Мертвая пустая тишина.

Альбер вздрогнул и открыл глаза. Он не видел снов, а когда видел — сон всегда был один и тот же. Вот уже полгода.

Провел рукой по холодному лбу, стирая капли выступившего пота.

Нэша спала здесь же, в кузове джипа, отгородившись от Альбера своей большой дорожной сумкой.

Альбер осторожно спустился на землю и прошел несколько шагов от машины.

Они ехали уже четвертые сутки, сменяя друг друга за рулем и два раза останавливаясь в придорожных мотелях. За эту ночь они планировали наконец добраться до Наггара, от которого до Ладакха уже рукой подать. По меркам индийских дорог, конечно.

Однако планы путешественников были нарушены недавним горным обвалом прямо на серпантине, по которому они должны были ехать. Они узнали об этом у проезжавших навстречу непальцев уже в сумерках. И те настоятельно советовали остановиться на привал и переждать ночь, так как в темноте дорога была очень опасна.

Так и сделали.

Альбер мысленно прокрутил в голове прошедший день, прикидывая планы на день следующий. Развернул большую дорожную карту. Никаких гугл-карт в дороге Альбер не признавал, да и бесполезны они были в глубинах Индии.

Километр за километром он просмотрел по карте маршрут движения, сделал кое-какие пометки.

Путешествуя в одиночку и почти без денег, важно было знать, что ожидает тебя на пути.

К такому прогнозированию Альбер приучил себя еще во времена учебы в школе, когда втихомолку от отца составлял свои первые бизнес-планы. Уже тогда он собирал максимум информации по интересующему его предмету — будь то продажа лимонада местных фермеров в лучшие кафешки Подебрад или понравившаяся ему девчонка из параллельного класса.

То же касалось и путешествий. Собираясь направиться в какую-либо точку мира, Альбер загодя собирал всю информацию, которая могла понадобиться для самостоятельной поездки. Учил основы языка, изучал климат, культуру и обычаи местных жителей.

Это давало результат. В поездках и вообще любых делах, общении с людьми Альбер почти всегда оказывался в выигрышном положении. Ведь он знал о них многое, они же не знали о нем ничего.

После несчастного случая в Гималаях с его другом Томашем, пропавшим без вести во время схода лавины, Альбер не вернулся домой в Подебрады и вот уже полгода находился в непрерывном движении.

Он успел объехать всю Северную Америку, около 3 месяцев жил в общине индейцев чероки, где и выучил много слов, обозначающих по большей степени тотемных животных. У каждого индейца было свое тотемное имя. Имя Нэша означало «сова».

Альбер отложил карту, поймав себя на мысли, что любуется спящей девушкой, разглядывая ее тонкие, но сильные руки, покрытые от запястий до локтей замысловатыми татуировками.

Что-то в ней было потаенное. Альбер чувствовал, что вся эта ее бравада — наносная и под ней скрыты тонны запрятанных от всех, а может, и от себя самой, мыслей и чувств.

Вдруг Нэша сильно дернулась во сне и, подскочив, словно ужаленная, уселась и уставилась на Альбера.

— Эй, — позвал он. Нэша не ответила. Несмотря на то, что ее глаза были открыты, казалось, она еще спит.

— Опять ходишь к нему? — медленно проговорила Нэша, глядя пустыми глазами сквозь Альбера. — Хватит к нему ходить. Отпусти его. Белая птица летит по небу, ведет меня в твой сон. Пока не отпустишь его, будешь умирать каждую ночь по частицам, пока весь не умрешь.

Альбер, оцепенев, молчал, не решаясь разбудить Нэшу. Но она больше ничего не говорила.

— Нэша, — он легонько тронул ее за плечо.

— А? — очнулась она. Посмотрела на Альбера внимательно и, увидев его замешательство, весело расхохоталась. — Ну да, да, бывает у меня. Сам понимаешь, чероки, летаю во сне белой совой. Могу видеть сны тех, кто рядом спит. Кстати, поэтому парни рядом со мной долго не задерживаются. Но так даже веселее! — хохотнула она и стукнула Альбера ладошкой по лбу. — Ну хорош, не делай вид, что тебя это сильно удивляет. Ты ж из бывалых, это видно.

— Да, я уже привык к твоим выходкам. То, что ты и во сне их продолжаешь, меня не удивляет, — парировал Альбер, которому начинала нравиться ее манера общения. А главное — она не лезла в душу, если не считать только что произошедший случай.

— Но про друга я серьезно, — словно в ответ на его мысли сказала Нэша. — Отпусти его, иначе не станешь свободным. И никакой Дава тебе не поможет, если не перестанешь винить себя.

— Давай не будем об этом, — строго проговорил Альбер. — Я ваши индейские фишки знаю. И верю тебе про сову и всё такое. Но к Дава я еду не только за этим.

— А зачем?

Альбер мгновение колебался, словно решаясь на что-то.

— Скажу тебе после того, как поговорю с ним, обещаю.

— Заметано! — бодро отозвалась Нэша и взглянула на часы. — О, скоро рассвет, на моих 4.15. Самое время для медитации. Но в дороге можно ею пренебречь. — С этими словами она вытащила из сумки консервную банку с овощным рагу и открыла ее.– Какая же я голодная!

III

В ашраме[1] чисто и светло.

Гул моих шагов созвучен ударам сердца. Я вхожу в большой, просторный и пустой зал. Золотыми бликами солнечные зайчики бросаются через узкие высокие окна мне в глаза, слепят.

Дава сидит в самом конце зала, и мне даже не разобрать его лица.

Курятся благовония на маленьких алтарях перед изображениями Будды и его учеников у каждой из четырех стен.

Подходит монах и передает слова Дава.

Тот спрашивает, чего я хочу и зачем я здесь.

Я хочу произнести давно заготовленный ответ, но губы не слушаются.

«Что главное в жизни?» — спрашиваю я, и помощник уходит к Дава, потом возвращается.

«Найти себя», — его ответ.

«Как найти себя?» — снова спрашиваю я, понимая, что все идет не по плану.

Дава говорит, что найти себя мне мешают три врага. Он покажет мне моих врагов, если я не боюсь узнать их имена.

Я соглашаюсь, и помощник приносит мне чашу с каким-то дурманящим напитком. Жидкость обжигает губы, скатывается по пищеводу огненным змеем, рождая в животе растущее вместе со мной пламя.

Я становлюсь все больше, уже не чувствую границ своего тела, поднимаюсь под своды обители Дава. Потолок рушится, осыпаются стены, словно пыльца с распустившихся цветов.

Тает оставшийся далеко внизу ашрам, Гималаи белым пятном уносятся куда-то в сторону.

И вдруг все пропадает.

Я слышу голос, который говорит мне: «Твой первый враг — твое прошлое».

Мне 12 лет. Я стою перед закрытой дверью больничной палаты, пытаясь заглянуть через стекло внутрь.

Выходит отец. Его лицо искажено отчаянием. Я знаю, что он скажет мне.

Я знаю, что возненавижу его. Зачем ему все его деньги, связи, счета, если они не вернут мне мать?

С этого момента я больше не возьму у него ни копейки. Я добьюсь всего сам.

Я проклинаю его богатство и отрекаюсь от него. Я стану свободным.

Мой друг Томаш — вот кто по-настоящему свободен. Свободен, потому что у него нет богатого отца, у него нет ничьих неоправданных ожиданий, он может быть собой, а не наследником чьей-то известной фамилии.

Голос снова говорит: «Твой второй враг — твое будущее».

Мне 30. Я добился всего сам. У меня свой бизнес. Я богат. Меня любят женщины. Я живу в свое удовольствие. И я ни черта не свободен.

Я смутно вижу женскую фигуру. Длинные каштановые волосы, распахнутые зеленые глаза.

Я улыбаюсь, но в них только печаль.

— Я люблю тебя, разве ты не видишь? — спрашиваю я.

— А разве это можно увидеть? — отвечает она.

— Разве не чувствуешь?

— Я разучилась чувствовать.

— Значит, просто поверь мне.

Она молчит. Она слишком привыкла не верить людям.

Больше я ничего не вижу. Я стою у огромного зеркала, у которого нет начала и конца, и гляжу в него.

Я чувствую свое тело — руки, кожу, дыхание. Но отражения нет.

Что я должен понять?

Что я должен понять?

Я кричу, но не слышу своего голоса.

«Приходи через неделю», — говорит Дава. Покажу тебе последнего врага.

Альбер в задумчивости брел из ашрама к домику, в котором они с Нэшей остановились в Ладакхе. Он решил не возвращаться сразу, а побыть наедине со своими мыслями.

Голова после выпитого напитка была тяжелой. Альбера преследовало чувство досады и раздражения. «Какой-то шарлатан этот Дава! — неслось в голове. — Лучше б уж закрутил роман с Нэшей, чем как осел перся бы к этому никчёмному мудрецу».

Нэша лежала на своей кровати в наушниках, подпевая исполнителю совершенно фальшивым голосом.

— Че слушаешь?

— Нэнси Синатра, знаешь? — не оборачиваясь отозвалась девушка.

— Ого, любишь американские 60-е?

— Ага. Как сходил?

— Никак, — помедлив, ответил Адьбэр. — Дава ничего путного не сказал.

— А ты спросил что-то путное? — Нэша, наконец, повернулась к Альберу и вынула из уха один наушник. — Что ты хотел услышать?

— Не знаю. Я уже сам не знаю, Нэша… Я думал, что во мне что-то сломалось после гибели Томаша… Но оказалось, что это произошло гораздо раньше. Я не готов заглядывать так глубоко.

— Так чего ты хочешь тогда? — с некоторым раздражением отозвалась девушка.

Альбер сел рядом с ней на кровать. Вытащил у Нэши второй наушник. Помолчали.

— А ты как сходила в храм Тары? — наконец проговорил Альбер и улыбнулся, глядя в живые черные глаза индианки.

— Никак, — улыбнулась в ответ Нэша. — Тара отругала меня.

— За что?

— Вот за это, — ответила Нэша и вдруг, обхватив голову Альбера ладонями, прижалась губами к его губам.

IV

Озеро огромным плоским блином растекается по долине. Затерявшаяся на берегу, среди выжженных солнцем предгорий, деревушка еще спит.

Ничто не тревожит спокойствия и безмолвия рассвета.

Можно повернуть голову и смотреть на снежные вершины Чантана, которые питают озеро своими лазурными водами.

По бесплодным высохшим склонам где-то вдалеке несутся стада архаров, поднятые с ночевки рысью.

На черном песке наши следы. Скоро они разойдутся в разные стороны.

Но пока… Пока мы здесь, на берегу самого высокогорного озера в мире, слушаем ветер.

Ничего нет. Только этот свободный, бесконечный ветер.

Нет правильного и неправильного.

Нет плохого и хорошего.

Нет ничего, что не могло бы случиться.

Что такое неделя? Много это или мало?

Слишком мало, чтобы сказать себе «да». И слишком много, чтобы сказать «нет».

Альбер дремал. Нэша вылезла из палатки и потянулась. Подошла к кромке воды. Закрыла глаза и прошептала короткую мантру.

На востоке родился первый луч солнца и нырнул под полог палатки.

Нэша присела рядом. Лицо Альбера в тени палатки казалось почти белым. Он улыбался во сне. Впервые за все это время.

Нэша легонько тронула его темные волосы, стараясь не заглядывать в его сон. Он еще не знает того, что знает она.

У него свой путь к ответам. И к Любви.

Она — просто попутчица, лишь пыль на одной из тысячи дорог. Как и он — пыль на ее дороге.

— Пора, Альбер, вставай, — позвала Нэша.

Альбер открыл глаза.

— Ты так мало спишь, — отозвался он. — Как ты высыпаешься?

— Нам нужно ехать, Дава ждет тебя. — Нэша, казалось, была чем-то расстроена.

— Что-то не так? — Альбер заглянул девушке в глаза. — Дава ждет вечером. А нам ехать до Леха около 2 часов. Мы можем побыть здесь до обеда.

— Хорошо, — вдруг легко согласилась Нэша и, схватив Альбера за руку, потянула его к озеру. — Ты когда-нибудь купался на Марсе?

И она, неистово взвизгнув, бросилась в ледяную воду, окатив Альбера с ног до головы фонтаном брызг.

Часа в 2 все-таки выехали.

Альбер был весел, шутил и о чем-то рассказывал. Нэша была задумчива и молчалива.

К вечеру добрались до Леха, где находился ашрам Дава.

— Ты пойдешь со мной? — спросил Альбер, видя, что Нэша собирается идти к мудрецу с ним.

— Почему бы и нет?

Ашрам пустовал.

Не было помощника-монаха, как в прошлый раз. Не было и самого Дава.

Нэша первая вошла в помещение, в котором неделю назад уже побывал Альбер, пересекла весь зал и по-хозяйски уселась на то место, где в прошлый раз сидел Дава.

— Нэша, прекрати, — напряженно воскликнул Альбер. — Здесь эти шутки неуместны. Слезай оттуда!

Нэша не шелохнулась.

— Ты хотел задать вопрос, не так ли? Так задавай. Чего ты ждешь, — голос девушки чуть дрогнул.

Альбер словно оцепенел.

— Что??! Нэша??? — наконец вымолвил он.

— Одно из моих имен, как и Дава. Не понимаю, с чего ты взял, что Дава — это мужское имя.

— Но… как? Почему ты?

— Белая сова позвала меня. Указала мне место, где я нужна. И вот уже 5 лет я здесь. У каждого своя белая сова, и она всегда зовет нас, только нужно понять куда. Задавай свой вопрос, если он у тебя еще есть.

Альбер молчал.

— Ты хотел увидеть своего главного врага, так смотри, — она протянула руку и взяла с алтаря начищенную до блеска чашу. Поднесла ее к лицу Альбера.

Альбер глянул на свое искаженное отражение и сказал, кивнув:

— Я знаю это. Но не знаю, как победить его.

— Тебе не нужно побеждать его. Пока ты не перестанешь бороться — ты не найдешь счастья и спокойствия души. Борьба разрушает. Когда ты сражаешься с чем-то, ты неизбежно становишься частью того, против чего борешься. Ты должен принять себя.

— Многие говорили мне это, но я не верю этим словам. Зачем принимать то, что тебе не нравится?

— Я вижу твое будущее. Я вижу твое прошлое. Но тебя настоящего я не вижу. Тебя нет. Понимаешь?

Альбер глядел в черные глаза Нэши и видел в них глаза тех, кто был и будет ему дорог.

Закат рыжим пламенем наползал на город. По сводам ашрама тонкими змеями поползли длинные тени.

Двое молча выходили из храма навстречу первым плывущим с запада звездам.

                                     * * *

Утром Альбер встал сам, без пинка Нэши.

Позавтракали, говорили о всяких отвлеченных мелочах.

— Ты поедешь со мной в Дели? — спросил Альбер.

— Нет, останусь здесь еще на пару месяцев. Много людей ждут ответов от Дава.

Альбер кивнул, поднялся из-за стола и взял рюкзак.

— А я, пожалуй, вернусь в Подебрады, — бодро сказал он, внутренне готовясь к прощанию. — Моя белая сова зовет меня туда. Скоро будет год, как я не был дома.

— Чем займешься?

— Открою издательство. Найду авторов и буду печатать книги о таких, как ты.

— А какая я? — вскинула бровь Нэша.

— Удивительная! — Альбер крепко обнял Нэшу и быстро вышел из домика.

Нэша осталась внутри. Она слышала, как Альбер завел мотор и через какое-то время старый раздолбанный джип унесся, оставив позади себя лишь облако пыли.

Пару минут Нэша сидела неподвижно, гоня от себя глупые мысли и комок подступивших к горлу слез. Потом вскочила, подбежала к зеркалу и, вглядываясь в свое отражение, сказала себе:

— Ты знала, что все будет так. Твой путь выбрал тебя давным-давно.

И, улыбнувшись странной улыбкой, подумала: «Может быть, мы еще встретимся, Альбер».

                                     * * *

Джип летел по оранжево-серой каменистой дороге. Солнце только начинало припекать, и окна были настежь открыты.

Альбер потянулся и достал из кармана рюкзака смятую, замызганную пачку сигарет и с наслаждением закурил.

Нажал кнопку магнитолы.

Просторы Тибета разрезал голос той самой американки из 60-х.

Альбер усмехнулся и, выкрутив звук на максимум, выжал до упора педаль газа.

КОНЕЦ

 Ашрам — обитель мудрецов и отшельников в Индии, обычно расположенная в отдалённой местности.

Семь дней надежды

(повесть)

Посвящается одному моему другу, который, сам того не зная, натолкнул меня на мысль написать эту повесть…

…si bajas del cielo,

llevame a tu lado…[1]

Нас было шестеро. Анабель Норьега, молодая учительница из Сан-Хуана, ехавшая на Isla-de-la-Esperanza[2] на стажировку. Двое строителей откуда-то из Центральной Америки — Мексики, а может быть, Гватемалы: рослые, хорошо сложенные парни лет под тридцать. Без умолку болтавшая сеньора Мария Ду Карну — пожилая португалка, отправившаяся на остров к дочери, вышедшей замуж за профессора местного университета, приезжавшего в Lisboa год назад и уехавшая с мужем на Эсперансу. Сама Мария Ду Карну продала свой маленький уютный домик в пригороде Лиссабона и поехала вслед за дочерью, у которой родился сын, и с ним некому было сидеть, а пожилой Марии дочь обещала найти работу на острове — например, поварихой в местном ресторанчике.

Все это рассказала по пути на остров сама сеньора Мария Ду Карну, причем не только мне, но и всем пассажирам небольшой грузовой лодки, на которой нас перевозили с главного острова на тот, где нам предстояло остаться. Кому-то навсегда, а кому-то, как мне, — на срок действия контракта по найму.

Был среди пассажиров также паренек лет пятнадцати, тихий и необычайно для этих мест скромный венесуэлец. Он ехал работать смотрителем на пляже при недавно открывшемся на Эсперансе отеле.

Пятой участницей этого путешествия была я, а шестым — Тьерри Бижо, св. отец из города Парижа, степенный полноватый мужчина лет сорока пяти с некрасивым, но добрым и спокойным лицом. И что этот падре забыл на маленьком острове, затерянном в Карибском море?..

Строители смеялись, не переставая болтали и подмигивали Анабели. Она делала вид, что ее раздражают знаки их внимания, а сама то поправляла прическу, то смотрелась в крохотное зеркальце, которое то и дело доставала из сумочки.

Я же, устав от нескончаемых рассказов дамы из Португалии, молча сидела у окна и бездумно глядела на быстро и неумолимо приближавшийся берег.

«С этого дня начинается моя жизнь на этом острове», — кажется, так должен был подумать каждый из нас — искателей чего-то своего на тропическом острове.

Я ступила на мокрый деревянный причал и застыла, словно обращенная в камень Медузой горгоной. Я не хотела идти дальше. Но лодка, как мне думалось в те мгновения, прибыла из ниоткуда и через несколько минут отправлялась в никуда.

Я стояла, силясь наконец понять, зачем же я здесь.

— Эй, ты! Ты что, глаза потеряла? — грубо крикнул чуть не наткнувшийся на меня портовый грузчик, тащивший на тележке ящики с бананами, а может, с папайей, на борт маленькой грузовой лодки, с которой мы только что сошли.

Другие грузчики дружно и громко засмеялись, и я поспешила быстро пройти мимо них, не слушая их свиста и летящих в мой адрес шуточек, и ступила на гостеприимный берег Ислы-Эсперансы.

Анабель Норьега уже шла далеко впереди по красивой узкой аллее из пальм и акаций, надо полагать, ведущей к иммиграционному центру, где нам нужно было зарегистрироваться и оформить все необходимые документы.

Она оглянулась и, увидев меня, решила подождать.

Я ускорила шаг и вскоре догнала ее. Я ни о чем не думала, просто смотрела на коричневую дорогу, сочные зеленые кроны пальм и еще каких-то южных деревьев с красными и нежно-розовыми цветами, на проходящих мимо людей, беззаботных и казавшихся счастливыми оттого, что они просто живут на этом острове.

Мысли текли в голове расплавленным горячим потоком. Безумно хотелось пить.

И как меня угораздило попасть сюда? О чем я думала раньше, когда подписывала этот идиотский контракт, когда садилась в самолет, когда летела пятнадцать часов над океаном, чтобы потом ступить на борт лодки, которая привезла меня сюда, на Ислу-де-ла-Эсперансу?!

Какую, к черту, Эсперансу!? На что здесь надеяться-то?

Подписала, дура — теперь работай в этой дыре и надейся на то, что девяносто дней пронесутся быстро!

Да, тут нужно сказать, что я была коллегой Анабели — приехала на остров преподавать в местной школе историю. Ага, аспирантка-искательница приключений. Мой научник, наверно, страшно гордился бы мной.

Мы вместе дошли до иммиграционного центра, оформили документы и сразу же отправились в школу, где нам предстояло работать.

Анабели было, конечно, легче, чем мне. Все-таки она была уроженкой Нового Света, родом из Пуэрто-Рико, и жизнь на разных островах Карибского бассейна различалась не так разительно, как жизнь в Москве и на Эсперансе.

Поэтому Анабель была в приподнятом настроении, только немного устала от длительного путешествия по морю.

Я же попросту впала в какое-то сомнамбулическое состояние и, идя рядом с ней, не смотрела по сторонам и не слушала того, что она мне говорила.

Мимо проплывали какие-то смазанные картины — люди, здания, деревья, снова люди и снова деревья.

Мне почему-то хотелось плакать, а еще хотелось проснуться у себя дома и отказаться от этой безумной альтруистской идеи поехать на край земли, чтобы бороться с почти поголовной неграмотностью населения маленькой и бедной латиноамериканской страны.

Директор школы встретил нас приветливо и долго рассыпался в благодарностях за наш героический, по его мнению, поступок. Звали его сеньор Аристисабал, и был он добротным темнокожим уроженцем свободной Кубы, человеком уже пожилым, но очень статным, и только одного взгляда на него было достаточно, чтобы сказать, что этот человек прошел огонь, и воду, и старую добрую кубинскую революцию со всеми вытекающими из этого последствиями.

Сеньор директор провел для нас с Анабелью ознакомительную экскурсию по школе, познакомил с сеньорой Аристисабаль, его женой и единственной учительницей на острове.

Потом нам предоставили возможность познакомиться с нашими будущими учениками и провести вводный урок — не более двадцати-тридцати минут.

Не знаю, как у Анабели, а у меня контингент учеников составляли взрослеющие островитяне лет двенадцати-тринадцати, почти поголовно веселые и открытые, как и полагается быть деревенским детям.

Многие из них только научились читать и писать (благодаря стараниям сеньоры Аристисабаль), другие же (и таких было большинство) были совсем неграмотными.

Мне, как ни странно, не пришлось прикладывать особых усилий, чтобы, как говорится, овладеть аудиторией. Подростки слушали мой рассказ с интересом, их страшно забавлял мой легкий русский акцент, и, казалось, они были от меня в восторге.

Меня поразило тогда стремление этих детей узнать и понять что-то новое о истории своей родины и Латинской Америки в целом. Мой урок вместо положенных двадцати минут растянулся на полтора часа.

Отделавшись от ни в какую не хотевших отпускать меня детей и не понимая еще, что понравиться им — большая удача, я еще раз зашла к сеньору Аристисабалю. Он осведомился, как прошел урок, и, удивившись, что он длился так долго, был рад услышать, что я нашла с учениками общий язык.

Мы говорили с ним еще какое-то время, но, впрочем, я не помню о чем. Не помню, и как я оказалась на улице и стояла на пороге школы в нерешительности. Не знала, куда идти, ведь, поглощенная своими мыслями, дороги я не запомнила.

Я, все еще находясь в каком-то тумане, услышала как будто сквозь сон звуки чьего-то печального, но красивого и нежного голоса.

В тот миг я словно очнулась, и с этой минуты все стало на свои места. Я просто ощутила себя причастной к этому мирку и не чувствовала более сосущей сердце тревожной апатии.

Я стояла, вживаясь в эту атмосферу, и не видела больше ничего странного.

Голос же, который вывел меня из моего странного оцепенения, принадлежал Панчо, одному из моих учеников — самому старшему из всех и самому необщительному. Панчо (или Франциско, как звучало его полное имя) был худым, высоким юношей-мулатом лет 16-ти.

Он сидел прямо на траве возле ступеней школы, тихонько играл на гитаре и пел. Пел он по-португальски, или, если быть точнее, — по-бразильски, и было в его голосе, в словах, слетающих с его бледных и еще по-детски пухлых губ, в мелодии той песни что-то до боли пронзительное, грустное и… родное.

— У тебя красивый голос, — сказала я, когда он закончил.

— Gracias, señora profesóra[3], — ответил молодой певец, глядя на меня не то с вызовом, не то с какой-то затаенной печалью или даже обидой.

— Сеньора професóра! — улыбнулась я. — Понимаю, что для тебя я, может быть, уже старая, но все-таки еще не настолько, чтобы называть меня так.

В его глазах, как мне показалось, блеснул странный огонек.

— Это я для вас слишком маленький! — и, помолчав несколько секунд, добавил: — Вы красивая, сеньорита Ана.

Я пожалела о том, что начала этот разговор. Мне было как-то неудобно и даже неловко выслушивать комплименты от мальчишки, который был младше меня лет на 7, да еще и собственного ученика.

— Спасибо, Панчо, но больше не говори мне ничего такого, ладно? — строго сказала я, думая, как бы перевести тему.

Он промолчал.

«Надеюсь, он не вздумал в меня влюбиться!» — подумала я и сказала:

— Откуда знаешь португальский?

— У меня отец из Сан-Паулу, — неохотно ответил парень.

— А живет здесь, на острове?

— Он умер… И мама тоже.

Я закусила губу.

— Прости… Ты живешь один?

— С дедом. Зачем вы спрашиваете, делая вид, что вам интересно? — с раздражением спросил Панчо.

— А что, если мне и правда интересно?

— В таком случае мне тоже интересно — у вас кто-нибудь есть? Познакомились уже с кем-нибудь из местных?

— Ты забываешься, Панчо! — уже раздражаясь, перебила я. — Поешь ты хорошо, а вот разговаривать как взрослый еще не научился.

Парень тряхнул головой, тронув струны гитары.

— Ладно, Франциско, останемся друзьями, да? — несколько двусмысленно предложила я.

Он поднялся с травы.

— Si, señorita, solo amigos[4], — ответил дерзкий парень и пошел прочь от школы.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Когда Франциско ушел, я снова огляделась по сторонам, все еще не зная, что мне делать. Я взглянула на часы и была неприятно удивлена тем, что стрелка показывала только 11 часов утра, в то время как, по моему ощущению, должно было пробить уж не меньше часов четырех.

Я подумала тогда, что, похоже, в этой огнедышащей духоте время застыло над городом, словно плавленый сыр, загустевающий на зубчиках вилки и медлительными жирными каплями стекающий на подставленную тарелку — маленький островок среди бескрайнего колыхания моря.

Занятая этими мыслями, скорее напоминающими бред томящегося в горячке больного, я машинально направилась к первому же «объекту», который предстал перед моими воспаленными от жары и усталости глазами — небольшому аккуратному фонтанчику, расположившемуся в конце улицы и сулившему изнемогающим от солнца прохожим каплю живительной прохлады.

К фонтану вела та самая коричневая грунтовая дорога, по который мы с Анабелью добрались до места нашей работы и которая здесь же, около школы, и заканчивалась, и начинались густые и устрашающе высокие заросли сахарного тростника. Здесь город плавно растворялся в пригороде с его многочисленными фермами и плантациями овощей и фруктов, экспортом которых в основном и жила эта маленькая заокеанская республика.

— Эй, Ана, — окликнул меня чей-то женский голос, по чуть хрипловатому и веселому выражения которого я поняла, что зовет меня моя «напарница» Анабель, появившаяся рядом со мной, словно из под земли. — Что так долго? Я уже успела познакомиться с нашими соседями. — Анабель заговорщически прищурилась и заулыбалась хитрой улыбкой, кивая головой куда-то в сторону.

Я сделала непонимающее лицо, но тоже улыбнулась. Честно сказать, тогда мне хотелось только одного — повалиться на постель и заснуть, и ни о каких соседях и знать я не желала.

— Я имею в виду парней с фермы. Вот этой, — Анабель указала рукой на заросли тростника, в глубине которых я разглядела красную крышу какого-то здания, напоминавшего не то большой сарай, не то старый склад. — Здесь работают 16 человек. Из них пятеро — неженатые мужчины, — довольно добавила моя новая подруга.

— О, я вижу, ты времени зря не теряла, — растерянно и несколько безразлично отозвалась я, почему-то не особо разделяя энтузиазма Анабели по поводу знакомства с фермерами.

— Да, пойдем, — бодро сказала она и, схватив меня за руку, потянула прямо в заросли, при этом продолжая что-то тараторить, даже не обращая внимания на то, слушаю я ее или нет.

— Ты ведь тоже не замужем. Тут надо брать быка за рога, чем быстрее — тем лучше, — щебетала она о каких-то завидных для меня, по ее мнению, партиях.

Я не слушала ее. Оранжевый закат разливался обжигающим ромом по небу. Солнце катилось вниз.

Знакомство с местными парнями с фермы мне не запомнилось ничем, кроме того, что я сбежала оттуда под каким-то ужасно надуманным предлогом и в тот же вечер прослыла среди них недотрогой и высокомерной иностранкой.

ВТОРОЙ ДЕНЬ

Удивительно, но, заснув около семи часов вечера, я не просыпалась до самого утра, проспав, таким образом, более 12 часов.

Я не помню то утро, не помню, как шла в школу на свой второй урок, не помню, каким был этот урок.

Прошло столько лет, но дело, в сущности, не в этом.

Просто события следующих шести дней затмили все, что было неважным, оставшись в моей памяти яркими обрывками воспоминаний, словно из кусочков разорванных на клочки фотографий, собирающимися в одну ностальгическую картину.

Об утре того второго дня на Эсперансе я помню только, что было безумно жарко и, кажется, в классе было несколько новых учеников, которых я не видела вчера. Может быть, те, кто присутствовал на первом уроке, рассказали друзьям, что все не так страшно, а даже скорее, наоборот, — интересно, и новые ученики пришли на мой второй урок… А впрочем, я не помню…

Уже в 8 утра было жарко, а к полудню воздух буквально раскалился добела.

Да… Да, все было белым от солнца, и я вышла из здания школы, щурясь и почти ничего не видя — в классе стоял полумрак, и мои глаза не могли привыкнуть к бешеному солнечному свету, разлившемуся по улицам, словно топленое молоко с медом, вязкое и отвратительно горячее молоко, которое обычно пьют во время болезни.

Я вышла из школы почему-то не через главные двери, а на задний двор. Совсем рядом пробежала стайка мальчишек, гнавшихся за серым и почему-то очень смешным, оттого что он весь был изрисован надписями «Viva el presidente![5]», мячом, катившимся прямо в заросли кукурузы.

А может, и не было никаких надписей, а мне все это чудится сейчас, а были только веселые крики детей и шумное дыхание большой рыжей собаки, распластавшейся у моих ног на ступенях школы.

Я нагнулась к собаке, погладила ее и услышала за спиной шаги Анабель, вышедшей из школы вслед за мной.

— Надо сходить в церковь, — сказала она мне, — посчитаю камешки в мозаике во время мессы.

Я безразлично посмотрела на возвышавшуюся над городом башню старой часовни.

— Значит, ты достаточно религиозна, чтобы ходить на мессу, но не слишком, чтобы ее слушать? — бросила я, шаря в сумочке и пытаясь отыскать солнцезащитные очки.

Моя приятельница посмотрела на меня так, как будто хотела сказать: «В церковь надо ходить, вот и все, что я знаю», — но ничего не сказала, только кивнула мне на прощание, и мы разошлись в разные стороны.

Я побрела к берегу — хотела прогуляться вдоль линии прибоя и послушать спокойное дыхание океана. А Анабель направилась к хрущевке, где ей так же, как и мне, правительство предоставило однокомнатную квартиру.

Я вышла к океану и застыла в немом восторге.

Вот ради чего я ехала. Вовсе не высокопарная миссия борьбы с неграмотностью в стране третьего мира, не бегство от неудачных, оставшихся в Москве отношений. А эта изумрудная бесконечная лазурь, подернутая легким соленым бризом, нежно обволакивающим и лицо, и плечи, и усталые мысли в голове.

Через несколько часов (ощущение времени тогда совсем стерлось из моего сознания) мы снова встретились с Анабелью на вечерней мессе. Кажется, она проходила в семь часов.

Я никогда не бывала на католических богослужениях, но в тот вечер я почти не смотрела на падре и не слышала ничего, что происходила вокруг.

Темные своды церкви действовали на меня почти гипнотически. Я стояла, словно завороженная, и слушала, как медлительно, нежно и чисто поют в моем сердце голоса отживающих тревог и сомнений.

Направляясь к выходу вместе с другими прихожанами после окончания мессы, я почему-то остановилась у самых дверей, взгляд мой упал на небольшую темную фигурку Богоматери — золотую с черным.

— Это Madonna negra[6], — услышала я чей-то уже знакомый мне голос, но не обернулась. — Загадайте желание прямо здесь, рядом с ней, и оно сбудется.

Я улыбнулась и теперь посмотрела на доброго советчика — это был Панчо.

— Сбудется? — переспросила я, глядя на странное лицо Черной Мадонны, казавшееся усталым, но добрым в полумраке церковных сводов.

— Если верите! — сказал молодой певец и быстро вышел из церкви.

Я еще мгновение стояла у темной фигурки и, кажется, даже что-то загадала, только потом я услышала, как кто-то громко и довольно развязно крикнул:

— Всё! Иду развлекаться! Гулять так гулять! Пойдем в бар, Хусто, там сегодня выступает малышка Лили.

В очередной раз я поразилась удивительному смешению в этих людях религиозности и живой, плотской страсти к жизни, которую так часто путают с пошлостью.

Ojos de la Esperanza[7]

Я сидела за стойкой, пила какой-то зеленый коктейль и слушала болтовню жителей городка.

За столом слева от меня сидела компания из пятерых мужчин, двое из которых, судя по холщовым рубахам, были фермерами, двое — строителями, только что, видимо, закончившими смену и не успевшими еще переодеться, и их каски лежали рядом с ними на лавках. И еще один — как я потом узнала — местный интеллигент, экскурсовод в местном крохотном заповеднике.

— Надеюсь, у нас не запретят контрацептивы, как на соседнем острове! — с возмущением восклицал он, отхлебывая из массивного бокала темную мутноватую жидкость, которую в этих краях называли пивом. — Подумать только! Живем в конце XX века!

Четверо его приятелей дружно расхохотались.

— А что, если и отменят, разницы не вижу. В нашем медпункте их и так не достать. Моя Бепа загорелась желанием достать этой хреновины у нашего доктора, так он только посмеялся и говорит: «Извините, мол — политика!» — говорил тот из фермеров, который был постарше и, кажется, уже хорошо подвыпил.

— Однако у Гутьересов как была одна дочка, так и есть, ей уже пять исполнилось на прошлой неделе, — добавил другой.

— Может, они воздерживаются! Вроде как пуритане! — громогласно расхохотался рослый темнокожий строитель, подбрасывая в руках свою оранжевую каску с фонариком и сопровождая свою речь какими-то, как мне показалось, не очень-то приличными жестами.

В этот момент к компании присоединился еще один человек. Его я уже знала, это был Рамон де ла Роса — тоже фермер, который работал в двух шагах от нашей школы, на той самой кукурузной плантации. Он был мексиканцем по крови, с красивым и благородным лицом, которое не уродовал даже длинный тонкий шрам, тянувшийся от его правого глаза к подбородку.

Рассказывали, что это след от мачете, которым крестьяне срезают початки кукурузы или сахарный тростник, но заработал этот шрам Рамон будто бы вовсе не во время сбора урожая, а участвовал он у себя на родине, в Мексике, в каком-то запрещенном движении, говорили, что он занимал среди партизан какой-то высокий чин, но движение было подавлено, и его участники, которых не поймали, рассеялись по всей Латинской Америке в поисках убежища и лучшей доли.

А впрочем, в этом не было ничего удивительного, и любила я «Америку Латину» именно за то, что народ ее замешан на таком количестве ингредиентов — и любви, и крови, и революций, и музыки. И в то же время обладает потрясающим чувством принятия жизни и ее монотонности, необратимости ее постоянного, каждодневного течения, какого-то даже фатализма под ярким и чистым южным небом.

— Да что вы спорите? — сказал Рамон, усаживаясь за столик к приятелям. — Политика есть политика. На острове не живет и тысячи человек, острову нужны рабочие руки, а, кажется, иностранцев сюда не очень-то затащишь. Так что берите пример с меня, camaradas[8].

— Да, с тебя только пример брать, — ответил строитель с каской. — А чем потом мы эту твою желанную тысячу, две, три кормить будем? Кажется, у нашего президенте нет таких ресурсов!

— Зачем он тогда рождаемость поднимает? Кажется, ее давно пора начать снижать…

— Постройте больше ферм, земля плодородная, а gracias a dios[9], ураганов давно не было в наших краях.

— Да раз на раз не приходится…

Мужчины заговорили о чем-то другом, кажется, о военном американском крейсере, замеченном будто бы в водах соседнего островного государства.

А де ла Роса вернулся за свой столик и стал в одиночестве курить сигару.

Я покинула свое место за стойкой и села за столик к Рамону, почему-то даже не спросив разрешения.

— А, вы новая учительница, приехали просвещать наших маленьких и больших невежд, — с дружелюбной улыбкой и совсем без иронии сказал он.

— Да… Приехала… — отчего-то смутившись, ответила я, и какое-то время мы оба молчали. Я искоса разглядывала его лицо, мощные красивые, хотя и изрядно потрепанные работой, руки, думая о том, что у нас с ним мог бы выйти в меру сентиментальный роман, если бы я этого захотела и если бы он не был таким правильным семьянином.

Но я не хотела. Я ждала чего-то другого.

Спустя какое-то время я сказала:

— У вас красивая фамилия, наверное, корни уходят в конкисту? И ваши предки были испанскими идальго?

Он улыбнулся, и я представила, что, должно быть, так и выглядел легендарный Франциско Писарро или Нуньес Бальбоа[10], а может быть, и сам Кортес.

— Я знаю только, что мой прадед сражался бок о бок с Симоном Боливаром в той великой войне[11]. А это что-нибудь да значит, так сеньорита? Вы-то, наверное, лучше нас осведомлены о той войне?

Теперь улыбнулась я и ощутила на себя чей-то взгляд, будто бы скользнувший по мне из глубины зала. По коже пробежала легкая, едва уловимая дрожь.

Вспомнив недавний разговор, я невпопад спросила:

— А сколько у вас детей?

— Пятеро. Старшему 15, а младшему в прошлом январе исполнился год. Трое дочерей и два сына, — с искренней и наивной гордостью похвастался Рамон.

— Это хорошо, — машинально сказала я, почему-то ощутив странный приступ тревоги — мне казалось, что за мной кто-то наблюдает. — Хорошо, что у вас сыновья — они понесут дальше такую красивую фамилию…

— Они станут мужчинами и смогут заботиться о своих трех сестрах и о женах — и этого мне достаточно. А фамилия, да бог с ней, — усмехнулся красивый потомок конкистадоров и, затянувшись, выпустил несколько белых колечек дыма.

В то мгновение я уже вторично почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась.

Закатный блеск полыхнул в его темных глазах. И было в этом блеске что-то до боли неотвратимое. Как то, что солнце каждый вечер погружается за океан, а утром неизменно всплывает на поверхность. В голове мучительно кувыркались строки Есенина:

…Чтоб процвесть…

Мне стало душно, я попрощалась с Рамоном и вышла из бара. Спиной я почувствовала, что мой негласный визави поднялся вслед за мной.

Luna blanca y luna negra[12]

На пляже не было ни души. Уже вышла луна, и всё казалось ненастоящим и сонным.

Он повернул голову к заходящему на другом конце неба солнцу, и я поразилась тому, как изменилось его лицо в этом вечернем терпком, словно оранжевый ром, свете.

В тот миг я подумала: «Почему этот красивый молодой человек посвятил себя Богу?»

— Святой отец? — окликнула я его.

— Наш отец там, — ответил он, поднимая взор к темнеющему небу. — Я еще не священник.

— А я бы не хотела исповедоваться у такого священника, как вы, — с дерзкой улыбкой проговорила я, окидывая его взглядом явно не смиренной прихожанки.

Он почувствовал мою игру и, глядя на море, прошептал, но прошептал так, чтобы я услышала его слова:

— Здесь явно не хватает парочки языческих жрецов!

— Вы еретик? — рассмеялась я.

Он посмотрел на меня очень внимательно и быстро сказал:

— А вам хочется считать меня еретиком?

— Возможно!

Он поднялся с песка и тихо проговорил:

— Похоже, жизнь на Карибских островах явно переоценивают. До свидания.

— Вы завтра будете служить мессу?

— Нет, завтра я еду в Гран Пьедру — соседний городок на другом конце острова. Вы еще не видели кафедральный собор Эсперансы?

ТРЕТИЙ ДЕНЬ

Темнеет в этих широтах рано, и около семи вечера постепенно начало смеркаться.

После дневной исповеди я находилась в неком неестественном для меня состоянии тревожного возбуждения. По телу пробегала мерзкая дрожь, ужасно хотелось пить, и, самое главное, — на протяжении уже нескольких часов меня не покидало предчувствие чего-то важного и странного, что будто бы должно вскоре случиться.

Я мысленно прокрутила в голове прошедший день.

В два часа вместе с Анабелью я пошла на дневную мессу и по окончании службы, сама того не желая, каким-то чудесным образом оказалась в исповедальне.

В четыре часа я вышла из церкви. Странное чувство тревоги засело в груди после этой исповеди. Я не сказала ничего особенного, и в то же время я рассказала про себя так много священнику, который слушал меня почти молча и даже смиренно по ту сторону исповедальни.

Был мужчина, не было любви… Даже и обмана не было. Было отчаяние и желание забыться. Нет, даже не отчаяние. А безразличие. И от этого хотелось бежать. И я сбежала…

Солнце стояло еще высоко, и жара было просто невыносимая. Я подошла к старой акации, растущей совсем рядом с церковью, прислонилась к ней и, достав из сумочки новенькую, не открытую еще пачку дорогих американских сигарет, которые здесь разрешили продавать совсем недавно, машинально принялась рассматривать серого, куцего и какого-то нескладного голубя.

Я думала о том, что я бросила курить там, в Москве, и бросила там еще много чего, а сейчас здесь, на Эсперансе, это не имеет никакого значения. Но курить мне не хотелось, а хотелось думать о том, где сейчас мой вчерашний молодой священник из бара и еще почему этот странный голубь бродит у самых моих ног.

Мимо пробрели две усталые и, видимо, изнемогавшие от этой жары женщины. Они шли по коричневой земле босиком, и по их желтым широкополым шляпам я поняла, что это были крестьянки, возвращавшиеся с сахарной или кукурузной плантации.

— Жареные ананасы, каша из ананасов, пирог из ананасов… — говорила одна женщина другой, поправляя загорелой и не по годам морщинистой рукой свою шляпу.

— Работа, сон и солнечные ванны, — отвечала ее спутница — помоложе и, судя по внешнему сходству с первой, ее дочь, — для жизни нужно кое-что еще.

И они, крестясь и шепотом произнося имя Девы Марии, прошли мимо меня в церковь.

Я еще какое-то время стояла в душной тени акации, потом побрела в сторону леса, прочь от города. Мне казалось, что в сумраке джунглей я найду другую спасительную тень, а главное, место, где смогу наконец-то обдумать все, что произошло со мной.

Я совсем не боялась дальше и дальше углубляться в лес. Диких животных, ну или, по крайней мере, хищников, на Исле-Эсперансе не водилось, а людей я могла не опасаться — остров был слишком мал, чтобы на нем произошло более или менее крупное преступление. Все знали про всех все, а главное, знали в лицо каждого обитателя Эсперансы.

Я слышала голоса птиц, хотя самих птиц видно не было — возможно, их скрывала сочная зеленая листва тропических деревьев, а возможно, их и вовсе там не было. Но тогда я не думала об этом. И о чем думала — сейчас уже не помню. Кажется, как и с утра, меня преследовал образ молодого священника, имени которого я даже не знала и почему-то не спросила ни у одного из посетителей церкви или у прохожих на улице, хотя все они, конечно, должны были знать, как зовут молодого падре, и с удовольствием рассказали бы это и мне.

Быть может, я ходила по кругу в том большом шумном лесу, потому что шла, не разбирая пути, не запоминая никаких опознавательных знаков, чтобы не заблудиться.

Тем не менее через какое-то я все же стояла на тропинке, ведущей к побережью. А точнее, к тому месту, где располагалась хижина моего молодого «падре».

Как я уже сказала, было около восьми вечера и солнце садилось в море, за линию горизонта. Я не ощущала усталости от почти четырехчасового хождения по городу и лесу, но мое сердце бешено колотилось при мысли о том, что, может быть, сейчас на этой самой тропинке появится он.

Тогда я еще не понимала, что это — влюбленность или просто то странное чувство, которое знакомо многим людям авантюрного склада, которые, долго (или не очень) готовясь к очередному похождению, испытывают это самое чувство — тревоги от предвкушения осуществления задуманного.

Так случается иногда со всеми — странное непреодолимое волнение охватывает вдруг, казалось бы, совсем без повода или уж по более чем пустяковому поводу. Что-то подобное чувствовала я в те минуты.

Я поймала себя на мысли, что два или три раза вроде бы невзначай я прошлась по берегу мимо его небольшого домика с крышей из бамбука, пытаясь заглянуть в окошки, в которых, однако, не горело света, и было понятно, что обитателя этого жилища дома нет.

Наконец, я справилась с этим странным волнением и, пересилив себя, побрела по берегу, думая по линии прибоя дойти до собственного дома.

Я даже улыбнулась тому необыкновенному волнению, охватившему меня полчаса назад.

Неожиданно я услышала шаги позади себя. Невольно я ощутила нечто вроде страха — ведь было уже около 9 и почти стемнело.

Однако, обернувшись, в пяти шагах от себя я увидела нарушителя моего сегодняшнего спокойствия.

— Неужели вы стали языческим жрецом, которых здесь так не хватает, если верить вашим вчерашним словам?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— На вас не сутана, а простая одежда! Неужели я не ошиблась и вы и вправду еретик? — сказала я, не в силах сдерживать улыбку.

Однако молодой человек оставался серьезным. Он казался даже встревоженным чем-то.

— Кажется, я вчера говорил вам, что я не священник еще и могу носить любую одежду, пока не принял сан.

— Простите, падре, — сказала я, специально называя его так, — но я не знаю вашего имени и никак иначе называть вас не могу.

Я развела руками, невинно глядя моему собеседнику в глаза.

— Пока для вас и для мира мое имя — Карлос, — ответил он, и в его голосе, как мне показалось, я услышала дерзкие нотки.

— О-о-о… — протянула я, — Карлос. Имя королей! Как же вас будут звать потом?

В моих и в его словах чувствовалось странное болезненное напряжение, какой-то надрыв. Тяжелые кроны тянулись ветками к нашим головам. У меня кружилась голова от влажности и смешения ароматов лесных диковинных растений и трав.

— А ведь сегодня, Ana, вы исповедовались мне! — вдруг сказал Карлос и пристально посмотрел на меня. Посмотрел так, что у меня мурашки по коже пробежали.

Мою улыбку словно смыло с лица. Мне даже показалось, что я покраснела.

— Да ведь это… обман!.. — почти прошептала я.

— Почему же? — спросил он и вдруг быстро подошел ко мне так близко, что я почувствовала у себя на щеках его горячее дыхание.

Теперь я действительно покраснела. Конечно, я не могла этого видеть, но я почувствовала, что к лицу прилила кровь, а щеки стали горячими. Я не в силах была посмотреть на Карлоса.

— Как здесь жарко, — прошептала я, отодвигаясь от него подальше, — я искупаюсь.

Я завязала концы рубашки на животе узлом и побежала в море прямо в шортах, так как купальника у меня не было.

Когда вода дошла мне до колена, я остановилась и оглянулась на Карлоса. Как мне почудилось в изменчивом вечернем свете, он был очень бледен.

— Так вы знаете теперь обо мне так много? — крикнула я, чувствуя, как меня охватывает сильнейшее негодование и даже злость вслед за уступившей им место растерянностью. — И вы, конечно, сразу узнали меня по голосу? Но вы говорили вчера, что не будете на мессе.

Я думала, он смутится, начнет извиняться или просто уйдет, и смотрела на него как победительница.

— Да, я узнал вас, — просто ответил молодой священник, снова подходя ближе ко мне. — Вы ведь знаете, как здесь все говорят: «Где мне найти свою половинку? Свадьба! Я теперь женатый человек!»?

— Но не священники!

Он схватил меня за руку, и я почувствовала, что его рука дрожит. Я не вырвала руки и ничего не говорила, это продолжалось мгновение, и я не выдержала, поднесла руку к его лицу и коснулась кончиками пальцев его щеки.

Карлоса как током ударило. Он бросился от меня прочь.

— Ты посвятил себя Богу! — крикнула я ему вслед и почему-то сама испугалась своего голоса и своих слов.

Я понимала, что завтра, когда он наденет сутану, он снова станет благочестивым священником, ни о чем не помышляющим, кроме служения Господу.

Я подумала, что сегодня он специально оделся так для меня. Но он не был готов пожертвовать любовью к Богу ради меня, даже скорее ради одной ночи со мной.

И мне было страшно при мысли о том, что тем вечером я могла разрушить его священный обет, стала бы его грехом… и, возможно, счастьем в одно и то же время.

Я погубила бы его душу, но почему эта душа так быстро поддалась искушению?

Этот вопрос мучил меня на протяжении всей дороги домой, в пятиэтажку, и всю следующую ночь, в которую я не могла заснуть до самого утра. Только когда забрезжил свет, а это означало, что на часах около четырех, я провалилась в сон.

ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ

Встала я через три часа, бледная, в ужасном настроении — болела спина, ныли руки и ноги от сильного волнения вчера вечером и плохо проведенной ночи. Выпив кофе, я вышла из квартиры и позвонила в соседнюю — напротив меня жила Анабель Норьега, с которой мы каждое утро вместе шли в школу.

Это был только четвертый день моего пребывания на Эсперансе, и я не представляла, как долго будут тянуться те три месяца, которые должен был продлиться мой контракт.

— Ты не знаешь Карлоса, молодого падре из нашей церкви? — спросила я у Анабели, когда мы спускались по лестнице — лифтов, разумеется, в хрущевке не было.

— Лично не знаю, но я видела его на мессах, на которые хожу каждый день. Говорят, он такой хороший молодой священник. Мне про него рассказывала сеньора Рамона Гарсия, повариха в ресторанчике на западном берегу, в той части города.

Alguna vez

— Hola! Que tal?

— Asi-asi, señorita![13] Что желаете?

— Простите, а señora Мария Дукарну сейчас здесь?

— Нет, сеньорита, она выйдет на работу, насколько я знаю, на следующей неделе.

— А, ясно, — сказала я, окидывая взглядом небольшой зал ресторанчика.

— А вы… Вы учительница, да? — спросила девушка, глядя на меня как будто с некоторой завистью, но словно осознавая мое превосходство над нею.

Так девочки-провинциалки смотрят на столичных девиц, щеголяющих в модных нарядах. Я сразу поняла, что девушка мечтает уехать с острова.

— Да… Я — Ана.

— А я — Аналиса, — улыбнулась молоденькая повариха.

Я тоже улыбнулась.

— Слушай, Аналиса, я приехала сюда только четыре дня назад, но успела уже познакомиться с некоторыми жителями Эсперансы…

— Да, у нас это быстро. Глядишь — и ты знаешь уже всех, кто проходит мимо тебя по улице. Это ужасно.

— А разве ты не местная?

— Я-то местная, а вот моя мать — она тоже здесь работает…

— Сеньора Гарсия?

— Да, так вот, она приехала сюда из Новой Гаваны! — с досадой сказала Лиса.

Я снова улыбнулась.

— Из Штатов переехать в это… — я чуть было не обозвала остров захолустьем, но, заметив, что Лиса очень ждет это мое слово, я остановилась.

— Договаривайте, сеньорита. Именно — в захолустье! Из Майами на Эсперансу может уехать только либо полная дура, либо женщина, умная настолько, чтобы не думать о том, где она оказалась.

— И твоя мать, разумеется, — умная женщина, и у нее были причины переехать сюда?

— Да, но я не такая умная. И не хочу быть такой… Она поехала сюда за отцом. Здесь, в стране, произошел переворот, и отец, военный, уроженец этих мест, поехал сюда помогать повстанцам. Отец погиб, а мать осталась здесь со мной, мне тогда исполнилось только два года. Она рассказывала мне, как поначалу было трудно. Режим, за который сражался мой отец, не удержался, и мы попали в разряд политических преступников… или как там это называют… Палома была разделена на две зоны…

— Да, — вздохнула я. В университете я писала диплом по переворотам в латиноамериканских странах и хорошо изучила эту тему. Но сейчас мне нужна была другая информация. — Знаешь… Я тут хочу с одним парнем познакомиться…

Аналиса насторожилась.

— Если это кто-то из солдат, охраняющих президентский дворец, то они все заняты!

Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться снова. Эта девочка подумала, конечно, что я положила глаз на ее парня — будто бы на острове нет других молодых людей.

— Нет, кажется, он не солдат…

Лиса уже более дружелюбно сказала:

— Знаешь, просто мой Raul, он такой… такой милый, что мне кажется, он нравится всем женщинам и девушкам на острове.

— Понимаю, — кивнула я в ответ. — Но мой — не солдат. Я видела его с Панчо… Ты ведь знаешь Панчо?

Девушка расхохоталась.

— Конечно! Я же только что сказала тебе, что знаю в Паломе всех, а уж Панчо — тем более! Я с ним… встречалась раньше. Но знаешь, как раз дня три-четыре назад сказала ему, что мы можем быть только друзьями.

«Solo amigos» — теперь я поняла, отчего был так печален Франциско в день моего приезда. Слава Богу, значит, он все-таки влюблен не в меня.

— Так вот, тот парень, Панчо, кажется, называл его Карлосом.

Лиса изменилась в лице, которое теперь из смешливого превратилось в иронично-презрительное.

— А-а, Карлос, — протянула она, — но он же священник.

— Ну, он, кажется, только будущий священник.. хотя мне говорили, что он… м-м-м… несколько странный. Неужели он такой праведный?

— Еще бы! — с какой-то досадой воскликнула Лиса. — Настоящий святой! Ему с его внешностью в кино сниматься… Ах, какой бы из него вышел актер.

— Он тебе нравится?

— Да, он красавец. Но знаешь, я бы предпочла встречаться с милым недотепой Панчо, чем один раз поцеловаться с Карлосом. От него так и веет холодом!

— Не заметила.

— А ты поговори с ним, спроси у него что-нибудь. И поймешь… Знаешь, я расскажу тебе кое-что. Как-то мы гуляли с Франциско (тогда мы еще встречались) по пляжу, взявшись за руки, мы брели, сами не зная куда. Внезапно рядом с нами появился Карлос. Мы поздоровались, поболтали о том о сём и хотели уже уходить, как вдруг он говорит:

— Панчо, ты когда-нибудь любил?

Франциско улыбнулся этому странному вопросу и сказал ему:

— Конечно — любил и люблю. И эта девушка перед тобой, — он указал на меня.

— А ты, Лиса, любила когда-нибудь?

Я почему-то замешкалась, не понимая, чего он от нас хочет.

— Конечно, Карлос. Я люблю Панчо, разве ты сам не видишь?

Он посмотрел на меня так, что по всему телу пробежала дрожь.

— А разве это можно увидеть? Разве любовь можно увидеть?

Он покачал головой и добавил:

— Нет, нельзя. Увидеть можно радость, грусть. В конце концов, можно увидеть обман… но не любовь…

Я не знала, куда деваться, ведь тогда я уже влюбилась в Рауля и с Панчо встречалась только из страха остаться одной в случае, если Рауль не ответит мне взаимностью.

— Слушай, Карлос, ты любишь только Бога, и для этого тебе, кажется, не надо его видеть, правда? А мы земные существа и мы счастливы…

— Да, — сказал он и, попрощавшись с нами, пошел в противоположную сторону. Потом остановился и крикнул, глядя на меня:

— Знаете, один мудрый человек сказал когда-то, что легко скрыть любовь, сложнее скрыть ненависть. Равнодушие же скрыть почти невозможно!

Я побледнела, а Франциско, кажется, ничего не заметил. Все дело в том, что тем утром я думала о том, что никогда не испытывала к нему ничего. И что я была к нему равнодушна!

— Значит, он угадал твои мысли?

— Не знаю, может быть, Панчо говорил ему что-нибудь на исповеди, но Карлос… Он не от мира сего, это точно. Хотя для священника, я думаю, он сгодится в самый раз.

— Так, значит, мне лучше с ним не знакомиться?

Лиса пожала плечами:

— Я бы не стала. Время зря потеряешь. Здесь у нас, в Паломе, есть и другие парни… Если, конечно, тебе нужен личный духовник…

Мы с Лисой расхохотались.

— Именно, — сказала я и, успокоившись, посмотрела в окно.

— Знаешь, когда-нибудь я уеду в Америку и стану кинозвездой, — вздохнув, сказала Аналиса и принялась стирать со столов.

В это время в ресторан постучали. Аналиса моментально скинула, словно маску, свой унылый меланхолический вид и бросилась к двери:

— Это Рауль — мой novio[14], — радостно сообщила мне девушка и, открыв двери, бросилась к парню, обвивая руками его шею.

Я скрыла невольную улыбку. Ведь в женихе счастливой Аналисы я узнала молоденького солдата, которого я видела на берегу, когда вчера вечером возвращалась домой. Видела я его не одного, а с подругой, но вовсе не с юной поварихой из restaurante, а с продавщицей из сувенирной лавки для туристов — молодой свежей немкой, приехавшей на месяц раньше меня и, если верить разговорам, услышанным мною вчера в баре, успевшей уже вскружить головы многим местным мачо. Она, как и я, была старше Рауля года на четыре и, может быть, именно поэтому больше привлекала внимание солдата, чем его наивная (необычайное для местных девушек качество) шестнадцатилетняя Аналиса.

Я вздохнула, глядя на этих счастливых молодых людей. Если Грасьела (так, кажется, прозвали здесь Гретхен Зиглер) не уедет с острова, пресытившись однообразной, но по-своему прелестной карибской жизнью, он, конечно, бросит свою теперешнюю подружку и женится на той — другой. Так всегда бывало и бывает здесь, на острове.

— Лиса, а до Гран Пьедры можно добраться пешком или обязательно нужно брать машину? — спросила я, стараясь не выдать, возможно, отразившихся в выражении моего лица скептических мыслей относительно будущего молодой пары.

— Можно, конечно, и пешком, — ответил мне солдат, нежно, но уже без всякой страсти и обожания, присущих влюбленности на первых порах отношений, глядя на свою девушку. — Но тебе нужен будет проводник, иначе заблудишься. Да и дорога туда неблизкая — идти часа полтора-два. А зачем тебе в Гран Пьедру?

Я ляпнула первое, что пришло в голову, ведь не собиралась же я говорить молодым людям, что собираюсь немного последить за моим священником:

— Как оказалась, там живет один мой знакомый… Он из Москвы, но приехал сюда немного раньше…

На лицах Рауля и Лисы выразилось нечто вроде изумления.

Вспоминая, что мне только что говорила Лиса о том, что знает всех на острове, я поспешила добавить: — А-а-а… впрочем, может, я ошиблась… Он живет на другом…

Тут Рауль расплылся в улыбке и протянул:

— А-а, ты, наверное, о Матео… Ну, то есть Дмитрии Кораблеве. Он работает в Пьедре врачом, так?

Я была ошарашена внезапным попаданием пальцем в небо. Удивительно, что на крохотном, забытом Богом и людьми островке оказался еще один русский.

— Да… Конечно, о нем… — соврала я, скосив взгляд на груду грязных тарелок, которые Аналисе еще предстояло перемыть и отнести на кухню.

«Чего доброго, сейчас еще начнет что-нибудь спрашивать про него!»

— Матео — славный парень. В марте я серьезно поранил ногу, наш медпункт был закрыт, а до больницы плыть на соседний остров — часа 4, я мог и не дотянуть. Матео тогда только недавно приехал в Пьедру, и никто не знал о нем ничего. А он, узнав невесть каким образом о том, что в соседнем городе человек ранен, помчался среди ночи сюда, чуть ли не пешком через лес шел, а все-таки добрался и зашил мне ногу.

— Рауль, не вспоминай этот ужас, — прошептала Лиса, прижимаясь к парню.

— Нет, как раз я никогда этого не забуду! — воскликнул солдат и обратился ко мне: — Я отведу тебя к нему. Я знаю, где находится его дом в Пьедре. Как раз сегодня меня отпустили пораньше со службы, и я могу быть твоим проводником.

Я заметила, что последние слова Рауля явно не порадовали Аналису. Она улыбнулась и с деланым смехом сказала:

— Смотри не увлекайся, сеньор проводник. Отведи девушку куда нужно, а не туда, куда тебе захочется.

Но парень знал, как рассеивать подобные подозрения подружки — он прижал ее к себе и крепко поцеловал.

— Есть, сеньорита!

Bosque de los pensamientos[15]

— А в Гран Пьедре тоже есть медпункт, свой бар, причал и многоэтажка, как в Паломе? — спрашивала я у Рауля, пробираясь вслед за ним по узеньким тропкам сквозь густые тропические заросли. То странное чувство тревоги снова подступало к моему сердцу, снова колотилось сердце, и я проваливалась в какое-то непонятно-сонное, почти бессознательное состояние.

— Нет, там целый жилой комплекс, — с некоторой завистью ответил мой проводник. — Квартиры просторнее, красивее, хоть и живет в таком комплексе куда меньше народу, чем в нашей пятиэтажке. Там в основном семьи — шахтеры с женами и детьми, там ведь, в той части острова, есть небольшая бокситная разработка.

— А, значит, остров все-таки не бедствует… и жилой комплекс — белый с красными полосками… и велосипеды у подъезда… — задумчиво и тихо проговорила я.

— Что? — не понял Рауль.

Я посмотрела на него. Не знаю что. Игры воображения. Снова спросила:

— А ты тоже хочешь в Америку?

— Тоже? Ты имеешь в виду Лису? — солдат пожал плечами и уверенно заявил: — Да брось ты, никуда она не уедет. Да и никто на острове всерьез об этом не думает. Это так, sueños dorados, как говорится… Эх, будь я плюшевым мишкой… — вздохнул Рауль, улыбаясь каким-то своим, непонятным мне мыслям.

Как здесь все просто. Как говорила та женщина… Работа, сон и солнечные ванны… да, именно. И они счастливы. Все они счастливы, живя в этом мирке.

Они все живут свой маленькой надеждой и простой мечтой. Каждый своей. Они не думают, сбудется она или нет. И это не важно.

И я здесь для того, чтобы взять у них частицу этой простой надежды — Эсперансы.

— Слушай, Ана, любишь музыку?

Я словно очнулась.

— Песни ваши латиноамериканские люблю.

— Тогда приходи послезавтра к Ревесам. Там будет небольшой домашний концерт.

— У Ревесов?

— А, ты не знаешь. Совсем забыл, что ты только приехала! Это Хорхе Ревес и его жена — они служащие в иммиграционном центре. Раньше донья Мануэла работала в МИДе, но после рождения третьего ребенка решила, что лучше уйти в центр.

Я глядела на проплывающие мимо деревья и поражалась тому, что эти люди могут рассказать тебе уйму как-то странной и ненужной информации о женах, детях, любовниках и любовницах совершенно чужих людей и глазом не моргнуть. А Рауль тем временем продолжал:

— Из Гаваны приезжает Люсия Веласкес — певица. Родилась она здесь, на Эсперансе, а потом уехала на Кубу. Она каждый год приезжает сюда и останавливается у Ревесов — ее родители очень дружили с ними.

— Хорошо, я обязательно приду, — пообещала я, думая о том, как бы избавиться от моего попутчика в городе.

Спустя пару часов мы вошли в Гран Пьедру. Этот городок ничем не отличался от Паломы. Здесь жило 584 человека против наших 410. Однако именно здесь располагались электро- и радиостанции, а также большой кафедральный собор, что говорило о том, что именно Гран Пьедра является столицей острова.

А жители этой столицы, кстати, жаловались, что воздух здесь уже не так чист, как в Паломе. Впрочем, я этого не заметила.

Моя первоначальная цель — выследить здесь Карлоса (правда, я не совсем понимала, зачем мне это), уступила место второй — меня крайне заинтриговало присутствие на острове моего соотечественника.

Однако знакомиться с ним через Рауля я вовсе не желала. Когда мы подошли к калитке небольшого загородного домика (он отличался от городских частных домов только цветом краски, которой были покрашены его стены, и черепицей в крыше), Рауль прошел за калитку и постучал в дом, приговаривая при этом:

— Матео, открывайте, тут одна ваша знакомая из Москвы хочет вас увидеть.

Я словно невзначай отстала от Рауля на пару шагов, быстро юркнула в сад соседнего домика и, пройдя через открытую веранду дома, казавшегося пустым, вышла на другую сторону улицы.

Я собиралась побродить по городу, обдумывая план знакомства с русским врачом, не зная даже, стар он или молод, женат или одинок. Меня это совсем не заботило. Но после непривычного для меня четырехдневного общения на чужом языке мне просто хотелось вновь услышать родную речь.

Я понимала, что проведу здесь еще три месяца, и поэтому думала, как оттянуть день встречи с земляком, чтобы успеть еще больше соскучиться по родине.

Было около шести часов вечера, жара еще не начала спадать и, казалось, даже усилилась. Воздух был тесным и душным, чувствовалась сильная влажность.

Я взглянула на небо, но никаких признаков облачности не наблюдалось, так что мои предположения насчет скорого дождя не оправдывались.

Я прошла несколько кварталов и вышла на небольшую площадь, в центре которой красовался фонтан в колониальном стиле. Я подошла к фонтану и присела на бортик, принялась разглядывать декоративных дельфинов, будто бы выпрыгивающих вместе со струями воды.

Опуская руки, чтобы зачерпнуть холодной воды, и обливая лицо живительной влагой, я разглядывала проходящих мимо людей, пытаясь по лицам угадать их мысли.

Мое безмолвное созерцание продолжалось около получаса и было нарушено звоном колокола большого красивого собора, построенного в колониальном стиле.

Начиналась вечерняя месса.

Внезапная тревога снова засуетилась в глубине моего сознания и заставила меня вздрогнуть. Я поднялась с фонтана и медленно направилась к собору, куда уже стекались прихожане.

Оказавшись в сумраке собора, я снова, как тогда в баре, ощутила на себе чей-то пристальный, словно жгущий мне спину, взгляд. Я повернула голову, словно желая рассмотреть хоры, где находились поющие, и бросила быстрый взгляд на сидящих позади меня.

Однако там был только один человек, и в нем я с каким-то бессознательным ужасом узнала Карлоса.

Я поднялась со скамьи и быстро направилась к выходу, не глядя в сторону, где сидел мой молодой священник.

Я чувствовала, что его печальные глаза, черные волосы, свисавшие почти до плеч, тонкие губы, складывающиеся в странную грустную и немного безумную улыбку, — весь его возвышенный и даже аристократический облик вызывают во мне внутреннюю дрожь.

Я поняла в ту секунду, что он пугает меня и отталкивает, а не притягивает, как мне показалось в тот день, когда я увидела его в первый раз.

«Он должен быть священником», — эта мысль отчетливо утвердилась у меня в мозгу, и я повторяла ее про себя, проходя мимо него и глядя на огромные величественные витражи в сводах собора, пропускавшие в помещение свет солнца, становящийся здесь спокойным и умиротворяющим.

«Он не может не стать священником. Consuelo de mi alma… consuelo[16]… — повторяла я вслед за хором слова католического гимна. — А должна ли я быть здесь?»

Выйдя из собора и вдохнув сладковатый, словно слегка подслащенный мате, вечерний воздух, я ощутила, что приступ тревоги отпускает меня и ко мне возвращается прежняя уверенность в правильности моего пребывания на этом острове.

За четыре дня я успела уже узнать столько народу, увидеть столько людских историй и перечувствовать целую гамму чувств. Что же будет через 2 месяца и 27 дней? Да, кажется, эту поездку я запомню надолго.

На секунду мне представилось, что я останусь здесь навсегда, но меня не напугала эта мысль. Я с удивлением поняла, что она прозвучала во мне как нечто должное, как предчувствие того, что так и должно быть. Именно так. Многие остаются здесь.

«Да ведь это бред!» — подумала я спустя мгновение и сказала вслух сама себе:

— Es la prision[17]…

— Если это тюрьма, значит, у вас ничего не осталось. Ничего, кроме надежды, — услышала я за спиной голос будущего священника.

— Не напоминайте мне больше о той исповеди, сеньор Карлос, — холодно сказала я, спускаясь по ступеням, ведущим от собора на площадь, в центре которой находился уже знакомый мне фонтан. — Когда вы примете сан, я приду к вам на исповедь, если мне будет что рассказать… а мне будет, — ведь я чуть было не погубила одного человека.

— Неужели, сеньорита? — задумчиво произнес Карлос. — Как же это случилось?

— Вы хотите сказать: как это все-таки не случилось? — еще холоднее сказала я, остановившись и глядя Карлосу в глаза.

Но он смотрел на меня так, будто его мои слова не касались, будто не о нем я говорила мгновение назад. Он не понимал или делал вид, что не понимает этого.

Его взгляд блуждал…

Тут мне пришла в голову мысль, напугавшая меня и в то же время показавшаяся мне очень правильной.

— Estas loco? — зачем-то вслух прошептала я, в ужасе глядя на благородное лицо молодого человека.

«Si señorita! Desde el día en que te conocí»[18], — ответили его глаза.

Я будто бы явственно услышала этот ответ в своем сердце, но губы его остались неподвижны. Я поняла, что не задала Карлосу этот глупый вопрос.

Но по выражению моего лица он, видимо, угадал мои мысли, улыбнулся той странной, чарующей улыбкой, придававшей его красивому лицу отстраненное выражение.

Я еще более утвердилась в своей мысли и, вспомнив, что про него мне рассказывала Аналиса, была в ней почти уверена.

— Не бойтесь, я не преследую вас, не слежу за вами… Но я чувствую… Вас. И ничего не могу с собой поделать.

— Чувствуете?

— Да, я словно знаю, где вы будете через несколько минут, и, повинуясь внутреннему голосу, может быть, Божьему, иду туда в надежде, что мое предчувствие меня обмануло и вас там не будет. Простите, но почему-то оно меня не подводит.

— Вы хотите сказать, что… — я не договорила, ужаснувшись тому, что оказалась права.

— Ana, вы даете мне надежду, разве вы этого не понимаете?

— Надежду на что?

— На то, что я оказался не прав, сказав себе когда-то: «В этом мире нет Света, нет Веры и нет Любви».

— Но вы же… Вам надежду и утешение должна давать любовь к Всевышнему! Вы же хотите стать священником, значит, ваша вера должна дать вам спасение и надежду!

— Бог есть Любовь. И Он есть в каждом, но не каждый может открыть Его в себе. Я знаю это и поэтому хотел посвятить свою жизнь тайне этого открытия. Но, увы… не смог. Не смогу… без вас.

— Почему именно без меня?

— Потому что я двадцать четыре года живу на Эсперансе, но только вы, появившись здесь четыре дня назад, дали мне эту Эсперансу.

— Я не понимаю вас, простите… вы же знаете — я историк, ученый, а ученым не следует быть слишком набожными… Простите.

Я быстро спустилась на площадь к фонтану. Прямо на дороге возле него сидело двое детей — мальчик лет десяти и девочка помладше. Девочка держала в руках букетик простеньких белых цветов, отрывала у них головки и зачем-то кидала их в воду фонтана. А мальчик в это время что-то быстро-быстро, будто боясь, что не успеет сказать всего, что-то рассказывал своей маленькой подруге.

Я с минуту глядела на эту незатейливую картину, потом обернулась к Карлосу, который все еще стоял посредине лестницы, и крикнула:

— И забудьте, прошу вас, о своей дурной привычке «чувствовать», где я! Иначе мне придется пожаловаться в полицию.

Карлос посмотрел на меня как будто бы с сожалением и, что-то прошептав, вернулся обратно в церковь.

Я подумала: «Зачем на таком крохотном острове построили такой величественный собор?»

Я все еще смотрела на закрывшиеся за Карлосом двери храма, чувствуя неимоверное облегчение оттого, что это разговор состоялся, когда меня окликнул чей-то насмешливый голос.

— Ана, да ты, я смотрю, ярая католичка! — со смешком воскликнул Рауль, которого пару часов назад я оставила у дома «моего московского знакомого» Матео. — Куда подевалась? Ты бы видела бедного доктора, когда я сказал, что привел его подругу из России, и как он еще больше удивился, когда мы с ним тебя не обнаружили. Он подумал, что я разыгрываю его.

Я рассмеялась как можно более непринужденно:

— Я решила сделать ему сюрприз и заставить его немножко понервничать. Пусть гадает, кто бы это такая могла приехать к нему на Эсперансу!

— Я так и подумал, поэтому еще больше заинтриговал его, сказав, что ты назначаешь ему свидание завтра, в 8 вечера, в местном баре! — довольно сообщил Рауль, а я хотела было разозлиться на него, но у него был такой невозмутимый вид, что мне ничего не оставалось делать, как рассмеяться теперь уже совершенно искренне.

— А ты не подумал, милый Раулито, что я сама могу распоряжаться своим временем и своими знакомыми мужчинами, — сказала я, улыбаясь и укоризненно глядя на солдата.

— Прости, но мне очень хотелось посмотреть на реакцию нашего доктора, ведь он живет здесь уже год, а так и не нашел себе жену. По-моему, он вообще большой нелюдим! Не представляю даже, как ты могла найти путь к его сердцу у себя на родине, хотя, конечно, может, там он не был таким отшельником, — разглагольствовал Рауль, когда мы шли с ним по вечернему городу к трассе, соединяющей два города.

Я не стала разубеждать молодого человека в его уверенности насчет наших с доктором отношений и успокоилась, рассудив, что мне в любовники он мог записать только молодого или относительно молодого человека приятной или относительно приятной наружности. Поскольку, если бы это было не так, славный Рауль не преминул бы отпустить какую-нибудь шуточку в мой адрес или адрес доктора.

Когда мы вышли на дорогу, ведущую в Палому (ведь теперь уже было достаточно поздно, чтобы идти через джунгли пешком, и мы хотели поймать машину), Рауль неожиданно повернулся ко мне с явным желанием сообщить нечто важное.

— Ты знаешь… — начал он не слишком уверенным тоном и замялся, стараясь не глядеть на меня, — мой друг пригласил меня… посидеть в баре… здесь, в Пьедре. И я думаю, это затянется надолго. В лучшем случае закончим за полночь… Возможно даже, я останусь ночевать здесь.

Я хорошо поняла, что это был за «друг», и поэтому, укоризненно покачав головой и добавив, что Аналиса будет волноваться, отпустила своего ветреного проводника, а сама осталась на дороге, почувствовав себя крайне неуютно в начавших сгущаться вокруг сумерках.

Через пятнадцать минут, когда уже совсем стемнело, наконец-то остановилась машина, в водителе которой я с облегчением и радостью узнала Рамона де ла Росу.

— А, сеньорита Ана, что это вы делаете одна в такое время в Гран Пьедре?

— Мне хотелось посмотреть город и особенно этот красивый собор.

— Ну садитесь-садитесь. Но я смогу довезти вас только до подстанции, там мне нужно оставить машину у дона Хайме — владельца фермы, где я работаю.

— Подстанция? А где это?

— Это в двух километрах от города, но там есть хорошая освещенная дорога, и вы спокойно доберетесь до города.

ПЯТЫЙ ДЕНЬ

Полчаса спустя мы уже были в окрестностях Паломы, и я попросила Рамона остановить машину, не доезжая до подстанции.

Из окна автомобиля, мне показалось, я узнала местность. В пятнадцати минутах ходьбы от того места, где мы остановились, должна была располагаться моя школа, а значит, до моего дома было около получаса ходьбы.

Мы с Анабель гуляли здесь в день приезда на остров.

Я вышла из машины и поблагодарила Рамона, который немного обиженно советовал все-таки доехать с ним до подстанции.

— Здесь, конечно, никогда не происходило ничего такого, но все же, — сказал он мне на прощание.

— Спасибо, сеньор Рамон, я знаю, где мы находимся, и быстро найду дорогу, езжайте, не беспокойтесь обо мне.

И он, еще что-то приговаривая и советуя мне быть осторожнее, поехал по дороге дальше, а я свернула на тропинку, проложенную через лес.

Около двадцати минут спустя, а может, и больше, сейчас трудно вспомнить, я поняла, что ошиблась. Я не знала того места, где оказалась, и после беспорядочного хождения по лесу заблудилась окончательно.

В тот момент, когда я поняла это, с ветки большого темного дерева, возле которого я остановилась, сорвалась какая-то ночная птица и со странным пугающим свистом унеслась прочь.

Я чувствовала, что мое тело сковывает холодный липкий страх, скорее даже животный суеверный ужас.

Я знала, что никаких хищных животных и ядовитых змей не водится в этом лесу, но теперь, ночью, я не могла заставить себя быть уверенной в этом. Тем более здесь, как и в любой тропической местности, водились ядовитые насекомые, и я могла нечаянно наступить на кого-нибудь из них или схватиться за ветку, на которой кто-то сидел.

Но я лгала себе. Не животные, не насекомые и не возможные грабители пугали меня в ту ночь.

Меня охватил мистический, сковывающий разум и парализующий здравые мысли страх перед неизвестностью. Страх будущего и страх выбора.

Мне вспомнились черные глаза Карлоса, его губы, шепчущие что-то.

Почему меня так пугал этот человек? И почему я так боялась его там, в лесу, где он не мог найти меня и где не мог оказаться в тот поздний час?

Уж не колдун ли он? Или, чего доброго, не жрец ли какого-нибудь древнего культа или верования, которые все еще распространены на Карибских островах.

Это он виноват, что сейчас я оказалась здесь ночью одна.

Это он парализует мой разум, заставляя думать о нем и мешая собраться с мыслями.

Это его лицо видится мне в темноте. Это его губы шепчут мне что-то, и я иду, иду на этот шепот, не в силах совладать с собой, словно безумная.

Да, да, да. Это все он. Он пугает меня. И я должна бежать от него.

И я побежала.

Я просто неслась по лесу, не замечая, как ветки карябают мое лицо, не чувствуя, что ноги давно промокли от влажности, я не видела ничего. Просто бежала.

Внезапно я услышала голос… Его голос:

— Ана!

Похолодев от ужаса, я резко остановилась и огляделась по сторонам. Никого. Ни-ко-го.

Нервы.

Видимо, уже пробило полночь, и над лесом взошла полная луна. Ее бледный спокойный свет лился к земле, пробиваясь сквозь кроны деревьев и освещая мне путь.

Я медленно опустила глаза и увидела, что стою в сантиметре от огромной и казавшейся бездонной ямы — ловушки, глубокой и страшной дыры, темнеющей, словно пропасть. Такие ямы сооружали местные охотники лет 50—60 назад, когда здесь еще было на кого охотиться. На дне таких ловушек обычно вкапывали острые деревянные колья, чтобы жертва, упав в яму, напарывалась на эти колья и уже не оказывала сопротивления спустившимся за ней охотникам.

Ледяной пот выступил у меня на лбу и заструился по лицу и шее.

Это он… Это его голос остановил меня и… спас. Это он так пугает меня и так притягивает.

Нет, нет, нет, это не то.

Все обманчиво. Ничего нет. Ничего. Только луна светит мне этой ночью, указывая дорогу. Все в моих руках, и я выбираю свой путь сама.

Я осторожно обошла яму и спокойно побрела по тропинке, оказавшейся совсем рядом от того места, где я остановилась, чуть было не свалившись в ловушку.

Все прошло, словно ничего не было. Ни страха, ни тревоги. Ничего.

Я шла по тропинке, думая о завтрашнем уроке, даже проговаривая про себя некоторые фразы, которые мне казались наиболее важными, и я хотела, чтобы дети запомнили их лучше всего.

Я обрадовалась этим своим мыслям — наконец-то я подумала о своей работе, о том, собственно говоря, ради чего я здесь. За четыре дня следовало бы уже подумать о работе, и теперь я совершенно успокоилась и, уверенная в себе, шла по лесу, как вдруг услышала непонятный шум. Я прислушалась и поняла, что это шум прибоя.

Значит, я вышла к побережью, а не к городу!

Вокруг стало темнее, и тут только я заметила, что луну скрыли тучи и все небо заволокло какой-то серой пеленой, отчего лес стал мне казаться злым и черным, словно в сказках про гоблинов и ведьм.

Я поспешила на звук плещущихся волн и вскоре очутилась на побережье.

Ноги ощутили мягкий, приятный песок вместо влажной и скользкой лесной почвы.

Теперь я могла увидеть весь небосвод — кое-где еще виднелись куски звездного южного неба, и я заметила, с какой быстротой несутся облака, луна, то и дело обнажаемая сильным ветром, тревожно мерцала, посылая мне последние «лучи» своего холодного света.

Я поняла, что сейчас начнется сильный тропический ливень, а то, чего доброго, и вовсе ураган.

Там, где океан соединялся с небом, уже плясали, извиваясь, словно змеи, белые молнии, ветер гнал по песчаному пляжу какие-то сухие растения, то и дело волны ударялись друг об друга, создавая устрашающие всплески.

Теперь я испугалась по-настоящему.

По берегу до города я не успею добраться до начала ливня, да и вблизи воды находиться было крайне опасно.

Я выбежала на середину пляжа, измеряя взглядом приблизительное расстояние до города, который, по моему ощущению, должен был находиться по левую руку от меня. И точно, вдали я увидела мигающую точку.

Это был маяк.

Но маяк на нашем причале вроде бы не работал, а значит, я оказалось на другом берегу острова и это вторая пристань Паломы.

Когда эти мысли пронеслись у меня в голове, совсем рядом от берега в воду ударила молния и осветила пустынную полоску пляжа.

В свете вспышки я увидела чью-то хижину, примерно в ста шагах от меня.

Я не узнавала местность, и это еще больше уверило меня в том, что я оказалась с другой стороны от города.

На песок упало несколько крупных капель. Это были первые капли начинавшегося страшного ливня.

Я не раздумывая бросилась к хижине, но, приблизившись к ней, с отчаянием увидела, что в окнах не горит свет, а значит, там никто не живет.

Я обежала домик кругом, чтобы понять, смогу ли я залезть в окно, но все окошки были маленькими, а ставни были плотно закрыты.

Я бросилась к двери и стала с остервенением тарабанить в нее, надеясь, что, может быть, обитатели хижины уже легли спать и погасили свет. Ведь было уже около двух часов, и эта простая мысль почему-то не пришла мне в голову сразу.

Никто не открывал, ветер все усиливался, зарядил дождь.

— Чем обязан столь позднему визиту, сеньорита? — раздался позади меня чей-то голос.

Этот голос заставил меня вздрогнуть, но не от неожиданности, а оттого, что я узнала его.

Я повернулась лицом к хозяину хижины и увидела бледное и суровое лицо Карлоса.

Я хотела что-то сказать, но губы не шевелились, язык не слушался меня.

— Вы, кажется, просили меня не подходить к вам, не следить за вами. А сейчас сами являетесь ко мне ночью и, по-моему, очень хотите, чтобы я вас впустил. Вы разве больше не презираете, не боитесь меня?

— Вы хотите прогнать меня? — сказала я, отходя от домика на несколько шагов и не спуская глаз с Карлоса.

Его голос звучал спокойно, как и раньше, но выражение лица! Как изменилось его лицо!

— Нет. И вы знаете это. А еще вы знаете, что это не я хочу прогнать вас, это вы, сеньорита, хотите, чтобы я вас прогнал, — сказал он, качая головой и открывая дверь хижины. — Входите, если пожелаете, и проведите ночь под одной крышей со мной. Не бойтесь, здесь вам ничто и никто не угрожает.

И он вошел в дом, оставив дверь открытой и даже не взглянув в мою сторону.

Я стояла как вкопанная, не в силах сдвинуться с места.

Я бежала от него, но… будто бы само провидение, если только оно есть, привело меня именно к нему. Я сто раз заблудилась в лесу, я десять раз сбилась с пути, я чуть было не упала в ловушку, но я вышла именно к его хижине.

Дождь уже яростно хлестал по моему лицу, когда я, наконец, опомнилась и поспешила войти в дом и закрыть за собой дверь.

Я опустилась на какой-то стул, только сейчас почувствовав, как ноют от усталости мои ноги.

Карлос зажег керосиновую лампу, и я, оглядевшись, заметила, что в дом не было подведено электричество, в чем, впрочем, не было ничего удивительного для этого острова.

Будущий священник сел поодаль за стол возле окна и, достав какую-то книжку, принялся читать.

Я обхватила голову руками и просидела так какое-то время. Потом провела ладонью по щекам, убирая с лица упавшие пряди мокрых волос.

Это безмолвие мучило меня. Он словно понял это и тихо сказал:

— Там есть кукурузные лепешки и молоко. Можете поужинать. Это всё, что у меня есть. Давно не был на рынке.

Он сказал это, глядя на меня с каким-то пугающим безразличием, и от его слов повеяло холодом.

Я провела рукой по лбу. Было ужасно жарко. Дождь не принес прохлады, и страшная духота сдавливала мою голову и грудь, словно тисками.

— Вам нехорошо? — посмотрев на меня как будто внимательнее, спросил Карлос.

— А вам? — зачем-то сказала я и, увидев на столе кусок зеркала, взглянула туда.

Я была еще бледнее Карлоса, если только это возможно.

— Вот — холодная вода, — Карлос стоял рядом, держа в руках кувшин с водой и стакан.

В то мгновение я подумала, что, пожалуй, красивее этого лица я не видела никогда в своей жизни, хотя, повторю, он был болезненно бледен, а длинные волосы растрепались от ветра и дождя.

Я поняла, что больше не могу себя обманывать. Я взяла его дрожащей рукой за руку, он отпрянул от меня, выронив стакан и побледнев еще более.

В следующую секунду он заключил меня в свои объятия, и я почувствовала прикосновение его холодных губ к своим губам.

Я расстегивала его рубашку, наслаждаясь каждым прикосновением к его коже и ощущая, как его руки скользят по моему телу. Он целовал меня так, как не целовал меня никто. Это были не обжигающие, страстные, грубые поцелуи. Это были нежные, быстрые, странные прикосновения губ.

Я видела его глаза, близкие и темные. Я чувствовала, что схожу с ума, что почти не понимаю того, что происходит.

Мое тело словно излучало какое-то дикое, словно электрическое напряжение. И ток скользил по моей коже, передаваясь Карлосу…

А потом гроза закончилась, и я лежала, положив голову ему на грудь, и слушала, как он говорит мне что-то. А еще в тишине играл приемник, совсем древний, таких не выпускают уже лет 20, и старый кубинец пел о любви и боли. И я слушала эту мелодию и голос Карлоса.

Играли трубы, а вокруг была темнота, и в этой темноте я видела очертания гор, которых не было на маленькой Эсперансе, но которые наверняка были на соседних больших островах. Склоны гор, покрытые густыми лесами, словно изумрудами, ловили последние лучи заходящего солнца, а над ними неслись облака. Белые, быстрые, легкие. И потом облака оказывались внизу, подо мной, и весь остров простирался внизу как на ладони.

Но трубы замолчали, и повисла на мгновение тишина. А потом был слышен голос Карлоса. Он говорил мне, что два года назад окончил философский факультет Гаванского университета. И вернулся сюда, на Эсперансу.

Я спросила его, почему он не остался там и не стал преподавателем и кто он в большей степени — философ или священник?

А он сказал мне, что, в сущности, философ и священник — это одно и то же.

Только философ имеет право на сомнение, а священник — нет.

Тогда я снова спросила, кто он.

Он молчал.

— Блаженный Августин говорил: любовь и сомнение несовместимы. Когда ты сомневаешься, любишь ли ты, — знай, любви нет. А когда любишь, любишь по-настоящему, — ты не спрашиваешь себя об этом, потому что Любовь — в тебе.

Я подумала, что он больше священник теперь, именно теперь, когда встретил меня, а раньше был философом.

Я провела рукой по его лицу и, прижав к губам его ладонь, еще долго лежала, слушая стук его сердца, а старый кубинец пел о боли и любви.

                                     * * *

Я проснулась около девяти часов утра. Карлоса не было рядом, и в комнату проникал веселый и нежный утренний свет не горячего еще солнца. Я села на постели, стараясь понять, чувствую ли я что-нибудь вроде стыда, раскаяния или разочарования.

Ничего подобного. Ни тени сомнения в правильности происходящего.

Я оделась и вышла из домика. Пройдя по пляжу несколько метров, я увидела Карлоса, стоящего на коленях прямо на песке. Лицо его было обращено к океану, руки сложены в замок. Я поняла, что он молится.

Поглощенный молитвой, он не заметил того, что я стою всего в нескольких шагах от него.

Я могла слышать все, что он говорил, но мне все-таки нужно было напрягать слух, чтобы разбирать быстрые слова чужого языка. Я намеренно не стала вслушиваться. Мне казалось, что это было бы кощунством.

Я вернулась в дом и, не в силах сдерживать подкатившее к горлу рыдание, бросилась на постель и заплакала.

Даже обладая друг другом, мы не можем друг другу принадлежать. Мы не можем стать свободными до конца.

Он принадлежит Богу. И любовь ко мне не отвергала его веру. Любя меня, он не предавал любви ко Всевышнему.

Нет, я не заставила его совершить грех, не погубила его душу. Он остался таким же чистым.

Когда он вернулся в хижину, я уже пришла в себя и, достав маисовые лепешки и молоко, собиралась позвать его завтракать.

— В день моего 25-летия я должен принять сан, — сказал он мне.

— А когда это?

— В воскресенье.

Я побледнела.

— В воскресенье!

— Я откажусь от сана. Теперь я знаю, что это правильно, — твердо сказал Карлос.

— Ты откажешься из-за меня? — дрогнувшим голосом спросила я.

— Не из-за тебя. А для тебя. Для нас. Господь благословил меня, послав мне тебя. Я откажусь, — повторил он, — если только…

— Что?

Он посмотрел на меня очень внимательно, и на мгновение его лицо изменилось.

ШЕСТОЙ ДЕНЬ

Мы сидели с ним на песке возле самой воды.

— А все-таки почему ты уехал из Гаваны? Наверняка у тебя там была какая-нибудь любовная история.

— Любовные истории предполагают наличие любви. А я не знал любви, пока не встретил тебя… Вернее, наоборот, эта любовь всегда жила во мне, но я почувствовал ее, только когда ты приехала ко мне.

— Ну у тебя же была там девушка?

— Была… Её звали Люсия, и она замечательно пела. Впрочем, она и сейчас поет. Ты даже можешь послушать — она приезжает завтра в Палому…

— А ты не пойдешь туда?

— Нет.

— Вы с ней поссорились и ты не хочешь ее видеть?

— Нет, мы с ней друзья… Собственно, мы и были с ней друзьями…

Мы оба замолчали и сидели, вглядываясь в море, еще какое-то время. Я теребила в руках цепочку с серебряным крестиком, болтавшуюся у Карлоса на шее. Это был простой католический крест с тоненькой царапиной на одной из граней.

— Ты никогда его не снимаешь? — спросила я, обхватывая Карлоса руками за шею. — Даже когда плаваешь? Не боишься потерять?

— Я подарю его тебе, когда мы оба станем свободными.

— Но это будет уже завтра, — сказала я смеясь.

— Завтра наступит не скоро, — ответил он и улыбнулся той странной улыбкой, воспоминание о которой до сих пор заставляет мое сердце биться чуть сильнее в груди и которая тогда почему-то отпечаталась в моем сердце чуть заметным тревожным чувством.

Я посмотрела на часы.

— Действительно, не скоро. Только одиннадцать утра. Но мне надо идти к своим ученикам. Занятия сегодня перенесли на полдень. Увидимся завтра.

— До завтра, — сказал он, и мне показалось, его голос дрогнул. Он взял меня за руку и, притянув к себе, коснулся губами моего лба.

— Не целуй меня так, глупый! Это поцелуй прощания!

— Но ведь мы расстаемся. Пусть и до завтра, — сказал он, улыбаясь своей чарующей улыбкой.

— Тогда вот тебе, — с веселым укором сказала я и, чмокнув его в щеку, поднялась с песка и, отряхнув юбку, быстрыми шагами направилась к городу.

Пройдя несколько шагов, я обернулась.

Он все так же сидел на песке и смотрел на белые гребешки небольших ласковых волн…

Я почувствовала себя счастливой. На одно мгновение. И с надеждой на то, что теперь таких мгновений будет много, я, более не оглядываясь, поспешила к школе. Сегодня мне предстояло дать последний на этой неделе урок и провести опрос учеников, чтобы подвести итог первой учебной недели и понять, успела ли я чему-нибудь научить молодых островитян за прошедшие 6 дней.

Кажется, я осталась довольна тем, как прошли занятия, и после уроков зашла домой, чтобы оставить тетради учеников, а потом собиралась отправиться на «свидание» с русским врачом…

ВОСКРЕСЕНЬЕ. СЕДЬМОЙ ДЕНЬ

Помню, всю ночь тогда мне снилось, будто бы я стою посреди леса, а вокруг меня лесорубы валят деревья. Шумят электропилы, рабочие что-то кричат друг другу, а я просто стою и смотрю вокруг.

Проснувшись, я быстро вскочила с постели, отгоняя тревожные мысли, почему-то нагоняемые этим странным сном, и пошла на кухню заварить чаю. Я немного нервничала, ведь сегодня должно было состояться рукоположение Карлоса в диаконы. Точнее, оно должно было не состояться.

Епископ острова еще не знал об этом решении Карлоса, и, Бог знает, как бы он отреагировал на его отказ.

Я не думала о том, что эта неделя полностью изменила мою жизнь и жизнь еще одного человека. Не думала, что Карлос отказывается от сана для меня, а значит, я должна была для него отказаться от мысли о возвращении на родину через три месяца. Нет, он не требовал, не просил меня об этом, даже не говорил на эту тему.

Как будто он знал что-то такое, чего не знала я. И он был спокоен.

Любила ли я его тогда? Скорее — да. Могла ли пожертвовать ради него своей страной? Может быть.

Но было еще что-то. Что-то, что против нашей воли отталкивало нас друг от друга. Отталкивало меня. Не от него. А от своих чувств к нему.

Наверное, тогда я просто не могла их понять. Открыть в себе.

Карлос должен был явиться к Епископу в 7 часов вечера и потом зайти за мной к Ревесам, у которых в 5 часов должен был состояться концерт Люсии Веласкес.

Я не знала, чем занять себя до этого времени. Я буквально гипнотизировала стрелку часов, пытаясь заставить ее двигаться быстрее. Мне казалось, что сегодня в семь вечера все решится и я… Мы будем счастливы.

Мы вместе переступим какую-то черту, которую должны переступить мы вдвоем. И тогда мы сможем принадлежать друг другу.

Но время плелось безумно медленно. Несколько часов тянулись дольше, чем эти семь дней.

Я пыталась читать, но не доходила и до середины страницы, когда понимала, что мысли мои возвращаются к Карлосу.

Тогда я села проверять тетради моих estudiantes[19] и немного отвлеклась от терзающего меня волнения. Таким образом мною было убито еще полтора часа.

В 16 часов я не выдержала и, бросив тетради, выпила кофе и вышла на улицу.

Я хотела погулять по городу до пяти часов и направилась в аллею.

На скамейке под акациями, осыпающими своими нежными белыми и розовыми лепестками дорогу и проходящих по ней людей, я увидела юную Аналису, грустную и, как мне показалось, заплаканную.

«Неужели Рауль бросил ее? Уже?» — подумала я, и мое сердце невольно сжалось.

— Лиса, что случилось? — сказала я, садясь рядом с девушкой.

— Рауль… Рауль… — она заплакала, не в силах выговорить больше ни слова.

— Что такое, что с Раулем?

— Его переводят в Рио-Гранде, это на соседнем острове…

— Девочка моя, но ведь он вернется, не так ли?

— Только через год…

Я попыталась успокоить молодую повариху:

— Для любви, между прочим, нужна проверка. Знаешь, как говорится, «разлука для любви — как ветер для огня. Маленькую гасит, а большую раздувает».

— Да ты сама не знаешь, что говоришь, — еще больше убивалась бедная Лиса. — Ты ведь помнишь, какой он ветреный, Рауль! И как он всем нравится! Кто будет сдерживать его там? Кто будет отгонять от него всех этих англичанок и немок вроде этой тощей продавщицы?

Я посмотрела на нее с удивлением. Оказывается, эта девочка не настолько наивна, как я думала сначала. Ну тогда она быстро его забудет. Не один Раулито такой красавец на острове. Да и не такой уж он и красавец, честно говоря.

— Лиса, да ведь и на тебя заглядываются! — предприняла я еще одну попытку унять ее теперешние стенания.

— Заглядываются! А что толку? Вчера один гринго (он, кажется, из Калифорнии и приехал сюда, чтобы поразвлечься с местными девочками, богатенький гаденыш, сынок какого-то сенатора) сделал мне предложение. Ему, видишь ли, понравилось, как я его обслужила… в ресторане, разумеется.

Я глядела на нее с все возрастающим интересом. Да… милая девушка. «Наивная».

— А сегодня, ты представляешь, уехал! Я-то знаю, что никому из них бедная девчонка с задрипанного острова в Карибском море не нужна.

— Ты же хочешь стать актрисой?

— Да, хочу. И стану, — неожиданно резко сказала Лиса и перестала плакать. — И тогда я посмотрю на Рауля, который останется в этой дыре и женится на какой-нибудь торговке…

Тут она запнулась, поняв, что зашла уже слишком далеко и ее злость может удивить меня.

Однако меня вовсе не удивило это. Лиса, показавшаяся мне сперва такой кроткой и прилежной девочкой, на самом деле была жесткой и расчетливой. И бедный Рауль сам воспитал в ней эти качества, не обращая должного внимания на свою подругу.

«Она станет актрисой, это точно», — подумала я и, сказав будущей звезде еще пару слов, оставила ее, направившись в ту часть города, где находился дом Ревесов.

Hasta siempre

Подходя к синему аккуратному домику с милой коричневой черепицей на крыше и хорошеньким садиком во дворе, я увидела около калитки Рауля и еще двух молодых людей в военной форме.

— О, Ана, ты вовремя. Ребята, познакомьтесь, это Ана, она учительница.

— Mucho gusto[20].

— Да, сеньорита, я бы тоже хотел у вас научиться чему-нибудь, — сказал мне один солдат, подмигивая второму и проходя в дом.

Однако концерту суждено было закончиться, так и не начавшись. Вместо Люсии Веласкес в зал быстрым шагом вошел господин Ревес.

— Среди гостей есть иностранцы? — встревоженно спросил он, окидывая взглядом сидящих в комнате.

Мое сердце словно провалилось куда-то, а потом бешено заколотилось. Я побледнела и прошептала слабым голосом:

— Есть.

Сзади меня с места поднялся еще один человек.

Ревес кивнул нам обоим и поманил за собой в другую комнату.

— Моя милая, вы откуда?

— Из России, — словно машинально ответила я.

— А вы? — он обратился к стоящему рядом сеньору.

— Я тоже из России.

Я с удивлением посмотрела на него.

— Так вы вместе? — почему-то обрадовался Ревес, но тут же сделался снова серьезным. — Послушайте, сегодня утром президент издал указ о… — он запнулся… — Словом, сегодня последний день, когда иностранцы могут покинуть остров. Завтра опускают «занавес». Никого не выпустят из страны.

Какой-то туман поплыл у меня перед глазами.

— Что?

— При въезде вы подписывали документ о подчинении законам страны, в которой будете проживать?

— Да.

— Тогда вас не выпустят из страны, так как вы сняли со своего государства ответственность за вас. Через полчаса отходит последняя лодка с эмигрантами. Там еще есть места, так как не все знают о том, что произошло. Я могу позвонить начальнику порта и сказать, чтобы вас пропустили на борт. Это все, что я могу сделать. Поторопитесь, лодка отходит ровно в семь.

Больше я ничего не слышала и не видела вокруг. Я не знаю, как я держалась на ногах, а может быть, я опустилась в кресло, стоящее в кабинете сеньора Ревеса. Кажется, второй русский что-то еще спрашивал у Ревеса, но я не слышала их.

Помню еще, как я бросилась бежать к дому так быстро, как только могла. Сомневаться в реальности происходящего не приходилось. Это Латинская Америка, господа!

Добравшись до своей квартиры за десть минут, я схватила свою большую дорожную сумку, бросила туда первые попавшиеся под руку вещи, достала из ящика стола документы и выскочила на улицу.

Я ни на секунду не задумалась о Карлосе, словно не помнила о нем. Я думала только о том, что мне нужно успеть в порт.

Около пристани собралась огромная толпа людей. Все они что-то кричали, рвались к берегу, но оцепление из солдат сдерживало толпу. В какой-то момент раздался даже предупредительный выстрел.

В эту секунду я опомнилась. Меня как током ударило. Ноги подогнулись, и я села на землю.

Карлос-то… Он ведь, должно быть, придя к Ревесам за мной, стал искать меня, и Ревес объяснил ему… где я. Господи… Что я наделала?.. Ведь это…

Это предательство! Он мне… никогда не простит…

Да, я сейчас вернусь к нему, я пойду в церковь, я пойду…

Слезы покатились из моих глаз. Силы совсем оставили меня. Я не могла ни подняться, ни вообще шевельнуться.

— Вон та русская! Вон она! — услышала я чьи-то крики.

Ко мне подбежали двое солдат и, подняв с земли за руки, повели сквозь кричащую и страшную толпу к причалу.

— Вы русская?

Я кивала головой, не в состоянии произнести ни слова и не осознавая, кто и куда меня ведет.

— Слава Богу, вы успели! — сказал мне кто-то по-русски и, протянув руку, втащил меня на борт.

Как только я поднялась на лодку, она отчалила. И тогда я поняла всё.

Я пыталась не смотреть на людей, толпящихся на причале, но против воли я вглядывалась в их лица, и в какой-то момент мне показалось, что я вижу горящие глаза Карлоса.

Первой моей мыслью было спрыгнуть в воду и вплавь добраться до берега, но я не двигалась с места, стояла, словно зачарованная, и смотрела на стремительно отдаляющийся берег.

Уже нельзя было разобрать лиц, но я все еще смотрела туда, на берег.

Вдруг я услышала колокольный звон — пробило семь часов. Я услышала звон, и в этом звоне я слышала его голос. Он говорил мне:

Ты открыла мне глаза и дала Надежду.

Я счастлив.

Я отпускаю тебя.

И тогда я увидела, как от толпы отделился какой-то человек. Он быстро поднимался в гору. Это был человек, одетый в черную сутану. Он шел по направлению к старой каменной церкви на холме.

ЭПИЛОГ

Через шесть лет дела снова забросили меня на Эсперансу.

Остров изменился до неузнаваемости. Четыре года назад к власти в стране пришел другой президент (мягко скажем, завоевавший власть и сердца избирателей не совсем мирным путем), и остров переименовали в Ислу-де-Боске. Остров Леса. Чуть ли не половину территории скупил какой-то крупный американский магнат, решивший превратить бывшую Эсперансу в поставщика высококачественной древесины. Он построил два деревообрабатывающих завода и одну мебельную фабрику, открыл в местной школе курсы для будущих рабочих.

К этому времени я была уже одним из ведущих специалистов в Институте Латинской Америки, занималась разработкой темы внедрения инновационных технологий в экономику стран Карибского бассейна, и на Эсперансу меня посылали в 3-дневную командировку.

Не скрою, сходя на берег, как и тогда, шесть лет назад, я ощущала сильное волнение, ожидая увидеть остров таким же или не узнать его совсем. Для меня было забронировано место в местной гостинице и притом очень неплохого уровня, но я знала, что буду жить в другом месте.

Первым делом я отправилась в иммиграционный центр. Ревесы там уже не работали, но я смогла выяснить то, что мне было нужно. Среди жителей острова Карлос Фуэнтес не числился. Скорее всего, после государственного переворота он, как и многие жители острова, уехал на Кубу или в Венесуэлу, а может быть, вернулся в Боготу и сделался там преподавателем теологии в университете, который когда-то окончил.

Впрочем, это были только мои догадки. Может быть, Карлос уехал в Штаты, как это сделала Анна-Лиса Гарсия. Мне рассказали, что будто бы она стала любовницей какого-то американского продюсера средней руки и снимается в дешевых телесериалах для домохозяек.

Что касается сеньора Фуэнтеса, то человек с такой фамилией действительно эмигрировал из страны, только вот сведений — куда, почему-то не осталось.

Я вышла из офиса, чувствуя, как меня буквально колотит изнутри. Я не могла плакать. Все во мне и вокруг меня как будто остановилось.

Неужели небо отняло у меня надежду, которую я хранила все эти годы?

Я брела по городу, вглядываясь в лица прохожих, пытаясь узнать в них хоть одного знакомого. Но, казалось, на острове не осталось прежних жителей, а тех, кто остался, я не успела узнать и запомнить за семь дней, проведенных мною здесь.

Перед рыночной площадью я остановилась. Вся улица была перегорожена коробками с фруктами и овощами и какими-то мешками с непонятным содержимым. Рядом стояли два грузовика, из которых грузчики выгружали все новые и новые коробки.

— Поосторожнее, красавица! — крикнул мне один из них.

Я замешкалась, не понимая, куда мне податься — попытаться ли прорваться к главной площади или пойти назад, обойти затор по Calle de la Suerte.

— Вам помочь, сеньорита? Вы, кажется, не местная, заблудились? — с участием крикнул мне водитель грузовика.

Его приятный, дружелюбный голос показался мне знакомым. Я посмотрела на его обладателя и узнала.

— Сеньор Рамон ле да Роса!

Водитель крайне изумимся:

— Вы знаете меня? — он стал вглядываться в мое лицо и через пару секунд воскликнул: — Ах, сеньорита Ана! Это вы?

Он как-то странно улыбнулся, окидывая меня приветливым взглядом.

— Да… Это я, — тихо сказала я.

— Вы вернулись?

— Вернулась, — как-то механически ответила я и, заглядывая через коробки на противоположную сторону улицы, спросила: — А почему такой затор? Куда все идут?

— Да сегодня же праздник Сан-Бернарда. Новый епископ служит праздничную мессу, — он снова как-то странно улыбнулся. — Если хотите, можете пробраться на ту сторону через кабину моего грузовика.

Я так и сделала и, поблагодарив доброго Рамона, влилась в толпу шествующих к церкви.

— А почему епископ служит здесь, а не в соборе Гран Пьедры? — спросила я у пожилой женщины, идущей рядом со мной.

— Это большая честь для нашего городка. А новый епископ, кстати, он совсем недавно стал им, несмотря на свой возраст, так как прежний епископ скончался очень неожиданно. Он любит нашу скромную церковь и всегда служит праздничные мессы только в ней.

Однако я не пошла на мессу — я никогда не любила католических богослужений.

Подождав, пока месса кончится, а народ покинет церковь, я вошла в исповедальню.

Я сказала только несколько слов и пробыла там не более десяти минут. Я спрашивала скорее у Бога, чем у священника, совершила ли я грех пред Ним, предав свою любовь и человека, которого любила. Я плакала, не оправдываясь и не жалея себя, я только хотела услышать ответ, который мог мне послать только Он.

Св. отец тихо и как-то торжественно ответил мне:

Ты не предала Его. Ибо надежду, родившуюся в сердце, предать невозможно. И если только она все еще живет в твоем сердце — ты будешь счастлива. Ведь Господь есть Любовь. И Он сказал нам: Да любите друг друга».

Я вышла из церкви, не подозревая даже, что меня исповедовал сам епископ, как я узнала позже.

Я все еще надеялась найти хоть что-то, что могло напоминать о Карлосе, но, когда я с волнением в сердце вышла из леса на побережье… я подавила тяжелый вздох. Маленькой хижины Карлоса уже не было. На том пляже, где она располагалась, был сооружен пляжный домик и территория огорожена.

Я сделала несколько шагов к морю, как вдруг появился какой-то мальчишка, по виду работник пляжа.

— Вход на пляж платный, сеньорита, — сказал он.

Я ничего не ответила. Постояла еще пару минут на белом теплом песке.

Затем я вернулась в город и, договорившись с хозяйкой той самой квартиры, где я жила шесть лет назад, забрала у нее ключи.

Поднявшись на свой четвертый этаж, я увидела сидящего на площадке перед квартирой человека с бумажным пакетом в руках.

— Сеньора Кораблева?

— Да, — более чем удивленно ответила я.

— Вот пакет, меня просили передать его вам.

— Мне? А кто?

— Я только курьер, доставляю посылки и документы — все через контору. Да берите же, мне идти надо.

Я взяла конверт и открыла квартиру. Ни один человек на острове не мог знать, что я въехала в эту квартиру.

Тут я, однако, догадалась, в чем дело. Видимо, из иммиграционной службы позвонили в посольство, откуда мне должны были доставить некоторые документы, и сообщили, что я остановилась не в гостинице, а в квартире.

«Да, при новом президенте всё здесь работает как часы!» — подумала я и открыла конверт. Но, как мне показалось сначала, он был пуст.

Тогда я подставила руку и, вытряхнув пакет, замерла.

На моей ладони, легонько поблескивая, лежал небольшой серебряный католический крест с тонкой царапиной на одной из граней.

КОНЕЦ

Москва, февраль-декабрь 2007

 Если спускаешься с небес, возьми меня с собой — слова из песни колумбийского певца и композитора Хуана Эстебана Аристисабаля.

 Esperanza (исп.) — надежда; Isla-de-la-Esperanza — Остров Надежды.

 Gracias, señora profesora (исп) –спасибо, сеньора учительница.

 Si, señorita, solo amigos — да, сеньорита, только друзья.

 Viva el presidente! — да здравствует Президент!

 Madonna negra (исп.) — Черная Мадонна.

 Ojos de la Esperanza — очи надежды.

 Camaradas — друзья, товарищи.

 gracias a dios — слава Богу.

 Франциско Писарро Гонсалес — испанский авантюрист, конкистадор, завоевавший империю инков и основавший город Лиму. Васко Нуньес Бальбоа — испанский конкистадор, который основал первый европейский город в Америке и первым из европейцев вышел на берег Тихого океана в 1513 году.

 Имеется в виду война за независимость испанских колоний в Америке (1810—1826). Симон Боливар — герой этой войны.

 Luna blanca y luna negra — белая и черная луна.

 — Hola! Que tal? — Привет! Как жизнь? — Asi-asi, señorita! — Так себе, сеньорита!

 Novio (исп.) — парень, жених.

 Лес воспоминаний.

 Consuelo de mi alma — утешение моей души.

 Es la prision — это тюрьма…

 Estas loco?… Si señorita! Desde el día en que te conocí — Ты сумасшедший?…Да, сеньорита! С того дня, когда я тебя узнал.

 Estudiantes — ученики, студенты.

 Очень приятно

День перед гибелью Пятого Солнца

— Он мертв! — слова раскаленными каплями упали в мой спящий мозг и пробудили его.

Я открыл глаза. Передо мной стоял Тлатоани, сверля меня ненавидящим взглядом.

— Кто мертв? — с трудом выговорил я, стараясь побыстрее прийти в себя после глубокого сна.

— Шочимики, — зло ответил жрец, не сводя с меня глаз.

Я непонимающе посмотрел на него. Не может быть, чтобы я проспал больше суток. Ведь приношение шочимики должно состояться завтра — в день перед возможной гибелью Пятого Солнца.

— Его убили. Этой ночью, — отчеканил Тлатоани и, не скрывая своей неприязни ко мне, добавил: — И, сдается мне, это сделал ты.

Я не поверил своим ушам.

— Что?

— Если приношение не состоится завтра, верховный жрец уничтожит меня. И тебе, Куотхли, это очень на руку. Ведь ты всегда хотел стать его помощником, но он выбрал меня.

— Ты бредишь, Тлатоани, и я докажу тебе это. У нас еще есть время разобраться в ситуации.

— Разбирайся, — кинул жрец и направился к двери. — Как ты знаешь, еще вчера я приказал страже окружить храм. Поэтому никто не мог войти и выйти отсюда в эту ночь. К завтрашнему утру мне нужен ответ. А в полдень состоится приношение. Придется найти другого достойного шочимики.

Он усмехнулся и исчез в сумраке рассвета за дверью.

То, что случилось, было настолько невероятным, что я просто не знал, как подступиться к этой загадке.

Убийство того, кого и так должны были убить. Но только днем позже.

Я задумался.

Итак, этой ночью кто-то убил шочимики — человека, приготовленного для жертвоприношения Тонатиу — нашему богу солнца. Мы и называем себя мешика — детьми Солнца.

Чужакам мы рассказываем, что жертвами становятся добровольцы из народа, но это мало похоже на правду. Несмотря на то, испокон веков стать шочимики считалось в высшей степени почётной благодатью, на деле никто не хочет расставаться с жизнью даже во имя самого Солнца.

Поэтому зачастую шочимики выбирают из преступников, совершивших тяжелый проступок перед богами — будь то убийство жреца, кража священных письмен или иное осквернение храмов.

Мы верим, что только через жертву шочимики может очиститься перед богами и принести пользу своему народу.

Жертвоприношение совершается на вершине храмовой пирамиды. Жертву окрашивают в синий цвет и ведут на вершину, где ee ожидает жрец с обсидиановым ножом — Тлатоани. Помощники Тлатоани кладут жертву на камень и рассекают грудную клетку, из которой жрец вынимает драгоценный орлиный плод кактуса — сердце, и утоляет им жажду Солнца.

Охваченный священным ужасом и благоговением народ у подножия пирамиды ликует, когда тело шочимики летит по ступеням вниз, к толпе.

Я видел это десятки раз каждый год в день солнцестояния и другие крупные праздники. Но завтрашний день был особенным.

Это был последний день века — наш главный праздник, ибо в этот день мы ожидаем возможную гибель Пятого Солнца, а значит, и исчезновение всего живого на Земле.

Считается, что жертвоприношение, совершенное в этот день, особенное по своей силе.

И именно сейчас случается это невероятное, дерзкое преступление. Кто, а главное, для чего мог решиться на такое?

Я судорожно думал, стараясь собрать воедино картину произошедшего.

За несколько дней до ритуала вход в храмовый комплекс закрывается, и на территории остается всего несколько человек:

— Верховный жрец (покинул храм и находится во дворце по случаю рождения у правителя нашего города наследника).

— Его помощник Тлатоани, который подозревает в убийстве меня.

— Храмовый служитель — я.

— Шочимики по имени Матлал.

— Еще один преступник — Икстли, содержащийся в темнице храма с прошлого года за какое-то храмовое преступление.

— Храмовый стражник, приставленный к тюремным ямам шочимики и второго заключенного.

Верховного жреца, меня и убитого вычеркиваем.

Остаются трое.

Абсурд. На первый взгляд преступление невыгодно ни одному из нас.

Тлатоани это преступление будет стоить карьеры, а возможно, и свободы.

Стражнику оно будет стоить жизни.

Второй заключенный не мог совершить его физически, ибо находился в своей камере. Да и если бы он смог оттуда выбраться — зачем ему это?

Я помню, как в прошлом году он ликовал, когда его, приготовленного на роль шочимики, заменили другим человеком.

Словом, это невыгодно никому!

Никому, кроме меня, как справедливо заметил Тлатоани. И если Тлатоани докажет это верховному жрецу, поплачусь уже я.

Погруженный в свои мысли, я подошел к зданию храмовой темницы и заглянул в комнату стражи.

Золин, стражник, бледный как полотно, сидел на каменной лавке, обхватив голову руками.

— Я погиб, погиб, — твердил он в отчаянии.

Увидев меня, он бросился мне навстречу, повторяя:

— Я этого не делал, поверь мне, Куотхли! Я должен кормить свою семью, они пропадут без меня. Кому, кому могло это понадобиться?

— Замолчи, Золин. Мне нужно осмотреть тело, — я довольно резко пресек его причитания, он затих и угрюмо вернулся на свое место.

Я спустился в яму, где лежало тело шочимики. В груди торчал бронзовый нож, обычное оружие храмовой стражи, которое здесь носит каждый воин. Неужели все настолько очевидно?

— Это твой нож? — крикнул я Золину, но тот обреченно молчал. Я повторил вопрос.

— Да, мой. Но я не убивал его.

— Как это может быть, объясни мне?

— Я не знаю… Так получилось, что я задремал… Я никогда не сплю на посту. Но в эту ночь меня прямо сморило. А когда проснулся, я обнаружил, что кинжала нет, и сразу кинулся к ямам с преступниками. Матлал был уже мертв.

Я собирался уже покинуть темницу, как вдруг услышал голос из второй ямы:

— Это я убил его!

Я в ошеломлении подошел к яме:

— Что? Икстли, как ты мог убить его и зачем? — спросил я, глядя на безумца. Я слыхал о том, что Икстли в тюрьме двинулся умом, но не придавал этому значения.

— Тебе не понять этого! Хотя ты и служитель храма, ты далек от богов, Куотхли. За год, проведенный здесь, я многое понял. Я хочу войти в благословенные земли богов. Это был мой единственный путь снова стать шочимики. Я знал, что боги пошлют мне шанс, и молился о счастливом случае для меня. Тонатиу услышал меня в эту великую ночь. Золин заснул. Я, преисполненный вдохновения, подтянулся и сумел выбраться из ямы, схватил его кинжал и, спустившись в яму к Матлалу, ударил его.

— И ты готов все это повторить перед верховным жрецом?

— О да! — глаза Икстли загорелись. — Ведь тогда он точно выберет меня шомичики.

— Но оплошность Золина тоже вполне достойна этой участи, ты не подумал об этом?

— Нет, нет! — замотал головой сумасшедший в ужасе. — Он не достоин! Не достоин!

— Это решит верховный жрец.

Стражник впал в еще большее отчаяние.

— Я просто отключился! 18 лет я несу ночную службу и ни разу не заснул на посту. А тут отключился. И голова тяжелая как камень. Словно с похмелья. Но я никогда не пью на службе, никогда, Кхуотли.

Я поднялся из ямы и направился к двери, готовый уже вернуться к Тлатоани с именем убийцы, но последние слова Золина остановили меня.

Я подошел к столу и взял стоявший там стакан. Поднес к носу. Ноздри защекотал еле уловимый сладковатый запах. Конопля.

— Ты пил отсюда?

Стражник кивнул.

Уже интереснее. Кто-то опоил стражника конопляным сонным отваром.

— И ты не почувствовал странного вкуса, когда пил?

— Ох, на жаре вода в бочке часто начинает цвести. Но делать нечего: жажда-то мучает. Тут уже не до вкуса. И почему всем он кажется таким странным?

Я покачал головой.

Признание в убийстве, полученное от Икстли, оказалось фальшивкой.

Доступ к сонной настойке имеем только Тлатоани и я. Мы используем этот отвар при разных ритуалах, проводимых в храме.

Значит, Тлатоани опоил стражника, взял его кинжал, убил шочимики и пошел ко мне, чтобы обвинить в убийстве меня.

Всем было известно, что мы с ним недолюбливали друг друга. Когда-то мы были закадычными друзьями, но полюбили одну девушку, и женился на ней я. Тлатоани был невероятно зол тогда.

Боги! Неужели он сделал это из ревности?

Я давно замечал, что он так и не смирился с тем, что Занья досталась не ему, и все еще бросает на нее полные любви взгляды.

Но мотив был и у меня — убрать со своей дороги человека, который вместо меня стал помощником верховного жреца.

И кому поверит верховный жрец, когда мы оба придем к нему завтра, указывая друг на друга? Своему верному помощнику или храмовому служителю, помощнику помощника?

Холодный пот прошиб меня. Мне нужны были неоспоримые доказательства вины Тлатоани.

Ну конечно! Настойка!

Ведь одной бутылочки должно не хватать, а мы делаем их строго определённое количество — по бутылке на каждый ритуал. Я как храмовый служитель вел реестр и помнил, что бутылочек должно быть 9.

Я бросился к кладовке со снадобьями и, дрожа от напряжения, отпер дверь.

На полке стояло ровно 9 бутылочек. Никто не трогал их.

Что ж. Возможно, Тлатоани заранее приготовил зелье, не залезая в храмовые запасы.

Я отправился прямо к нему.

К моему удивленью, он спал в своих покоях крепким сном, что позволило мне обшарить его комнату и не найти ничего указывающего на его вину в убийстве.

И тут меня поразила странная догадка. Почему двоих подозреваемых сморило каким-то странным болезненным сном?

Золина в ночь убийства, а Тлатоани сейчас?

Я осторожно выскользнул из комнаты и вернулся в темницу.

— Золин, ты сказал, что запах воды из той бочки всем кажется странным. Кого ты имел в виду, кроме меня?

Золин непонимающе уставился на меня, настолько несуразным, видимо, показался ему этот вопрос.

— Тлатоани утром сказал то же самое.

— Значит, он утром пил из этой бочки?

— Да. После того как я показал ему тело, он страшно разгневался, рвал и метал, потом, видимо, от раздражения его стала мучить жажда, он наклонился к бочке и напился оттуда.

Выслушав стражника, я подошел к бочке и нагнулся к воде. Точно — вода пахла сонным отваром.

Я был ошарашен. Чтобы отравить воду в бочке, потребовались бы годовые запасы снадобья.

Я поднял голову и в нескольких метрах над землей, прямо над бочкой, увидел окошко, расположенное в камере шочимики.

Я взял факел и снова спустился в камеру. Осмотрелся внимательнее. Один угол был прикрыт тряпками, которые вначале я принял за место для сна. Я откинул это тряпье, и под ним обнаружилась целая грядка с сонной травой.

Я перевел взгляд на мертвое лицо Матлала и задумался.

Выходит, он весь год растил этот огород, собирал листья, чтобы в решающий момент приготовить зелье достаточной для усыпления человека силы, и вчера вечером через окошко вылил его в бочку.

Потом он дождался, пока Золин выпьет воды из бочки и заснет, выкрал у него нож, вернулся в камеру и ударил себя в сердце…

В задумчивости я вернулся к Тлатоани, которого с трудом разбудил, и пересказал ему эту историю.

— Но зачем ему это? — недоумевал жрец.

— Он хотел отомстить нам. Нам с тобой, Тлатоани. Ведь это мы голосовали за его кандидатуру на роль шочимики в прошлом году.

— Да, я помню, шочимики должен был стать Икстли, но буквально за день до выборов подвернулся этот со своим хищением священных семян из храма… Их, кстати, так и не нашли при обыске.

— Их не нашли, потому что при аресте он проглотил их. Но, как ты знаешь, в сыром виде они не перевариваются в кишечнике. Поэтому, когда его бросили в яму, он естественным путем избавился от семян, которые и проросли на земляном полу камеры. Он собирался отомстить нам с помощью тех самых семян, за кражу которых и стал шочимики.

Тлатонаи нервно рассмеялся.

— Что ж, его месть почти удалась. Все было рассчитано идеально.

— Он не учел только одного — рождения у правителя наследника. Ведь если бы верховный жрец не покинул храм вчера вечером, он бы узнал о происшествии первым. И наши с тобой головы полетели бы с плеч первым делом. На охранника Золина ему было вообще плевать.

Тлатоани на минуту задумался:

— Итак, судя по всему, ты не будешь против, если мы ничего не расскажем об этом деле верховному жрецу. Не думаю, что Золин будет возражать. В этой истории каждый получил что-то свое — Золин сохранил свое место и жизнь, Икстли станет шочимики, ты получишь повышение (я позабочусь об этом), а я, кажется, вновь обрету веру в людскую честность и дружбу.

С этими словами он протянул мне руку, и наши ладони впервые за долгие годы соприкоснулись.

Так завершился этот судьбоносный для всех нас день — день перед гибелью Пятого Солнца.