Оглавление

Глава 1

Дисклеймер

Роман является художественным вымыслом и предназначен для взрослой аудитории 18+. В нём могут присутствовать эмоционально тяжелые сцены, элементы психологического давления, употребления алкоголя, курения, нецензурная брань, откровенные сцены интимного характера, а также описания жестоких и мрачных событий. Все персонажи и события вымышлены, любое совпадение с реальными людьми или происшествиями случайно.

* * *

Есения

— Эни, не смотри так! — фыркнула мама.

Вместо того, чтобы обнять меня и сказать что-то ласковое или утешительное, она замерла у ростового зеркала проверить свою идеальную прическу.

Мама беззаботно улыбнулась, слегка приподняла ухоженными пальцами светлые прямые волосы и расправила шелковистые пряди на плечах. Любовно, нежно. Тяжелые серьги поблескивали в зеркале, ослепляя, и мне вновь захотелось отвернуться.

Я ее в тот миг ненавидела. Так сильно, что кровь мчала по венам бурным потоком и, с болью ударяясь в виски, почти оглушала.

— Я тебе лично ничего не сделала, что ты вот так… относишься, — для вида возмутилась мама, хотя не думаю, что ее волновало мое мнение. — Не осуждай. Ты ведь ничего не знаешь и не понимаешь, зайка. Хватит смотреть на меня, как на врага. Не молчи, Эн. Я как лучше хочу, очень стараюсь ради тебя.

Вот бы рассмеяться ей в лицо. Зайка? Ради меня старается? Правда?

— Кажется, ты перестаралась, — тихо выпустили губы.

— И папа тоже все для тебя делает, знаешь ведь, — пропустив мою фразу, добавила мама. Или добила.

Захотелось крикнуть во всю горлянку. А еще лучше — сбежать из этого дурдома.

Но я стояла, как послушный солдат на службе. Стояла и смотрела на свое бледное отражение, не позволяя слезам сорваться с ресниц. Если испорчу свадебный макияж, мама с ума сойдет и меня сведет. Пусть лучше причитает и делает вид, что ей не все равно.

Иногда казалось, что она мне неродная. Все важные события, все теплые воспоминания и яркие эмоции у меня связаны только с отцом.

Были.

Потому что теперь он меня предал. А если точнее — продал. Не отступил от задуманного, не отказался от договорного брака, не сделал возможное и невозможное, чтобы спасти дочь от этого постыдного ига. Бросил голодному псу на растерзание. Ради бизнеса, авторитета и чужой империи…

Вы спросите, как в век высоких технологий, модных приговоров, сексуальной революции, скоростного интернета, соцсетей и космических прорывов могло такое случиться? Элементарно. Нужно было всего-то сделать ставку на рискованный проект, когда компания едва стоит на ногах. И прогореть.

— Эн, хватит дуться! — неискренне вскрикнула мама.

Она красовалась и крутилась около зеркала, будто сама невеста. Зато загораживала половину моего отражения, в этом я могла даже выразить ей благодарность — смотреть на себя было противно.

— Как ребенок обижаешься, — хмыкнула она.

Кремовое платье, что маме шили на заказ, замечательно подчеркивало подтянутые формы, упругие ягодицы, прятало сильные бедра, но открывало угловатые колени и тонкие голени. Высокий каблук делал ее выше, стройнее. На шее и ушах сверкали бриллианты в оправе из белого золота — папа не пожалел роскоши ради моей свадьбы, любая бы девушка позавидовала, а мне все осточертело.

Будто счастье можно найти только в отблесках дорогих камней и количестве нулей на счету. Неправда! Счастье кроется в других вещах, более хрупких, нежных и недостижимых.

Иллюзорных…

— Все в порядке, — с трудом ответила я. Хотелось, чтобы мама просто отстала. — Не причитай, пожалуйста.

— Да я вообще молчу! — вырвалось из ее рта, и я неосознанно зажмурилась.

Никак не могу забыть, что видела несколько недель назад, до краха папиного бизнеса, вот и не получается простить матери. Смотрю на самого родного человека, который меня выпустил на свет, кормил из ложечки, памперсы менял, в сад водил, и горько во рту.

Как она могла? Как? Я не понимаю…

Корсет дорогущего изысканного платья от Завьялова невыносимо сжимал, выдавливая воздух их легких. Грудь ныла в тесноте тканевой клетки, и я белела от слабости, задыхалась. Но больше не от одежды, а от страха. Мерзкого страха, что будто железными когтями царапал спину.

Кем я буду завтра? Кем стану сегодня ночью? Шлюхой богача? Игрушкой толстосума? Как заиграет мой позор в лентах новостей…

— Да ты будешь в богатстве купаться, не бледней, Эн, — продолжала мама. На ее лице была такая обиженная мина, будто она крутую тачку мне подарила, а я не оценила щедрый жест — носом кручу, привереда. — Эн? Ну разве ты не понимаешь, что семьи нашего уровня никогда не выигрывают куш в любви? Зато у нас другие преимущества, Эн.

Только она сокращает мое имя до неузнаваемости, и звучит оно слишком на западный манер, будто я — заморская принцесса, а не русская девушка, названная в честь бабушки.

Да и о каких, к черту, преимуществах мама говорит?

И это «не выигрывают куш в любви» — удар пяткой в живот. Будто в любовь играть нужно! Захотелось матюкнуться маме в лицо, чтоб отстала. Я даже губу закусила, душа в себе ярость, — хотя на меня это совсем не похоже. Только Андрэ имел право выводить меня из себя, потому что вызывал однозначно положительные эмоции и заставлял смеяться до слез.

— Мне не нужны роскошь и лоск, — все-таки вырвалось. Губы защекотало, щеки стали горячими, глаза налились влагой.

Я выдержала мамин злой взгляд, не шелохнулась, хотя по коже табуном помчались мурашки. Сейчас ударит. Ударит же! Было ведь не раз, пока отец не узнал, что она руки протягивает. Наказал ее тогда, лишив свободных средств на месяц. Это и правда помогло: больше она не смела по щекам меня хлестать.

Маму в отражении аж перекосило. Зря я лишнее брякнула, нужно было промолчать.

— А что, тебе любовь нужна? — фыркнув, мама потерла тыльной стороной ладони нос. Тот у нее красивый, ровный, подправленный в клинике, избавлен от малейших дефектов и родинок.

Я бросила взгляд на себя — пугало писанное, в изысканных шмотках, но блеклое, на поганку смахивающее. Веснушки спрятались под тоналкой, отчего я казалась восковой фигуркой на подставке. Без косметики я будто в чан с корицей свалилась, вся в пятнышки. Веснушек ни у папы, ни у мамы нет. Откуда они только взялись? Бабуля по маминой линии наградила? Уже не помню, какой она была, ее не стало — я еще в садик ходила, а на старых черно-белых фото не сильно заметно детали. У второй бабушки кожа бледная… была. Как и у ее сына, моего отца.

Удалять природные пятнышки чисткой, по совету мамы, я отказалась. Мне мои недостатки не мешают жить, в отличие от некоторых, которые продолжают пилить-пилить-пилить, что я — лишь дорогой товар и должна быть совершенством.

Чтобы в итоге лечь под нелюбимого?

Ну ладно, мне-то понятно почему неприятно.

Но на кой я сдалась богачу? Мало что ли в нашем мире желающих быстро и легко озолотиться, более утонченных, стройных красоток? Нет, меня подавай. У него других вариантов не было? Слабо верится. Лучше б я прыщавой и косой уродиной родилась, спокойно жила бы себе и горя не знала. Хотя мой будущий муж меня вживую даже не видел! Ну что там по фото можно разобрать? Будь я хоть единственным страшилищем на земле, ничего бы не изменилось. Олигарх именно меня хотел почему-то, запросил медицинское заключение, что я ничем не болею, и сразу дал согласие на брак. Чудик какой-то…

— Чувства и страсть в семейном благополучии не главное, — противно защебетала мама, не обращая внимания на то, что я мотаю головой и отмахиваюсь, умоляя прекратить этот разговор. Снова и снова. Не слышит.

— Да хватит! — вылетела злость через зубы. — Я уже дала согласие, прекрати, прошу тебя…

— Со временем привыкнешь к мужу. — Тщетно. Мама будто оглохла. Она всегда все делала по-своему. — В будущем прихоти мужа не будут казаться чем-то ужасным и противным. Первое время будешь думать, что жизнь разделилась на «до» и «после», но позже, может, даже полюбишь его… Если он чуть лучше обезьяны, свыкнешься. И без глубоких взаимных чувств можно прекрасно наслаждаться жизнью.

Меня перекосило.

Видела я, как она умеет наслаждаться. До сих пор горько, и смотреть на лицо, что тогда опускалось над… Нет! Даже вспоминать тошно!

— Ты тоже привыкала? — процедила я, зло уставившись на маму. Убила б взглядом, если бы могла.

Рассказать отцу правду? Нет, не посмею — он слишком ее ценит и доверяет. Это уничтожит его, особенно сейчас.

Сбавив тон и опустив голову, я спросила:

— Ты любила папу хоть немного? Любишь?

Глядя в зеркало, я проследила, как изменилось положение тела мамы, спина натянулась струной, неприятно скривились подкаченные губы. Ухоженные пальцы скользнули по виску и, стерев выступившие капельки пота, забрались в копну гладких волос.

— Когда-нибудь ты меня поймешь, — с шумным выдохом ответила она и увела взгляд на дверь, будто боялась, что нас кто-то услышит.

— Это вряд ли.

Я устало выдохнула и посмотрела в окно, где солнце пышно распустило лучи по саду, просеяв их сквозь ветви и кроны.

Моя нежеланная свадьба скоро начнется, и старую жизнь придется отпустить, мечты закопать, а сердце раздавить в кулаке.

— Я тоже вышла замуж за незнакомого и не очень привлекательного мужчину, — вызверилась мама, говоря мне в спину. — Зато дедушка сколотил на этом браке состояние, которое твой отец бесталанно разбазарил.

— Я бы никогда… — хотелось многое сказать. Словно после правильных слов смогу не чувствовать себя продажной сукой.

Я выхожу замуж по договоренности ради самого важного человека в жизни — отца. Будто подобное оправдание поможет смириться с тем, что я набрасываю на шею петлю и согласна подчиниться чужому мужчине, которого не знаю. Я ведь должна спасти папину компанию. Должна?

Все-таки я не сдержалась, сказала:

— Я бы никогда не пошла замуж из-за денег, если бы не… — Слова будто прострелили грудь. Навылет. Меня сжало, руки взмокли, я немного отступила и вцепилась пальцами в комод у стены, боясь упасть.

— Но идешь. — Мама змеисто ухмыльнулась, от ее слов стало еще больней. Неужели она не понимает, чего мне стоит этот шаг?

— Ради семьи, — шепнула я, уронив голову на грудь. Как же фальшиво!

Отвернувшись от окна, я вцепилась в край комода, словно твердая поверхность не позволит упасть в бездну, в которую уже давно сорвалась.

Меня потряхивало, бросало в жар, как будто я пекусь на сковородке.

Краем глаза зацепившись за отражение в зеркале, с усилием улыбнулась себе, пересохшие губы неприятно растянуло.

Я справлюсь. Даже если всю жизнь придется притворяться прилежной женой. Справлюсь. Смогу.

— Ради папочки, ты хотела сказать. — Мама всегда умела кольнуть поглубже. Это еще не все, на что она способна. — Его слова для тебя всегда что-то значили. — Она цокнула языком и махнула ладошкой «пока», будто вот так небрежно простилась со мной навсегда. — Меня же ты всегда держала на вытянутой руке. Или думаешь, я не замечала?

— Думаю, что ты знаешь истинные причины. — Мама на мою речь только покачала головой, а я все-таки договорила: — И правда нужно вспоминать об этом именно сейчас?

Я опустила руки по швам, сжала кулаки. Тонкая, воздушная ткань платья коснулась кожи, меня неприятно тряхнуло: даже платье выбрали за меня. Но не это главное: все тело в жутком ознобе от мучительного ожидания неизвестного.

— Не хочу, — почти ласково протянула мама, — чтобы ты страдала из-за его решений.

— Можно подумать, тебе не все равно, — огрызнулась я.

Как же противно от этой фальши.

Мама повела головой, пробормотала:

— Эн, ты справишься с этим. Ты же…

— Довольно. — Хотелось махнуть рукой на нее, запрещая говорить, но я не могла шевельнуться. Только слова вылетали дробью: — Я. Справлюсь. Ты верно говоришь.

Расправив дрожащими руками заломы на белой многослойной юбке, я на негнущихся ногах отошла от комода и снова замерла напротив зеркала во весь рост.

Кукла. Настоящая, бездушная, пластмассовая… дрянь.

Пальцы покалывало ручной вышивкой, дорогой чешский стеклярус и бисер нежно переливались от малейшего движения. При наклоне корпусом корсет сплющивал грудь, пошло выделяя полушария и едва не выталкивая из плена острые напряженные соски.

«Шлюха — дочь знаменитого Брагина, вышла замуж за баснословно богатого, но неизвестного общественности олигарха, чтобы спасти утопающий бизнес отца».

Именно так завтра напишут газеты. Именно так растопчут мою душу, замарают…

Не о такой судьбе я мечтала. Не о таком счастье грезила.

Но поздно метаться, когда уже вышел на эшафот.

Глава 2

Есения

— Мам, оставь меня в покое… Очень прошу.

— Моя дочь выходит замуж с лицом бледнее, чем у мертвеца. Не отстану. Да, я волнуюсь. И мне, представь, не все равно!

— Не представляю, — холодно произнесла я, едва сдержавшись от язвительного тона.

— Я бы никогда не предложила тебе такой брак.

— Хватит.

— Я бы лучше бизнес загубила. — Мама точно решила замучить меня нелепыми оправданиями. — И не подкладывала бы единственную дочь под незнакомого мужика, пусть и богатого.

Я покачала головой. Какое противное вранье. Хоть бы постыдилась.

И колкие слова сами выпорхнули изо рта:

— Ты это и сделала, когда трахнулась с главой холдинга — папиным конкурентом, и наш уютный мирок рухнул. Может, это ты слила ему важные документы? А?

Я редко бываю так жестока в словах, обычно умалчиваю негодование или обиды, но сегодня мне можно все, даже исполнить маленькую прихоть — побыть стервой.

Мама сдержала удар, не вздрогнула и не поморщилась, стояла возле моего плеча березкой и спокойно смотрела сквозь отражение.

А я ехидно продолжила, очень уж хотелось расправы:

— Или ты думала, что я по голому заду его не узнаю?

— Молчи… — мама на глазах преобразилась, сгорбилась, взгляд потемнел. — Эн, как ты могла такое подумать? Я ничего не сливала! — не сказала, а прошипела она.

Мама таращилась на меня сквозь зеркало, ее фарфоровое лицо покрылось алыми пятнами, а сжатые руки побелели.

— Я так тяжело тебя рожала, грудью кормила целый год, как примерная мать, сопли вытирала и ночами не спала, когда ты болела… Неблагодарная.

— Спасибо! — выплюнула я и прошипела: — Это не отменяет того, что ты изменяла мужу в его доме у него под носом с его конкурентом и врагом!

Нашла что сравнить!

Глупо психовать, но в тот момент, мой мир дробился на куски, и виновата во всем она!

И я не могла остановиться:

— Ты изменяла человеку, который дал тебе все. Не больно ты растекаешься благодарностью.

— Это другое, — мама помрачнела и осунулась. Но тут же вскинулась. — Все давал?! Не смеши! Да и нас с тобой, мои отношения с отцом не касаются.

— Вот как? Я, наверное, чужак с улицы! Для меня не другое! Это! Предательство! Твой муж — мой папа. Любимый и единственный. — Жутко хотелось влепить ей по лицу ладонью, чтобы запомнила, как больно она делает другим, осознала, как неправа… Но чтобы не сорваться на совсем уж агрессию, я завела руку за спину.

Злость не поможет нашей семье. Я все равно изменить ничего не могу, мне придется выйти замуж.

— Эн, я не прошу понять, прошу… — мама впервые увела загнанный взгляд в сторону. — Прости, что ты видела это. Я не хотела…

— Я не прощу тебе измену, — сквозь зубы. Мне вдруг захотелось зашипеть змеей, но воспитание не дало выйти из себя — я намного сильнее всего этого. Поэтому договорила спокойно и ровно: — Никогда не прощу, но и напоминать не буду. И сдавать тебя не стану в надежде, что ты…

Я посмотрела ей в глаза, они сверкали, будто там притаились слезы. Никогда не видела, чтобы мама плакала.

У нас дома слезы бывали только по поводу радости, папа запрещал нытье и уныние.

— Обещаю, доча, — кивнула мама. — Обещаю. Никогда больше.

— Хватит обещаний, — просипела я, заломив пальцы. Они неприятно покалывали, словно перемерзли. — Просто попытайся.

Мама закусила губу и медленно хлопнула густыми ресницами. И почему я ей не поверила?

Руки от переживаний стали жутко холодными и влажными, дрожали безудержно. Соединив их в замок перед грудью, я тяжело выдохнула.

Вот бы улететь в Париж, спрятаться в любимой кафешке с чашечкой горячего имбирного чая, послушать, как щебечут французские птицы, как смешивается городской шум с постукиванием каблучков прохожих, как лирически смеется молодая и влюбленная девушка в легком платье, что спешит на первое свидание. Вот бы посмотреть ей вслед и умереть от зависти.

Мне придется закрыть сердце на замок, мечты сжечь и пепел развеять над Елисейскими полями.

Почему именно там? Не знаю. Наверное, греки лучше знали, где покоится счастье. Где нет болезней, нет страданий, нет забот. И там, где, как воспевают древние легенды, — вечная весна.

— Уходи к гостям, — через силу обратилась я к притихшей маме. — Я сама здесь справлюсь. Аня уже все сделала с макияжем и прической, сейчас вернется с фатой. Уходи. Прошу тебя. У-мо-ля-ю. Мне неприятно стоять с тобой рядом.

Мама болезненно поморщилась, а я не смогла остановиться. Будто скоростной поезд, катилась с откоса, прямо в любимый домик, угрожая его разрушить.

— Мне противно, что я согласилась папе помочь вот так — фактически предложив себя. Противно, но другого выхода нет. Мы останемся на улице, если я этого не сделаю. Твои брюлики, операции, дорогие шмотки, путешествия — все на кону. И не смей говорить, что тебе это не нужно!

— Эн, — мама повернулась ко мне, разорвав взгляд через зеркало, и я впервые увидела на ее лице сочувствие. — Я не уйду, потому что понимаю твое смятение. Я была такой же юной и неопытной, когда шла под венец. Мне тоже хотелось встретить принца, верить в любовь, а я вышла за твоего отца, — последнее она вымолвила загробно низко и бросила быстрый взгляд в окно. Вороватый такой, с надеждой. Словно солнечные лучи, что с утра неласково обжигали кожу, помогут ей искупить свой грех.

Я, не сдержавшись, прыснула. Можно подумать, ее в жены какой-то монстр взял.

— Не смеши! — ярость и обида сквозили из каждого моего слова и вздоха. Если бы не ее интрижка, может, все сложилось бы иначе. Пусть лучше заткнется, потому что я точно сорвусь. — Жених на пятнадцать лет меня старше! Папа же был твоим ровесником. Он был красивым и надежным, впрочем, это и сейчас не изменилось. И ты хочешь сказать, что я иду по твоему пути?

— Такая наивная, Эн, — мама потянулась, чтобы погладить меня по щеке, но я с брезгливостью отступила и повела плечом. — Все еще мечтаешь, витаешь в облаках, малышка моя. Ты ведь ничего о жизни не знаешь, и жаль, что я тебя не научила защищаться от ударов судьбы.

— Ты — научила? Чушь какая! Ты всегда занята только собой.

Мама вдруг стушевалась, сжала пальцы и опустила руки вдоль тела. Она хватала ртом воздух, явно желая высказаться, но я придержала ее ладонью.

— А еще, — пришлось длинно выдохнуть, чтобы озвучить остальное, — я будущего мужа не видела никогда! Только на фотографиях. — Что я пыталась доказать, не знаю, но мне хотелось высказаться. — Что за богач такой, которого мало кто видел в лицо? В соцсетях нашла несколько снимков: размытых и нечетких. Настоящий мистер Х.

— Все с ним нормально, — мама смахнула прядь светлых волос со лба и снова отвернулась к зеркалу. Выражение «сочувствующая мать» исчезло с ее лица, быстрее чем искры падающей звезды. — Немного отрешенный и мрачный. Помнишь, встречу в Париже, когда отец открывал филиал? — Ее губы выглядели идеально, но она все равно проверяла и поправляла края пальцем. — Ты еще тогда на выставку уехала с Андрэ. В тот день Волгин был на ужине. Ничего жуткого я в нем не заметила, весьма симпатичный мужчина, на свои тридцать пять не тянет, дала бы ему около двадцати восьми, не больше. Поджарый, крепкий, волосы такие, как стержень карандаша — темные, а руки… — мама задумалась, показала на себе, — будто канатами, венами оплетены по фактурным мускулам. О, точно. Смуглый, как молочная шоколадка. Нормальный мужчина, вот увидишь. Разве что огромный, как медведь, всё углы сбивал, даже стол с едой перевернул в ресторане, а еще немного грубоватый в общении. Хотя конкретный, говорит, что думает, не фильтрует речь. На дикаря неотесанного похож, будто из глубинки выбрался, внезапно окунувшись в миллиарды. Подозреваю, что ненасытный в сексе, потому что от одного его взгляда пробирало мурашками. — Мама выставила грудь напоказ, поправила кружевное белье, что выглядывало из декольте и подытожила: — Мужчина и должен быть чуть красивее животного, главное, чтобы за ним, как за каменной стеной…

Хороша поддержка, затошнило что-то.

Упоминание об интиме сжало нутро, бросило пригоршню холода на спину и скрутило внутренности.

Это случится сегодня…

Я берегла себя для любимого, хотела быть чистой, нетронутой, а тут… придется пожертвовать всем ради отца и его империи. Какой-то олигарх-вдовец решил, что молоденькая девочка — самое то на потеху и для удовлетворения дикой похоти, можно и прикупить игрушку.

Я даже повернулась в профиль, чтобы посмотреть, не висит ли на моей спине бирка в несколько миллиардов и надпись «Потаскуха. Продано».

Мама продолжала монотонно бухтеть, а я пыталась представить будущего супруга. Грубого, жуткого медведя, разрывающего в порыве голода и страсти мое кружевное белье, без прелюдии пронзающего, выбивающего из меня острую боль.

На миг в глазах помутнело от страха, а к горлу поднялась кислота. Стиснув шею ладонью, я поняла, что еще чуть-чуть — и сбегу с этого спектакля-кошмара.

Зачем слово дала? Отец ведь не настаивал, лишь предложил подумать, а я, дура, сразу согласилась. Это же папа, как отказать? Он просил помощи, был разбит поражением, я должна была что-то сделать, как-то поддержать. Возможно, тогда надеялась, что он сможет найти выход из тупиковой ситуации, выберется за месяц из долгов, выхватит меня из лап жениха-покупателя.

И хуже всего, что этот богач-кукарач не пришел со мной познакомиться за долгий срок подготовки к свадьбе. За месяц ни разу не появился. Это унизительно.

Не так я хотела начинать семейную жизнь. Совсем не так!

Купил, а теперь на полочку поставит, как трофей? Даже поговорить со мной не захотел? На фото глянул, медсправки забрал и достаточно, чтобы понять, что на меня встанет? Ублюдок… Уже его ненавижу.

— Если боишься первой ночи, — мама внезапно поняла, куда уплыли мои мысли. Красные щеки, что будто перцем натерли, скорее всего, меня и выдали. В проницательности она неподражаема, всегда чувствует, кто и что думает. — Ты просто закрой глаза, Эн. Представь кого-то, кто тебе нравится. Да хоть актера! И расслабь мышцы. Самое важное, не сопротивляйся, чтобы Волгин тебя не порвал.

— Мама! — я зажмурилась до сильной боли в глазах и крепко сжала шею. — Молчи…

Не могу. Не могу. Не… мо-гу!

Паника накатывала, голос проваливался в живот, где с самого утра развернулась настоящая огненная буря.

— Голодные мужики — могут слетать с катушек, не перечь ему, будь…

— Пожалуйста…

— Не перебивай. — Мама встала слишком близко. Я попыталась отступить, но было некуда — позади стена.

Как я очутилась в углу комнаты? Отползла в ужасе?

— Есть вещи, о которых мы никогда с тобой не говорили, — не умолкала мама, а я не могла ее заткнуть — мне было плохо, будто кислота вот-вот горлом пойдет. — Не в девятнадцатом веке живем, все понимаешь сама. Я не хочу, чтобы ты страдала и лечилась от разрывов, поэтому и советую не напрягаться. Согласилась на брак? Согласилась и на постель. На все согласилась. И на детей тоже, имей в виду. Ни один мужик не будет воздерживаться ради бабских нежных чувств. Тем более, если ты для него — просто выгодное приобретение. Вещь.

Она права. Как бы больно не звучало, права.

— Любовь не особо нужна, чтобы регулярно выполнять супружеский долг, — произнесла мама. — Ее можно и вне дома найти. Главное, научиться прятать чувства. Да, придется выживать. Не кривиться от его неприятных запахов, не отворачиваться от похотливых взглядов и позволять себя целовать, не вздрагивать, когда обнимает или дышит в ухо, и ноги пошире раздвигать, когда ему припекло, и где бы ни припекло. Быть готовой ко всему.

Мама расщедрилась на советы, но я молчала, давилась горькой слюной и слушала. Лицо горело от смущения, неприятия и обиды.

Это все она пережила с отцом?

Умолкнув и задумавшись, мама провела кончиками пальцев по ожерелью на своей шее, а затем внимательно осмотрела меня с головы до ног и, все-таки коснувшись прохладными ладонями плеч, немного отодвинула от себя. В ее глазах переливался настоящий глянец слез, и это поразило в самое сердце. Оглушило на несколько тихих минут.

— Великолепно выглядишь, — выдохнула она, наконец. — Чудно. Чистый секс. Если Ренат не сойдет с ума от твоей красоты, я его лично придушу, а ты… с такими идеальными данными должна научиться вить из мужа веревки. Только так можно выжить в нашем жестоком мире.

Мама не меняется. Увы.

Мне ее слова не помогали, а делали хуже. Душили, крутили, разрывали на части. Я чувствовала себя потаскухой, которую одели получше, чтобы продать подороже.

Глава 3

Есения

Жених опаздывал. Мало того, что мы никогда не видели друг друга, мало того, что я истерзала волю, готовясь месяц к самому худшему, так он еще и опаздывал!

На губах давно живого места нет — искусала все, пальцы ныли, потому что я их бесконечно крутила, так еще и… Неуважение. Издевательство! Меня это сильно злило и задевало, сильнее, чем сам факт принудительного замужества. Еще никто меня так не динамил, даже красавчик Лёва из старших классов, за которым бегали все девчонки, не смел меня игнорировать, заставлять ждать, принижать перед толпой гостей, среди которых важные шишки, мои друзья, знакомые. Это унизительно.

Ни присесть, ни прилечь в тесном платье, пальцы в новых туфлях занемели, ноги от напряжения дрожали, угрожая сложиться в коленях, спина стояла колом. Но больше всего износилось сердце — оно, не переставая, лупило в грудь, как ошалелое. Рубило в ребра. Рубило в виски. Как топором.

Тюк. Тюк. Тюк!

Церемонию бракосочетания сначала отложили на час, но, кажется, истекло намного больше времени. Каждая минута, как гвоздь, заходила все глубже и глубже в мое сердце, рождая черную ненависть к будущему мужу.

Папа приучил меня ценить чужое и свое время, потому что эту ценность нельзя купить. А этого медведя-мужлана, видимо, учили только лопатой бабло загребать, а уважать других — нет.

Мама ушла, когда я перестала ей отвечать. Надоело выслушивать морали и дельные секс-советы. Сама разберусь. Все равно придется терпеть замужество, если жених, конечно, соизволит явиться.

Вот бы он не пришел! Какая была бы радость и потеха. Второй раз я на этот балаган не соглашусь.

Уже ни сидеть, ни стоять не могла, все тело — заряженный током железный прут. Еще чутка — и треснет так, что убъет.

Я бросила тоскливый взгляд на стену, где неприятно щелкали дорогие позолоченные часы, которые мы с папой привезли из Лондона. Где там час? Уже глубокий вечер, церемония должна была час как закончиться, а жениха все нет и нет.

В душу закралась легкая досада, но следом в грудь толкнулась дикая и неудержимая радость. А вдруг это знак?! Я свободна? Ничего не будет?

Папа так и не пришел ко мне, не пожелал удачи, не успокоил. С утра уехал по делам и не вернулся. Обещал вывести меня к жениху под руку, обещал быть рядом в такой сложный момент, но теперь я мало верю в то, что это случится. И оттого больнее звучит его оброненное вчера — «милая, это очень успешный брак». Его брак, не мой, потому что мне сто лет сдался такой союз, я вообще еще гулять хочу, путешествовать, мечтать, влюбляться. Найти дело своей жизни, в конце концов.

Я не хочу быть клушей-наседкой при угрюмом папике с золотым фондом в кармане, мне своего серебра хватает.

Я внутренне сжималась от малейшего звука за дверями, искренне надеясь, что будущий жених куда-нибудь исчезнет. Возьмет и испарится, как дым.

— Ясь! — залетела в комнату Аня — пышногрудая помощница-шатенка с проколотой нижней губой. Сегодня она была в узких брюках, в строгой белоснежной блузе, что подчеркивала ее изгибы, и в туфельках-лодочках. Я вообще ее в юбке никогда не видела, а высокий каблук она не носит из-за роста — очень высокая, мама и на шпильках до ее макушки не дотянется.

— Приехал? — шепнула я осторожно, неосознанно прижав к груди ладони, боясь, что сердце выпрыгнет.

— Самолет задержали из-за грозы, — Аня прошла в комнату, поставила поднос на стол. — Ты поешь, Есения, а то свалишься. — Она завертелась около меня, а я привычно вытянулась по струнке. Устала до полного изнеможения, но на каком-то чуде все еще дышала и шевелилась. И даже стояла ровно. — Фата в порядке, — перечисляла Аня, обходя меня по кругу. — Макияж тоже. Губы… Зачем так кусала? Сейчас немного тебе с лица бледность уберем. — Она мазнула густой щеткой по щекам, улыбнулась и, глядя в глаза, сказала: — Боишься?

— Немного.

— Знаешь, мне мама как-то сказала, что любить нужно не за красоту, а за глубину, но, глядя на тебя, я понимаю, что мужик пропадет с первого взгляда.

— А я?

— И ты научишься. Если муж полюбит, он сделает все, чтобы ты была счастлива.

— А если нет?

— Разведешься. — Аня непринужденно пожала плечами.

В горле комом застряли слова:

— Ты же знаешь…

— Ой, — помощница отошла немного, перебрала лежащую на комоде косметику. — Не говори, что в вашей семьей такое невозможно. Не жить же с нелюбом всю жизнь?

— Придется, — выдохнула я. — Папа меня не поймет. Общественность осудит.

— Глупости.

Я потянулась ладонью к лицу, чтобы спрятать глаза, так было стыдно, но Аня, роясь в косметичке, шикнула строго:

— Эй, не размажь красоту! Не могу найти лечебную помаду. Я скоро вернусь, никуда не уходи. — Помощница метнулась к двери и скрылась в коридоре.

— Да куда я денусь, — бросила я неслышно, осмотрев пустую комнату.

Гроза? Всего-то. Нет, чтобы ураган, буря, катастрофа… Чтобы шваркнуло наверняка!

Мысль о том, что, случись с олигархом непоправимое, отец обязательно нашел бы другого выгодного жениха, заставила меня склониться над комодом, будто старуха, чтобы сдержать в себе ураган под названием Паника. Вдыхая и выдыхая, сжимая и разжимая ладони, я хваталась за ниточку спокойствия. Не помогало. Пришлось отойти к окну и распахнуть форточку — глотнуть свежего воздуха.

Сквозняк тут же обдал лицо прохладой, забрался в волосы и выдернул из высокой прически тугой локон. Тот мягко завертелся, лег на правое плечо и спутался с воздушной фатой.

Не хочу замуж. До колик в животе не хочу. До озноба и тошноты. Не хо-чу.

С улицы тянуло свежестью, наполненной озоном и запахом мокрой травы, небо над городом пылало разноцветьем, от алого до темно-синего, без единого намека на дождь.

«Красочный октябрь — удачное время для свадеб», — сказала мама, когда услышала назначенную дату.

Мне тогда показалось, что она побыстрее хочет от меня избавиться, чтобы дома я у нее перед глазами не мелькала. Лишь бы снять с себя обузу и не отвечать за мою жизнь. Да какой там отвечать! Я с десяти была вполне самостоятельным и осознанным ребенком. До восемнадцати училась в частной закрытой школе для богатых девочек, и родителей видела только на выходных. Если они были дома, что случалось раз в месяц.

Я выпрямилась у окна, взяла кусочек сыра на палочке, что цветком были выложены на тарелке, бросила его в рот и запила холодным мятным чаем. Есть особо не хотелось, но и упасть от первого бокала шампанского, тоже.

Ладно, съем еще кусочек бофора. Надеюсь, что крошечка Франции поможет мне не сойти с ума.

Я потянулась к широкой, украшенной зеленью укропа и петрушки, тарелке и задержала взгляд на улице. Рука так и замерла над вторым кусочком сыра.

Тротуар из камня и широкая лестница освещались мощными фонарями. От столбов к сооруженной для праздника роскошной беседке и бассейну тянулись паучьи лапы гирлянд и трассы неоновых полос. Колонны, стулья и столы украшались кремовыми и белыми розами, по углам свисали лианы из лампочек, вплетенные в декоративный виноград и листья папоротника.

Внизу виднелось скопление наряженных людей. До ушей долетали переливы живой музыки и возбужденные голоса гостей. Народ веселился уже давно, желал развлечений и скандала.

С другой стороны двора, у деревянной беседки, притаились журналисты. Они уже пытались ко мне прорваться, но охрана пресекла их у дверей, после чего мама приказала оставить прессу снаружи — пригодятся.

Выгода, выгода, выгода… Как же не сделать из свадьбы дочери — великое фальшивое событие века?

У меня все острее под горлом бурлило желание: скинуть кольчугу-платье, выбросить в окно тугие туфли и дать деру.

В гараже, что находился левее от моего окна, заперт любимый джип. Нужно только незаметно пробежать через коридор, выскочить на крышу и, прыгнув в темный салон железного коня, вжать педаль газа в пол. Забыть об этом дне, как о страшном сне.

Увидев вдали огни приближающихся фар, я подхватила юбку и вылетела из комнаты. Фата, которую приколола Аня, зацепилась за кованое украшение на стене. Сильно дернуло пряди волос, ослепив болью.

Я даже на миг остановилась и задумалась о внезапном порыве. Нельзя так, ведь подвожу столько людей. Но разве не подводят меня родные люди, когда бросают чужому человеку в лапы?

Сбегу! Никто меня никогда не найдет.

А как же папа?

Не смогла ответить. Мне было стыдно, горько, но я сорвалась… и не получалось вернуть состояние покоя, зацепиться за благодарность. Хоть за что-то.

С улицы донеслись восторженные крики, гудки, свист, и я едва устояла на ногах. Приехал! Не прошло и полгода…

Но нет, свадьбы не будет, я не доверюсь человеку, которого не знаю. Не лягу с ним, ни за что.

Скинула тесную новую обувь. Одна туфля, отлетев на метр, соскочила с края и полетела на первый этаж. Я буквально услышала, как там, внизу, все неловко притихли.

Услышала, как кто-то с опозданием ахнул, кто-то хмыкнул, а кто-то, рассмеявшись, бросил в воздух:

— Невеста приготовилась к брачной ночи? Уже разделась? Бросай нам и остальное тогда!

Плюнуть бы этому умнику в рожу, но некогда.

Ноги сорвались с места, тихо скользнули в комнату для гостей и за несколько секунд донесли меня до окна, выходящего на крышу гаража.

Я сбегала так из дома тысячи раз. И в этот раз сбегу.

По кромке подоконника, по плоскому шиферу до края, зацепиться за деревянную подвязь…

В виноград в этом году вплелась лоза хмеля. Обычно обхожу эту гадость стороной, но сегодня в полутьме ее было плохо видно — я спешила, цеплялась за все подряд, не думая о том, что завтра руки будут болеть от ожогов и царапин. Бесстыдно задиралась юбка, трещала тонкая белоснежная ткань, по ногам, как змеи, вились мелкие крученые веточки. Чулки съехали до колен, а кружевная подвязка, которую должен был снять новоиспеченный муж во время празднования, сдавила бедро.

В доме была суматоха. Спускаясь, я слышала возгласы и удивленные посвистывания, а потом кто-то высунулся из окна и выкрикнул:

— Вот она!

Я спрыгнула на землю и босиком побежала к двери в гараж. Осталось несколько шагов. Там машина. Свобода. Там моя жизнь без давления и вынужденного брака.

Распахнула створку, пробежала несколько метров в темноте гаража и влетела во что-то громадное, преграждающее путь.

Каменное изваяние! Откуда?

Из меня дух чуть не вылетел, в груди стало тяжело, в глазах засверкало от боли, железный горячий обруч накрыл шею и, сдавив, дернул меня вверх, после чего кто-то толкнул к стене.

Над головой вспыхнула лампа, и я обожглась о серую сталь холодных глаз своего жениха.

Чертов Волгин!

Глава 4

Есения

Он испугал меня до остановки сердца. Я захлебнулась возмущениями, криком и злостью. Утонула в серебре прищуренных глаз, влипла в стену и не двигалась.

Сильная рука придавила шею, казалось, лишнее движение — и позвонки захрустят.

Он не медведь. Он — монстр!

Ноздри мужчины трепетали, раздувались, желваки на покрасневших щеках ходили ходуном. Я не могла сказать, что он урод, но и красивым назвать не получалось. Тени на лице мужчины застыли пугающей маской, свет лампы за его спиной бил прямо в глаза, отчего они заслезились.

Из горла вылетел беспомощный хрип, и Волгин вдруг одернулся, мотнул головой, словно стряхивая наваждение, но хватку не ослабил.

И это мой будущий муж? Зверь какой-то!

Грубый, жесткий, твердый, словно из камня. Неотесанный мужлан. Тяжелый подбородок, крупные губы, нос с едва заметной кривизной, будто был сломан, придающей ему устрашающий вид. От бега, а что так и было — говорили выступившие на лбу и крыльях носа капельки пота, прическа на темно-русых волосах растрепалась. Длинные пряди упали на густые брови и сверкающие тьмой и серебром глаза. Кожа жениха была смуглой, налитой и здоровой, будто он все лето провел на солнцепеке, и ворот белоснежной рубашки, расстегнутой на несколько пуговиц спереди, выделялся яркой полоской под черным пиджаком.

— Пустите, — получилось хрипнуть и вцепиться в его крупную руку, что сжимала мне горло. — Вы меня душите…

Вторая лапа каким-то чудом очутилась у меня на спине и толкнула меня в громадную грудь, влепив в сильное тело. Точно — медведь!

— Ре-ши-ла сбе-жать? — низко и по слогам спросил он. Наклонился, сгибая спину почти вдвое, и вперился в мои глаза. Будто сверлом вошел! Такие они у него были пронзительные, стеклянные, наполненные ядовитой ртутью.

— Да! — приподняла насколько смогла подбородок, в ужасе сглотнув слюну, потому что тиски с шеи не уходили. — Я передумала. Отпустите! Сейчас же.

— И почему же передумала? — ладонь развернулась, ослабила давление, и я смогла спокойно вдохнуть. Чужая рука поплыла на затылок, коснулась моих волос, смяла до боли пряди, заплетенные в прическу.

— Я вас не знаю! — смотрела с вызовом и понимала, как жалко выгляжу в тот миг. Растрепанная, в слезах, чучело, а не невеста, но я и не собиралась ему нравиться. Я хотела уйти.

Не смею отступать от данного папе обещания, но хочу этого до безумия. Я этому дикарю неровня. Он прижал меня, как хищник у стены, не приложив особых усилий. Что будет, если я ему откажу в сексе? Как папа мог так поступить со мной? Неужели не видел с кем заключает сделку? Неужели не понимал, кому я достанусь?

— Не знаешь? — еще ниже сказал Волгин. Показалось, что его голос завибрировал у меня в груди, а глаза полоснули по лицу и рассекли кожу губ.

— Вы — чужой человек, — пролепетала я через силу, — я не могу выйти за вас. Дайте мне вре…

— Можешь, — отсек. — И выйдешь сейчас. — Тяжелая рука на затылке сжалась сильнее, причиняя легкую боль, расплетая волосы, вытягивая пряди из шпилек и плетения. — А еще станешь примерной и верной женой.

— Нет.

Он умолк, но глаза бродили по моему лицу и, казалось, сдирали кожу. Слой за слоем, а потом крупные чувственные губы Волгина раскрылись, и он яростно зашептал:

— Я. Те-бя. Ку-пил. Не забывайся, Есения.

— Я не вещь! — Плюнуть ему в рожу — вот чего мне хотелось больше всего.

Волгин заулыбался, сверкнув роскошными белоснежными зубами. В холодных глазах заметались кровожадные искры, а пальцы на затылке бессовестно расплели тугую прическу, над которой Аня коптела несколько часов.

— Насколько знаю, ты дала согласие на замужество сразу, как только отец предложил, и, как примерная невеста, все это время готовилась к свадьбе. — Он стоял так близко, что я могла рассмотреть поры на смуглой коже, посчитать капельки пота на носу, увидеть каждую волосинку и родинку на жестком лице. А еще я чувствовала его запах. Приправленный дорогим парфюмом, с нотами мужского тела и мускуса, а в глубине таким… терпким, острым, необъяснимо путающим мысли.

— Зато ты! — нарочно перешла в плоскость грубости, обратилась на «ты», чтобы достучаться до сухаря и вырваться из его цепких рук. — Женишок, — покривлялась. — Ты за все это время не появился, чтобы познакомиться со мной! — голос на последних словах сорвался на писк. Я попыталась вырваться из объятий мужлана, но только сделала себе больно и вкрай испортила прическу. Плевать! Свадьбы все равно не будет! Ни-ко-гда!

— Вот оно что! — Мужчина перестал улыбаться, сильнее сжал руку и, сдавив затылок, потянул меня к себе, приблизился к губам и обжег горячим воздухом с колючими словами: — Чтобы купить вещь, достаточно посмотреть ценник и почитать описание.

— Стервец! Мудлан! — шикнула я и дернулась, вырывая волосы, что запутались в его пальцах.

Мужчина сильнее и плотнее прижался ко мне, врос, накрыв собой, словно хотел раздавить у стены.

— Избалованная крашенная блондинка! — прорычал.

— Отпусти! Отпусти меня, деревенщина! Грубиян! — Я заколотила его по груди, но он же, каменюка, только насмехался.

— Кто еще тут грубиян — надо подумать, — фыркнул он. — Не ори, невеста, а то подумают, что я насилую тебя, — и снова засмеялся. Хрипло и по-сумасшедшему.

— Да! Пусть думают, — я задергалась неистовей и закричала во все горло, срывая связки: — Помогите! Насилу… — мой несостоявшийся муж вдруг подался вперед и, прижавшись большими мягкими губами к моим губам, выбил весь воздух из груди. Я запротестовала, завертелась ужом, но смогла лишь трепыхаться, как бабочка на кончике иголки. Упиралась до последнего, только когда сильные лапы, вдруг с треском дернули корсет и высвободили грудь, вскрикнула и впустила его язык в рот.

Это было безумие! Я кусалась, дралась, билась языком. И… возбуждалась! Какой ужас и позор.

Жених не просто целовал меня, тараня и сплетаясь с языком, он ласкал сосок, нагло, порочно подергивая его пальцами, сминая грудь крупной лапищей, будто понимал, что делает, знал грань, которую я способна перейти. Еще никогда я не чувствовала себя более униженной.

Мама же говорила, что у него взгляд голодный! Это не оставит меня в покое.

Куда я впуталась? О каком «успешном браке» мямлил отец?

Дверь в гараж со стороны кухни внезапно распахнулась, окатив нас громкими голосами и яркими вспышками света.

Ах вот как этот подонок тут очутился! Примчался через кухню, как только увидел с улицы, что я пытаюсь сбежать. Зря я не переоделась в черное и не вырвалась раньше. Чего тянула? И сто процентов дорогая мама подсказала, где меня искать.

— Ты нашел ее? — наигранно-удивленно бросила она, остальные гости подхватили ее фразу охами-вздохами, а мне хотелось провалиться от стыда под землю. Я ведь практически голая из-за его рук.

Ренат оторвался от меня с рыком и, прежде чем обратиться к вошедшим, прошептал в горящие от поцелуя губы:

— Вот и познакомились, — а потом вдруг прижался ко мне и, прикрыв собой, как большим теплым халатом, рявкнул через плечо: — Пошли все вон! Увижу хоть одно фото в сети или газете — меня или моей будущей жены — найду смельчака и руки переломаю.

Глава 5

Ренат

Водитель ехал так быстро, как мог. Мимо пролетали огни фонарей и темные стволы деревьев, будто вереница черных солдат.

До особняка Брагиных осталось ехать минут десять, и я не находил себе места. Галстук душил, в костюме было жарко, брюки теснили пах, а туфли… Все не мое, вернее, не мой фасон, я так, по-пижонски, никогда не наряжаюсь.