Оглавление

Все места и события выдуманы

От автора

Всё началось с моих любимых фраз:

«Мы выбираем друг друга не случайно, … встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании» Зигмунд Фрейд

«Встреча двух людей — это встреча двух химических элементов. Реакция может и не произойти, но, если произойдет — изменяются оба» Карл Густав Юнг

В этот весенний ретроградный Меркурий 2023 года я впервые осознала, что создала свою Вселенную: мой вымысел сплетён с реальными событиями и местами, а астрология в ней диктует свои законы. Да, герои действуют в соответствии с моментами: дня, месяца, года и места, в которых родились, но вряд ли их можно назвать всего лишь шаблоном своего знака зодиака. Как и в каждом из нас, чьей-то могучей, невидимой рукой бережно смиксованы энергии соседних астрологических знаков, да и не только.

Идея написать роман под каждый знак гороскопа, очень тихо, но настойчиво вибрировала у меня в мозгу. Настораживало лишь то, что образы, которые рождались, не имели никакого отношения к импульсу огненной стихии. Именно поэтому я начала не по порядку, с Овна, первого знака колеса зодиака, а с Рака.

Всё просто — без воды нет жизни. А жизнь — это эмоции. Они помогают ощутить чувства, составную часть нашей миссии на Земле. Издревле люди верили, что ни в одном другом мире невозможно испытать такой широкий эмоциональный диапазон.

К тому же знак зодиака Рак — это наши корни, наша семья, наша зона комфорта. Это детство, тот период развития, когда мы учимся понимать окружающий мир. Это безопасность, которая помогает нам оставаться целостными.

Приятного чтения!

29 секунд Эрики

00:29. 29-й лунный день 2015 года

В ушах свербит от механического гула. Заглядываюсь на разноцветные нити, проходящие через металлические зубцы сновального станка. Они собираются под большим валом прежде, чем превратиться в рисунок на полотне. Всё как в жизни. Каждый ткёт свою судьбу, как и мы с Джо. Что бы с ним стало, выбери тогда он Фиону? Серая, однообразная жизнь по правилам и воскресными обедами с точно такими же нашими родителями. Интересно, чем он занят сейчас?

Так увлекаюсь своими мыслями, что не замечаю, как цепляюсь волосами за резцы гребёнки. Не успеваю среагировать. Меня затягивает сильней. На бешеной скорости засасывает внутрь. Раз. Придавливает валом. Резкая боль. Хруст костей. Два. Мамочка! Мне страшно. Три. Вертится калейдоскоп. От лязга металла скрипят зубы. Что-то тёплое и липкое на коже. Четыре. Не могу пошевелить ртом. Не могу дышать. Соленый вкус железа. Шесть. Шок. Крики. Сирена. Темнота. Десять. Толчок. Вспышка света. Я несусь вверх. Навстречу пульсирующим небесным объектам. Всё как во сне. Я лечу. Мне легко и свободно…

Двадцать один. Оказываюсь в бездонной чёрной дыре. Созвездие Рака. Ещё древние майя знали — сквозь него души уходят в мир иной. Как и другим грешникам, мне предстоит провести здесь некоторое время.

Двадцать три. Меня ждёт ад? Вовсе нет. Всего лишь отчитаться. О том, что я творила на Земле.

Двадцать пять. Маменька, будешь ли вспоминать обо мне? Ты же не знаешь, что я сбежала в Австрию с татуированным рокером. Вряд ли узнаешь теперь, что несколько дней я провела в клинике из-за неудачного аборта. Я отмолила этот грех, целями днями работая в хосписе, в течение месяца.

Папеньке тоже досталось. В полицейском участке, где он работал, курила и шутила с подозреваемыми, за что потом его отчитал начальник.

А потом был театральный. Отец подключил шишку с погонами из Рима, чтобы устроить туда меня. Перед Рождеством я поспорила с преподом. Им оказался один зазнавшийся режиссёр мирового уровня. Как можно было назвать Бетти Риццо отстоем?! За мой длинный язык отец попал в немилость начальства.

С мамой испортились отношения навсегда. К тому же я усомнилась в том, что отец мне действительно отец…

Двадцать восемь. Нисколечко не сожалею о своей безбашенной, короткой жизни. Я любила риск. Но пришло время платить по счетам.

Двадцать девять. Фиона, я тебя прощаю!

Список Фионы Росси

— Провести крупное журналистское расследование.

— Тщательно подготовить своё выступление. Заучить для этого всего лишь один вопрос.

— Бесстрашно сходить на дискотеку в самом коротком платье и напиться там до чёртиков.

— Целоваться без последствий с самым красивым незнакомцем.

— Провести ночь с бомжом.

— Сделать шокирующее заявление.

— Научиться управлять своим беспокойством через дыхание.

— Позволить себе быть неидеальной.

— Позволить себе быть неудобной.

— Напроситься на интервью к самому влиятельному и обаятельному.

— Изменить чью-то жизнь.

— Простить себя.

ГЛАВА 1. Фиона

28 октября, год спустя.

Рак встречает понедельник с осторожной задумчивостью. Он воспринимает этот день недели как вызов, который требует от него уюта и стабильности, чтобы сгладить резкий старт недели. В глубине души уже планирует вечер, когда можно будет укрыться в своей раковине, подальше от суеты.

Кто-то терпеть не может понедельники. Кто-то ненавидит пятницу. Одни наплюют на все суеверия. Другие не перейдут дорогу, если в километре от них пробежал чёрный кот. Мои родители из группы суеверий. Они отказались венчаться в пятницу семнадцатого. А я хочу вычеркнуть из календаря двадцать девятое октября. Но в этом году оно началось. На день раньше обычного.

Знакомый стук каблуков по брусчатке вот-вот затихнет на пороге моего дома. Подхожу, достаю ключи, надеюсь спрятаться от этого ужасного дня.

В сумочке настойчиво вибрирует телефон. Я уже знаю, что увижу на экране под именем «Летиция-флюгер» аватарку с лисьей мордочкой и рыжим каре. В сердцах бросаю чёртов телефон обратно в сумку. Опять какая-нибудь моя фраза в гороскопе о Водолеях ей не зашла? Не отвечаю. Спустя пару секунд мобильный вновь звонит. Чувство дискомфорта, похожее на беспокойство, вызывает шквал мыслей о том, что рейтинг моей колонки самый низкий во всем журнале. И я нажав на кнопку, тараторю:

— Привет. Я всё сдала в печать. Что-то экстренное?

— Всегда экстренное, если речь идёт о Карризи. — Низкий голос пронзает трубку и мои мозги заодно. — Нужен кто-то из наших на выставке кошек. Бедные животные! Звонила синьора Анна, ну, Карризи. У нас почти весь офис на больничном гриппует. Уж выручай.

— Карризи, — внутри что-то сжимается, по спине бежит холодок, — Нет, я не могу. Ты же знаешь о моей проблеме?!

— Своей поделиться? Хочешь, из твоей зарплаты премии буду выплачивать? А для тебя, кстати, это хорошая возможность поднять рейтинг. Тем более там какая-то дружеская тусовка. Этим богачам только дай порисоваться на страницах печатных изданий.

— Я свой бейдж в офисе оставила, — в качестве последнего аргумента, отмазываюсь я.

— Как на ресепшен придёшь, скажешь, что от меня, тебя без проблем пустят. А чтобы подмаслить Анну, задашь какой-нибудь банальный вопрос, типа: «А кто ваш фаворит среди участников?» Или что-то в этом стиле. Да придумаешь. Только помни, что не любят светские люди слишком агрессивный стиль. И пару фоток сделай.

— Ты обещала, что я буду только гороскопами заниматься.

— Я тоже не готова к тому, что люди мало читают нас. Поэтому всё, что мне остаётся — это держать нос по ветру, не теряя любую возможность раскрутить их на денежки. Или у тебя есть горячий материал? Например, что-то скандальное из жизни Карризи? Читателям это бы точно понравилось. Кстати, дедлайн через десять дней.

Я молчу, а Летиция продолжает:

— То-то и оно.

В своём воображении я готова на всё. Если бы могла, то устроила дуэль с Анной Карризи. И задала бы ей не банальный, а очень каверзный вопрос: «Почему в наши дни на фабрике, где всё оборудование современное, при работе погибает человек?» Но моя глоссофобия сильнее меня. Она блокирует волю, делает задачу невыполнимой.

Придётся как-то выкручиваться. Всего один вопрос. И пара фото.

Всё моё бахвальство и отчаянная смелость улетучиваются по мере того, как я подхожу к музею, где проходит выставка. Вдох-выдох. Пытаюсь расслабиться, отвлечься, созерцая необычный пейзаж. Уже с дороги среди опрятно подстриженных газонов и молодых деревьев, посаженных этим летом, замечаю гигантских размеров летающую тарелку из жёлтого металла. Нечто из ряда вон выходящее для нашего старинного провинциального городка. Тут на каждом шагу памятники архитектуры времен «Медичи», то с прямыми зубцами стен, то в форме ласточкиного хвоста, что напоминают о войне гвельфов и гибеллинов. И никакой тебе современности.

В холле на белых стенах висят картины в стиле авангард. Я представляюсь человеком, присланным Летицией, и забираю бейджик. Молодая девушка, похожая на студентку, указывает в сторону шумного места и советует, как поближе встать к сцене, чтобы иметь доступ к микрофону. Об одном его упоминании по телу пробегает дрожь. Трясутся руки. Я принимаюсь расстёгивать тренч, чтобы отвлечься от нервозности. Воюю с ненавистными пуговицами, склонив голову как можно ниже. Судя по голосам, мероприятие в самом разгаре. Приятный мужской тембр в колонках объявляет участников. В паузах народ гудит, напоминая пчелиный улей. Я подхожу ближе к сцене, делаю несколько снимков ведущего и двух других участников.

— Чао! — парень маленького роста, дунув два раза в микрофон, и убедившись в его исправности, протягивает мне. — Держи, конфетка!

Человек двадцать стоят в ряд, держат на руках кошек разной породы, разодетых в костюмы. На животных висят дурацкие таблички, где большими буквами написаны человеческие пороки: сибирский кот в фиолетовом комбинезоне — «СТЯЖАТЕЛЬСТВО», египетская кошка в коричневом жилете с пайетками — «ПРЕДАТЕЛЬСТВО». Ну, а на безобразно жирного кота — «ЧРЕВОУГОДИЕ», что ж, табличку можно было и не вешать. Такие выставки мог придумать лишь порочный ум, не имеющий проблем простых смертных.

Синеокая, сиамская кошка — «ИСКУШЕНИЕ», с кружевной маской, которая болтается у неё на шее, жалобно мяукает в микрофон, пытаясь вырваться из рук своей хозяйки лет восемнадцати. Ведущий представляет одного из членов жюри. Выходя на сцену, она берет в руки это «ИСКУШЕНИЕ». Так вот какая ты, Анна Карризи!

Увидев как-то раз её фото в журнале, я была уверена, что мать влиятельной семьи выглядит, как ведьма: нос крючком, волнистые волосы растрепались из-за порыва ветра, злой взгляд. А в реальности всё иначе. Да, время не пощадило лица, но добавило изюминки, доступной лишь породистым женщинам. Она любезно, доброжелательно улыбается. Тёмно-каштановые волосы элегантно ниспадают на плечи. Приятный образ дополняет естественный макияж, а завершает его — стильный костюм табачного цвета поверх белой шёлковой рубашки, воротник которой колышится от дыхания, словно шампанское в фужере.

«А кто же ваш фаворит среди участников?» — повторяю про себя вопрос, который мне вот-вот предстоит задать. В микрофоне эхом раздаётся моё взволнованное дыхание. Я осматриваюсь вокруг. Нет, все слишком заняты происходящим на сцене, на меня не обращают никакого внимания. Я учащенно дышу. Готовлюсь поднять руку. Сейчас.

В этот момент Анна Карризи радостным, грудным голосом оглашает победителей:

— Первое место — сибирский кот по кличке Васко! Второе — перс Трилли! А третье, — она делает паузу, — Третье место — у корниш-рекса Лилит!

Почему-то приглянувшаяся мне «ИСКУШЕНИЕ», неизвестно по какой причине, остаётся лишённой заслуженного статуса победителя.

Я усмехаюсь от мысли, как это у синьоры Карризи получается довольно непосредственно держаться на сцене. Будь у меня всё отлично с рейтингом и уверенностью в себе, хотела бы задать совсем другой вопрос. Хотя вряд ли получу на него ответ. «Какой порок лично вы считаете самым страшным? А какую тайну скрываете под этой маской любезности?»

Делаю вдох-выдох, стараюсь совладать с дрожью в теле. Прячу бейдж под плащом. Тайком вытираю поочередно потные ладони о джинсы, перекладывая из руки в руку треклятый микрофон. Снова шепчу: «А кто же ваш фаворит среди участников?» Длинный вдох. Выдох. Микрофон дрожит в правой руке. Поднимаю вверх левую. Анна Карризи бросает на меня заинтересованный взгляд. Зал замолкает. Кровь приливает к голове. Щёки горят. Пробую пошевелить пересохшими губами. Кашляю. Микрофон предательски повторяет за мной. Я задыхаюсь. Не могу произнести ни звука. Глотаю воздух, словно выброшенная на берег рыба. Ищу глазами дверь. Передаю дрожащими руками кому-то поблизости микрофон. Пряча лицо, пробираюсь сквозь толпу. Коридор. Бегу. Слышу: «Помощь нужна?» Но несусь мимо. Останавливаюсь лишь через несколько кварталов возле дверей церкви.

Как жаль, что я не смогу больше поделиться о своих бедах с Эрикой! Уж она бы точно перевернула эту ситуацию с головы на ноги. И задала бы самый каверзный вопрос. Может, и задала? И Карризи поэтому убрали её? Может, она что-то и узнала? С неё станется. Ведь она с лёгкостью ввинчивалась в любую щель и умела разговорить людей. Как вообще можно в наши дни погибнуть за сновальным станком?

В груди вновь сдавливает, на глазах появляются слёзы. Я тяжело дышу, шмыгая носом. Быстрее бы уже закончилось двадцать девятое октября! Сейчас доберусь до дома. Съем горячий суп под бокал красного. Нет, сегодня ничего не расскажу Фабио. Не хочу заново проживать ужас, который я только что испытала. Мне нужен приятный вечер в объятиях моего жениха, который закончится какой-нибудь романтической комедией со счастливым концом. Мы вместе уже третий год. А совсем скоро День святого Валентина. В этот романтичный праздник мы станем, наконец, мужем и женой. Лола уверена, что наша жизнь — это череда предварительных, небесных договоров душ, и похоже, что наши с Фабио уже давно обо всём договорились.

Вышедшая из дверей церкви монахиня ни слова не говоря, протягивает мне бутылку воды и мягко улыбается. Я благодарю её кивком головы, но слова застревают где-то глубоко. Кручу крышку, брызгаю прохладной водой на пылающее лицо. Минута. Две. Всё. Теперь можно идти домой.

Наше гнёздышко привлекает внимание издалека. Двухэтажный многоквартирный коттедж с белыми башенками вдоль дороги и сиреневыми цикламенами на балконе. Вставляю ключ и обнаруживаю: дверь не закрыта на замок, а лишь захлопнута. Какой же Фабио чудесный! Помнит, что в этот день я нуждаюсь в нём. Милый! Значит, приготовим вместе грибной суп.

Вхожу, кладу ключи на комод:

— Любимый?

Прислушиваюсь. В ответ — тишина.

— Тезоро? — заглядываю в кухню, но не обнаруживаю его. — Фабио?

Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, в спальную зону. По мере того как приближаюсь к ней, всё отчетливее становится знакомый скрежет. Именно такой издаёт наша кровать во время сеанса оргазмической кульминации.

Замираю. На меня спускается озарение. Хрен ежовый!

Толкаю дрожащими пальцами дверь в спальню. Передо мной открывается сцена из самого ужасного ночного кошмара. Первым делом вижу белый зад почти мужа. Он делает им толчки. Содрогается. Затем, снова напирает.

Следующий кадр — застывший ужас на женском лице под ним. Он встречается со мной взглядом. Кажется понимает, — какая жопа! — что допустила большую ошибку.

Время останавливается. Челюсть отвисает. Женщина сталкивает с себя Фабио. Тянет одеяло. Мой, без пяти минут суженый, не врубается, почему его партнёрша в замешательстве барахтается. Фабио соскакивает на пол. Кричит совершенно незнакомым мне голосом:

— Пиккола, это совсем не то, что ты думаешь!

Находит на полу белые боксеры. Calvin Klein. Я купила их ему на распродаже. Он пытается напялить их на себя. Это не сразу ему удаётся. Смотреть противно. Перевожу взгляд на женщину. Она по-прежнему прячется под одеялом, натягивая его на лицо. Успеваю заметить рыжие пряди и большие глаза. Нет. Огромные от ужаса глаза.

— Всё не так! Всё не так. Всё не так! — Фабио машет головой, повторяя фразу много раз. Думает, я глухая и не в состоянии его слышать?! Хочет, чтобы я снова попалась на крючок своего же утверждения, что за эти два с небольшим года он был для меня тем самым мужчиной. «Да! Чёрт! Я желала провести с ним всю оставшуюся жизнь!»

От этой мысли по жилам вместо крови разливается бензин:

— Что… тогда… это было? — стараюсь не искрить, держать в узде эмоции. — Она потеряла серёжку в твоей ширинке? Или…?

Чувствую, как накатывает. Слёзы тут же выступают на глаза.

Фабио откидывает отросшие прямые волосы. Ложь в его бегающих шоколадных глазах ещё более очевидна:

— Аморе, я тебе всё объясню!

Задерживаюсь на ровном контуре губ. Этим утром я полагала, что они принадлежали только мне. Замечаю след от красной помады на его эпилированной груди. На территории сердца.

Время замедляется. Перебираю в уме фрагменты этих лет. Огоньки свечей в его глазах на нашем первом свидании. Глубокий, бархатный голос: «Я от тебя без ума!» Усилием воли отправляю их в самый тёмный угол памяти:

— Уходи!

Киваю на дверь, холодно скандирую:

— Оба валите!

Сердцебиение отзывается в каждой клеточке тела, застревает где-то в горле. Чувствую: меня вот-вот вывернет. Как он мог? Голова закружилась. Если упаду, только не при свидетелях. Это чертово двадцать девятое октября!

Вдыхаю. На выдохе истерично кричу:

— Вон!

Высокий тон голоса срабатывает.

Фабио влезает в брюки, бросает косые взгляды. Надеется. Но меня не сломить. Он рывком поднимает с пола рубашку. По-солдатски быстро набрасывает её. Потом накидывает поверх ненавистный мною джемпер на пуговицах. Берёт с тумбочки портмоне и мобильный.

Женщина в мюлях и нижнем белье пробегает мимо, на ходу ныряя в юбку. Тут же возвращается за жакетом.

Торопливо спускаюсь с лестницы, иду в сторону входной двери. Распахиваю её. Жду. Смотрю, как первой из неё выбегает женщина. Фабио задерживается. Делает паузу. Поворачивается ко мне. Его брови съезжают к переносице:

— Послушай, это вообще-то моя квартира.

Сердце стучит барабанными палочками по натянутым нервам. Не сразу соображаю, что убираться, похоже, придётся мне. Возвращаюсь наверх, в спальную зону. Хватаю большую сумку из шкафа. Судорожно прикидываю, что собирать, а главное: как поступить?

Иду в ванную, сгребаю туалетные принадлежности. В спальне брезгливо бросаю взгляд на супружеское ложе. Открываю шкаф: сменное нижнее бельё, брюки, костюм, пара рубашек. Всё это летит в открытую сумку. Когда ноги подкашиваются, я опираюсь о шкаф. «Не смей реветь, Фиона. Ты — Росси! Дочь майора полиции. И никаких сцен!»

ГЛАВА 2. Фиона

Рак нежно хранит тепло родительского дома. Для него родители — незыблемая опора, к которой он всегда возвращается за советом и поддержкой. Эмоциональная связь с ними глубока, как океан, и полна искренней любви. Иногда Рак может быть излишне привязан, но это лишь от желания сохранить семейную близость.

Меня догоняет сладкий запах свежей выпечки и кофе. В порыве эмоций не замечаю, как оставляю позади уютное кафе «Да Нонна Роза». Каждую субботу мы встречаемся здесь с отцом и обсуждаем подготовку к нашей с Фабио свадьбе. Что я теперь ему расскажу? От этой мысли внутри всё сжимается.

Не сразу в полумраке замечаю на белом фасаде с глиняными, настенными вазами и пёстрой геранью новую вывеску — «Кафе Карризи». Есть хоть что-то в городе, что им не принадлежит?

Проходя мимо очередного салона красоты, заправки или кафе, вижу имя… Карризи, Карризи, Карризи! Злюсь до колик в животе, вспоминая слова отца: «Они загребли своими клешнями под себя весь город». Неужели в мире не существует справедливости?

От осознания этого, сбиваюсь с шага и замедляюсь. Сворачиваю за угол, опираюсь о стену. Здесь прошло моё детство. Среди витрин частных магазинчиков и пьяцца Сан-Марко, самой большой площади в городе, теснятся светящаяся карусель и пара ларьков со сладостями. От них по-прежнему исходит аромат клубники, какао и мечты, отчего сердце сжимается. Мы бегали сюда с Эрикой за фруктами в шоколаде, затем садились на ступеньки церкви, гадали по облакам, о том, сколько у людей ангелов-хранителей.

На меня снова накатывает, я утираю слезу, не обращая внимание на соскользнувшую на землю сумку. Кое-как её поднимаю. И, уже не сдерживаясь, реву в голос. Ведь ещё два года назад, после весёлого празднования Хэллоуина, всё было по-другому! Мы решали, где заказывать куличи на Рождество. Потом составляли список подарков для шумной родни из Апулии, ссорились, какого цвета ёлочные игрушки вешать — зелёные с красным или серебряные с синим. Победу, разумеется, одерживала Эрика.

Я утёрла слёзы и подняла злосчастную сумку. Надо подумать как объясниться с родителями. Теперь сестры, Эрики, нет рядом и нужно придумывать всё самой. Сказать, что мы с Фабио взяли паузу? Или правду? Как они вообще ко всему этому отнесутся? Отец, конечно же, опечалится. Мать? Когда люди говорят, что родители одинаково любят детей, они кривят душой. Мама всегда больше ценила Эрику. Может всё дело в том как мы появились на свет? И розовощёкий младенец вызывает больше положительных эмоций, чем «заплесневелый зелёный бутерброд», из-за обвития пуповиной? Именно поэтому отец и назвал меня таким именем — Фиона, «Зелёная веточка». Могу предположить, что это как-то напоминает матери о том печальном событии. С детства я ощущала, что не вписываюсь в семью, окружение и весь мир, которому принадлежала. Не похожа на других, не та. Возможно, чтобы доказать, что из себя представляю, я и выбрала журналистику. Парадоксально: страдающая глоссофобией, я решила учиться профессии, в которой главное — говорить, писать, быть услышанной. Наверное, втайне надеялась, что однажды мать откроет газету, прочитает мою статью и впервые скажет, что гордится мною. Но она как-то прокомментировала: «Это всего лишь колонка с астрологическими прогнозами в каком-то провинциальном «Вестнике Тосканы»!

Ещё полтора года назад моя жизнь напоминала ту самую черешню в молочном шоколаде из ларька на площади Сан-Марко: я писала гороскопы, виделась с отцом по субботам, готовилась к свадьбе с Фабио, перспективным архитектором и бывшим футболистом. А потом всё пошло по-другому, с того самого дня, как не стало Эрики…

Я поплелась дальше. Вот и церковь Святой Катерины, маленькая, из пористого кирпича. В ней мы получили с сестрой первое причастие. Здесь же она венчалась с Джо, а я тогда плакала. Но не от их счастья.

Пройдя несколько шагов, нажимаю на звонок рядом с дверью из морёного дерева. В этот период здесь уже обычно висел рождественский венок из свежей ёлки, нашего с Эрикой изготовления. Изнутри слышатся тяжёлые шаги отца. Сейчас брошусь ему на шею! Помню, как крохой, выбегала навстречу гостям и орала, что есть мочи: «Мой папа похож на Микеле Плачидо! Он настоящий полицейский!» Позвякивая колокольчиком, дверь открывается. На меня потерянным взглядом смотрит отец. Сердце сжимается, когда замечаю, что его волосы совсем побелели, а из-под футболки выступает пенсионный животик. Тянусь, чтобы обнять его, но он демонстрирует шумовку в руке, торопится к сковороде, от которой доносится не совсем аппетитный запах.

Бросаю сумку у входа, приближаюсь к плите, чмокаю отца в колючую щёку. Лучики в его глазах стали какими-то холодными, гибель сестры лишила их жизни. Он бубнит:

— Чувствовал, что зайдёшь.

Я с нежностью шевелю носом:

— Тем не менее, ты фаршировал болгарский перец. Папочка, ты забыл, что я их не терплю?

— Это всё Джоджи. Он обещал быть на ужине. А где Фабио?

Я качаю головой и лгу:

— На работе допоздна. Мать дома?

Он переворачивает огромные перцы в кипящем масле:

— В детской. Так чем тебя кормить?

— Не беспокойся. В нашем доме, благодаря тебе, стало трудно умереть с голода.

Оглядываюсь. Что-то внутри сворачивается беззащитным котёнком. Иду к незажжённому камину и касаюсь рукой его холодных кирпичиков. Около него мы раньше собирались по воскресеньям, когда отца не вызывали в офис. В доме пахло хвоей и только что съеденной лазаньей. Огоньки горящих поленьев отражались на светлом, мраморном полу, ёлочных шарах, в тёмно-карих папиных глазах. Он рассказывал о своём детстве, а мы с Эрикой, раскрыв рты, листали семейные фотографии. Потом появлялась мама в новом наряде для прогулки — Снежная королева с холодной, обольстительной улыбкой. Папа перед уходом обязательно целовал нас с сестрой. А мамино внимание… надо было заслужить — маленькая Эрика догоняла её у порога и срывала поцелуй, вызывая довольный смех родителей.

В один из таких вечеров мы рассуждали с сестрой, за кого выйти замуж и сколько детей нарожать. Я была тогда влюблена в Джоджи, или Джо. Эрика же сказала, что его женой станет она: «Я не намерена делить свою любовь. Даже с тобой!» Не помню, что на меня нашло, но в ответ я сломала её любимую Барби.

Пока отрывки прошлого мелькали в голове, я не заметила как подошла к комоду и руки сами стали перебирать увядшие белые лилии. Грустно улыбаясь фотографии сестры на комоде, провела рукой по рамке. Цветы потеряли запах. Цветочник обещал завтра к двенадцати доставить свежие. Зажигаю стоящую рядом свечу, убираю, чтобы не запачкать, какое-то письмо из банка для отца. Почему на нём стоит пометка с фамилией Джо? Папа хочет стать его бизнес-партнёром? Надо будет спросить.

Дотрагиваюсь двумя пальцами до губ, потом — до лица Эрики на фотографии. Иду в нашу комнату, которую по привычке всё еще называют детской.

На двери по прежнему висит деревянная табличка с инициалами «F» и «Е» стилизованные под цветы. Царство фей. По внутренней окружности тянется веточка эдеры, обвивая оба цветка. Как-то лет пять назад мы обе сделали татуировки на левом запястье. Веточка эдеры, символ сестринской любви. В этой комнате мы готовили уроки, ссорились из-за неподеленной одежды, шептались о разочарованиях и любовных историях.

Из-за двери раздаётся вечно недовольный голос матери:

— Фиона, это ты? Заказала цветы для панихиды?

Прежде чем войти, из дверного проёма на меня набрасываются два близнеца, от крика которых чуть не лопаются перепонки. Эдди и Недди, внуки папиной сестры Эммы, из Апулии. Завидев меня, она широко улыбается, не поднимая с моей кровати пышный от постоянного обжорства зад:

— Фиона, детка, ты видишь, как подросли мои мальчики! Мне не терпится узнать всё ли готово к вашей с Фабио свадьбе? Он тоже сегодня будет на ужине? Я, наконец, увижу его? Послушай, ты ещё не ждёшь бамбино? Нет?!

— Тётя, я обязательно всё тебе расскажу. — обречённо облокачиваюсь об косяк двери, так и не решившись войти. — Или ты завтра уезжаешь?

— Да нет же! Будь спокойна. Непорочное Зачатие я проведу в этом году вместе с вами.

— Я рада. — Корчу гримасу.

— Пока ты мне не расскажешь куда вы поедете в свадебное путешествие, с места не двинусь. Куба? Сейшелы?

— В Америку, конечно, Джо — фанат этой страны, — вставляет мать.

Её ошибка меня бесит, как будто она не знает кто мой жених. Фабио совсем на Джо не похож, но я молчу. Говорить с матерью — это последнее, что мне сейчас хотелось бы.

— Фиона, ты ведь разрешишь пожить в детской? Вряд ли она тебе к спеху. До свадьбы осталось всего ничего. Правда?

— Ну, конечно, — вру в ответ тете, стараясь не терять самообладания.

В какой-то момент замечаю, что мать не сводит с меня оценивающего взгляда:

— Фиона, не стоит тебе облегающие рубашки надевать. Это дурной вкус, — она сопровождает свои слова застывшей улыбкой.

Стараясь не обращать на нее внимание, замечаю, как нахальная морда Эдди отковыривает от стены плакат с изображением Бетти Риццо. Нет! Это превыше моих сил! Ночевать здесь и придумывать новую жизнь с Фабио — на сегодня слишком!

Недди кидает брату мяч, но попадает мне в голову. В ушах звенит. Я возвращаюсь к отцу. Пару секунд стою около него, как неприкаянная. Он слишком занят своим кулинарным хобби. Чмокаю в крючковатый нос и придумываю оправдание:

— Убегаю. Очень много дел! Встретимся завтра на кладбище.

Беру сумку с вещами, толкаю дверь, но на пороге налетаю на Джо. Бывший когда-то моей первой любовью, затем мужем сестры, он стал бриться налысо, когда начал терять каштановую гриву. Зато отрастил небольшую бороду и теперь походит на байкера.

— Ну, привет, золотко! Ты всё хорошеешь! — Джо радостно улыбаясь, крепко меня обнимает.

По крайней мере, хоть одна душа в этом доме мне рада. Весомая причина, чтобы ликовать. Может, напроситься к нему на ночлег? Могу представить, что подумает мать!

— Тебя не будет на ужине?

— Сегодня встреча со священником. Тот, что нас с Фабио венчать будет. — лгу, глажу его по щеке.

— Жаль, — расстроился он.

Я не готова сейчас обсуждать свою личную жизнь, пусть мы и остаемся близкими друзьями. Крепко обнимаю его и меня тут же окутывает, такой знакомый уже много лет, запах. Он уносит меня в то лето, когда Джо присоединялся к нам на морском отдыхе, чему я была безмерно счастлива.

— До завтра.

— Увидимся на панихиде?

Джо промолчал, лишь проводил меня задумчивым взглядом. Бедный Джоджи! Смерть Эрики разбила вдребезги всё счастье, что царило в нашей семье.

ГЛАВА 3. Фиона

Эмоциональная связь для Рака — основа дружбы. Особо ценит он моменты искренности. Иногда может быть чересчур чувствительным, но это лишь от желания сохранить близость.

— Добрый вечер. Мне нужен одноместный номер на три ночи. — Перед тем, как отправиться к подруге, решаю обзвонить ближайшие отели:

— Нет свободных? Выставка «Свадебный салон»? Жаль. Благодарю. И вам приятного вечера.

Как я могла забыть! Мы же собирались туда с Фабио.

С минуту смотрю на экран телефона. Ну уж Лола точно меня приютит.

Всё с той же несчастной сумкой наперевес, спустя пятнадцать минут звоню в дверь подруги. Не сказать, что она обрадовалась. Судя по наряду, у неё на этот вечер запланирована программа. Расспрашивать, почему я заявилась к ней с вещами, похоже, желания у неё не было — она не сразу пустила меня на порог:

— Ты гардероб перебирала и решила, что мне своего шмотья не хватает?

— Нет, Ло, всё намного трагичнее. — Я без сил облокачиваюсь на косяк двери. несчастная сумка падает на очередной порог.

— Ах да, завтра же память Эрики. Как ты, бедняжка моя? — обнимает меня.

В горле застрял ком, на глазах выступают слёзы:

— Плохо! Всё настолько плохо! — Как же сложно произносить эту фразу. Лола отстраняется от меня. — Мы расстались.

— Ну, не плачь. А то я тоже сейчас разревусь, Нини.

— Позволишь переночевать у тебя?

В её паузе улавливаю напряжение.

— Всё на самом деле так безнадежно? — голос подруги становится суше. — Может, всё ещё образуется?

— Лола, о чём ты? Он мне изменил.

— Ну сделай с ним то же самое. Забей! — новость о том, что жених мне изменил подругу не трогает. — До свадьбы осталось всего ничего.

— Ты не понимаешь. Я ушла от него. Насовсем.

Она многозначительно смотрит на сумку, качает головой и ведёт через коридор в единственную комнату своей квартиры, где достаёт из холодильника бутылку красного Неро д’Авола и упаковку пармезана:

— Не удивлена, но не ожидала. Матери сказала? — звякнули бокалы. Точно такой же звук отозвался в моём сердце.

— Как видишь… — вздыхаю. — Значит, приютишь?

— Издеваешься? У меня планы на этот вечер, — Лола в задумчивости чешет лоб, округляя ясные, голубые глаза, генетика русских предков.

— Только не говори, что ночлег уже обещан кому-то из твоих бывших дружков-торчков. — Моё грустное мурлыканье тонет в красном вине.

— С ними я завязала. — отрезает Лола. — Но жизнь на этом не заканчивается.

«Как я могла? Зарекалась ведь не