Александр Селин

Москва

2014

Ой, какая чудесная жена у Себастьяна! Лолита. Маленькая прекрасная Лолита. Она тихая и незаметная, как мышка. Словно живой комочек, притаилась за комодом. И только черные глаза из-под челки смотрят игриво и ласково, на радость Себастьяну. Доволен Себастьян своей женой. Вот он ходит вразвалочку, растопырив руки… Ищет, ищет. По комнатам ищет, потом по кухне.

— Лолита! — устал Себастьян искать жену.

А она и сама это чувствует. Раз — и прыг! Прямо на руки к Себастьяну. Теплая такая. Мягкий комочек. И прижалась к груди, источая любовь и ласку. И обнимает ее Себастьян, и целует, и шепчет на ухо. А она, Лолита, кивает, взмахивая челкой в ответ.

И знает Себастьян, что заболей он, случись с ним какой недуг, несчастье… То будет лежать, свернувшись на груди у него комочком, его мышка. И те самые глаза, что сейчас доверчиво чернеют из-под челки, будут преданно следить за дыханием и пульсациями тела стонущего Себастьяна. А потом недуг пройдет, и опять останутся любовь да радость.

Вон как суетится Лолита возле печки. То у белья, быстро-быстро работая руками. А вот уж и нет ее. Да где же она, где? На веранде. Ух ты! Быстро-быстро, раз! И на руки к Себастьяну. Хозяюшка. Хозяйка.

Трудности и невзгоды превозмогает Себастьян с любовью в сердце. Вот он хлещет грубую мосластую лошадь на пашне. Вот он мокнет под дождем, спасая сено. А вот, наконец переборов стихию, откидывается отдохнуть.

Да разве ж толстая повариха на гумне заменит Лолиту? Да разве ж заменит ее, черноглазую, что зацелует с разбега? Да нет, конечно. Где уж ей, поварихе? Да еще с таким весом. Да еще на гумне. Да еще после дождя. Это, знаете, как будто мешком придавило во время срочной погрузки. Когда двое ребят… с размаху… мешком, а ты отвернулся. Так и здесь. Как навалится у сеновала всем телом, что аж дышит Себастьян через раз.

Но вдвойне тогда радостно возвращаться к Лолите. А та и прыгнет на руки, разбежавшись по коридору. Обхватит цепкими ручонками кряжистую шею Себастьяна. Губками! Губками! Видите, совсем другие дела.

Война не миновала дом Себастьяна. Вот он берет ружье и подтягивается к колонне, помахав на прощанье любимой.

— Я вернусь!

А чего там? Конечно, вернется. Отчего не вернуться? Вся колонна б вернулась, будь у каждого такая Лолита. Но не у каждого в колонне есть такая Лолита.

— Я вернусь!

Вернется к Лолите Себастьян.

Да разве сравнится с ней длинноногая скуластая горожанка? Из тех, которых обычно полно в освобожденном городе после боя. Стучит каблучищами, как копытами. Грубая такая, мосластая, как Себастьянова лошадь. Такую, как лестницу, несешь к кровати, задевая шкаф, торшер, чуть ли не люстру. Такой не скажешь: «Моя мышка» или «Мой комочек». Обязательно или ваза, или полка полетит, когда валишься с такой оглоблей на постель. Охает Себастьян, почесывая ушибленную поясницу. Потирает отбитые локтевые суставы. Одни только синяки и ушибы. Это не Лолита. Нет.

Тут и командир будет кстати, когда явится и пошлет на задание. С трудом оправляется Себастьян от той лошади, с трудом. Все болит. Мысли путаются. Всего шатает. А надо брать «языка». Под козырек и в поле. А ослушаешься, тогда не то что Лолиты… Ни городской лошади… Ни даже той далекой толстой поварихи на гумне.

Перебежками. Перебежками. Вот как на войне надо двигаться. Так и делает, так и делает сейчас Себастьян. И пригорок ему укрытие. И снег в радость. Куда только не зароешься, лишь бы противник не зафиксировал. В нору заползешь! Хорошо, если там нет лисицы. А если есть? Тогда… Вот и думает Себастьян: «Что тогда?» И чего только не сделаешь, чтобы перехитрить рыжую извивающуюся шалунью. Чтоб не кусалась, не дергалась, а лежала тихо. И ласкаешь, и чешешь за ухом, и врешь с три короба. И нет никакой гарантии, что эта рыжая гибкая предательница все время так вот и будет лежать. А не выпрыгнет, чего доброго, в снежное поле, выдавая Себастьяна обозревающему противнику. Сначала прикинется, а потом как выпрыгнет! Подальше нужно держаться от таких лисиц.

Но нет женщины хуже, чем женщина — военнослужащая вражеской стороны. Тут никакие ласки и уговоры не помогут. Чеши ей за ухом, не чеши, ври с три короба… Бесполезно. Шипит. Скалится. Матом шлет. Вся в бензине. Слева минометный расчет работает. Сверху — штурмовики. А справа — пулеметное гнездо. Тут только по морде бить да руку заламывать с одновременной подсечкой. И катиться в бронежилетных объятиях подальше от прожекторной видимости. Да еще следить, чтобы за кобуру не ухватилась. И, не дай бог, не дотянулась до гранатной чеки.

Вот когда Себастьян по-настоящему вспомнит Лолиту. Нежный комочек. Ах, как бы хорошо нес он ее с собой, прорываясь из окружения. В сумку и вперед, пока бой не утихнет. А утихнет, открыл сумку и — вот она! Вот они, черные глаза из-под челки, вот они, ручки, тянутся. Ну, давай же, давай же, ну! Молодчина! Прыг — и на шею! Не какая-нибудь размалеванная маркитантка, что раздевает и убегает с одеждой, а Лолита; не какая-нибудь контрразведчица, эротическим шепотом задающая вопросы, а Лолита; та самая настоящая Лолита, и уж конечно, не какая-нибудь медсестра.

О женщинах-медсестрах просто не хочется и упоминать. Медсестра — это как бы вообще не женщина. В какой-то момент, когда с огромным трудом вырвешься из окружения, доберешься до лазарета, эта медсестра, эта белокурая сволочь может с первого взгляда чуть ли не Лолитой показаться. Ласковая такая, чуткая! «Потерпи, миленький, потерпи…», «Потерпи-потерпи», а сама раз — и к другому раненому. И опять: «Потерпи-потерпи»… Ходит кругами, дразнит раненых. А чуть что — орет и зовет главврача.

Один полковник (я точно не помню его фамилии), выписываясь из лазарета, сказал буквально следующее:

— Если еще раз!.. Если я еще раз!.. Эту суку! (это он про медсестру). Если я еще только раз!..

Он сделал паузу, закурил и добавил:

— Когда мы шли в бой и от меня слева и справа падали убитые товарищи…

Тут он замолчал, тяжело вздохнул и направился к телефонной станции.

Лолита