Оглавление

Ах, мой друг…
Садись ближе. Налей пастис, закури «Голуаз», если хочешь. Хочешь узнать, каким был настоящий Сен-Тропе?
Забудь, что ты видишь сейчас. Забудь про огромные яхты новых богачей и толпы туристов у бутиков. Забудь про дорогие шезлонги и громкую музыку в клубах. Забудь. Я расскажу тебе о времени, когда солнце было желтее, море — голубее, вино — розовым, а жизнь… ах, какой сладкой она была!
Это были семидесятые. Но не те, о которых все говорят. А наши семидесятые. Тогда люди жили моментом, а не фотографиями для соцсетей. Загорали голыми не ради моды, а ради солнца и свободы. Искусство творили для души, а не для денег. Представь. Полдень. Пляж Клуба 55. Тогда это была просто хижина Женевьевы и ее сына Патриса. Здесь пахло деревом, хвоей и жареной рыбой. Сюда в 1955 году первой пришла Бриджит Бардо. Именно она, сбросив одежду, показала всем, что такое свобода. А за ней потянулись и другие — молодые, красивые, знаменитые. Они сделали Сен-Тропе своей столицей. Вот на песке лежит юная Джейн Биркин. Рядом ее муж, поэт Серж Генсбур, напевает свою песню и пьёт розовое вино. Они приплыли на лодке. В их корзине — хлеб, сыр и вино. Вот она, настоящая роскошь — свобода ничего не делать целый день. А ночью начиналась магия. В подвальном баре «Ле Кев дю Руа» гудел смех на сорока языках. Здесь Ален Делон выигрывал в кости состояние. Жан-Клод Бине наливал шампанское до краёв. На столах танцевали жены дипломатов и дочери магнатов, сбросив чопорность вместе с вечерними платьями. Сальвадор Дали мог войти с муравьедом на поводке — и никто не удивлялся. Это было в порядке вещей. Видишь в углу старика с морщинистым лицом и огнём в глазах? Это Жан-Поль. Он каждый вечер спорит здесь с Симоной о философии. Им всё равно, кто танцует рядом. В этом и была магия: высокие мысли и простые радости жили бок о бок. Так наш тихий рыбацкий посёлок стал центром гламура. Причал, где сушили сети, заполнили белоснежные яхты. Запах моря смешался с ароматом денег и дорогих духов. Да, были времена…
А видишь ту женщину в широкополой шляпе и больших очках? Это Эммануэль — первая красавица всего побережья. В её плетёной сумке — визитки самых влиятельных людей мира. Говорят, у неё гостил сам Мик Джаггер. Её жизнь стала сюжетом для романов. А рядом — её дети, Мишель и Николя. Сегодня они выглядят как ангелочки в дорогой одежде. Но на самом деле они — маленькие сорванцы, настоящие дети своей эпохи. Чаще всего в их истинном облике ты встретишь их в их солнечном королевстве, пропитанном ароматами смолы пиний и огненно-красных бугенвиллий, — в их райском Эдеме с красивым, древним, как сам Прованс, названием: Пампелон. Там они, как Адам и Ева до грехопадения, разгуливают по пятикилометровой песчаной полосе своих владений — голые и свободные, как их детство и сама их эпоха — эпоха семидесятых.

Глава 1. Май 1976

По узкой полосе песка, зажатой между синим морем и тенью сосен, шли двое детей. Девочка с кожей цвета темной карамели и светловолосый мальчик — её полная противоположность. Их одеждой были лучи солнца да лоскуты выцветшей ткани. На девочке — лишь короткая юбочка цвета морской волны. На мальчике — застиранные до белизны бриджи, в карманах которых хранились сокровища дня: ракушки, камешки и битые стеклышки — всё то, что его госпожа, юный рыцарь в доспехах из солнца и ветра, поручила оберегать своему верному оруженосцу.
Спину девочки скрывал плащ, сотканный из длинных черных волос. Ее глаза-угольки с любопытством осматривали пляж, а вздернутый нос будто искал приключений. Мишель — так звали девочку. Она была импульсивна и бойка, словно дикий цветок. В ее жилах текла мудрость белых скал Этрета, горячность солнца Ривьеры и песков Аравии подаривших ей смуглую кожу — как наследие одного из мимолетных увлечений матери. За ней по пятам шел ее младший брат, Николя. Он был ее полной противоположностью: светловолосый, голубоглазый, спокойный и тихий. Его внешность и характер он унаследовал от отца, которого никогда не видел. Если Мишель была похожа на горячее прованское солнце, то Николя — на холодное и ясное небо севера. Летом он тоже загорит, но сейчас разница между ними была разительной: она — огонь, он — отражение пламени в воде. Вместе они были похожи на саму Францию, чья душа рождается из союза жаркого юга и прохладного севера. И в этой связи льда и пламени заключалась их странная, но прочная гармония. Мишель с её безрассудной жаждой жизни всегда рвалась вперёд, навстречу опасности. Молчаливый Николя был её якорем. Не словами, а самим своим присутствием он удерживал сестру от той пропасти, к краю которой её неудержимо тянуло. Вот и сегодня Мишель искала приключений. Её чёрные глаза скользили по пляжу, неожиданно многолюдному для середины мая. Всему виной был начавшийся Каннский кинофестиваль открывшийся пару дней назад, и теперь даже в середине мая пляжи Сен-Тропе были полны разношерстной публикой. Вот пара почтенных буржуа чья чопорная осанка буквально кричала о седьмом округе Парижа. Рядом компания хиппи, загорелых дочерна, с длинными спутанными волосами и браслетами из ракушек. От них тянуло сладковатым дымом пачули и чем-то запретным. Чуть поодаль, на полотенце, как на подиуме, возлежала знаменитая манекенщица, застыв, в свете яркого солнца. Рядом её спутник, усатый кинопродюсер с мягким животом, похожим на перезрелый плод. У самой кромки соснового леса, как изваяние, сидел старый нудист с кожей, выдубленной солнцем и ветром. Его отрешённый взгляд говорил о полном принятии наготы как естественного состояния — обычной философии для этих мест. Там же, под сенью ракитового куста, двое юнцов, бесстыдно сливались в объятиях — и не было рядом никого, кто сказал бы им, что это неприлично. Напротив: за ними с пристальным интересом наблюдала респектабельная пара под полосатым тентом. Пока их лица выражали брезгливую отстранённость, пальцы женщины нервно перебирали вздувшуюся ткань на плавках мужа, выдавая истинный интерес. Ибо здесь на жемчужном песке их чувства были просты и ясны. Это была любовь — во всех ее проявлениях. Пляж был тем редким местом, где невозможно было спрятать ее под одеждой условностей. Здесь язык тела говорил сам за себя — и был красноречивее любых слов. Здесь царила телесная демократия. Плоть была и валютой, и товаром: ею восхищались, её покупали, использовали и отбрасывали с лёгкостью пустой бутылки из-под розового вина. В этой странной экономике бродяга с роскошным телом чувствовал себя ровней обладателю дряхлых плеч, украшенных золотом и жемчугом, напоминая о том, что на пляже, как и в бане все равны — и в этой телесной демократии была своя жестокая, первозданная прелесть. И вот среди этого обнаженного безумия и шли наши герои, и в их глазах шумный, дышащий плотью пляжный карнавал отражался без тени смущения, лишь с живым, жадным интересом. Для Мишель и Николя, соскучившихся по общению за долгую зиму, нагие тела были такой же частью пейзажа, как крик чаек или запах смолы пиний — возможно, чуть более любопытной, но нисколько не шокирующей. Дети вежливо обогнули очередную парочку, стараясь не привлекать внимания, как вдруг Мишель остановилась, выхватив что-то из набегающей волны. — Смотри, Николя! — прошептала она, не оборачиваясь, но кожей чувствуя, что брат рядом. Он подошёл, и его серо-голубые глаза выглянули из-за её тёмного плеча. В её ладони лежала плоская ракушка с густым перламутровым отливом. — Видишь? Идеальная. Потянуть может на пять франков, не меньше. Николя причмокнул от восхищения. В отличие от сестры — да и от всего окружающего мира — он измерял красоту не только денежными знаками. Раковина была совершенной: её внутреннее сияние напоминало лунный свет, пойманный в песчаную ловушку. Молча кивнув, тем самым подтвердив её «рыночную стоимость», он бережно опустил находку в карман своих выцветших шорт — к коллекции других странных и прекрасных вещей. Там уже покоились гладкие пурпурные улитки, раковины с колючими гранями, словно миниатюрные морские ежи, и тонкие обломки пинны — величественной двустворки, которую редко удавалось найти целой. Среди трофеев лежал и «куриный бог» — плоская галька с идеальным отверстием, выточенным волнами. Местные считали её талисманом на удачу. Всё это, как верила наша парочка, можно было выгодно продать скучающей заезжей публике, чьи кожаные бумажники ломились от монет и хрустящих банкнот. Их маленький бизнес был таким же органичным для Пампелона, где всё было товаром — внимание, любовь, тела, а главное — развлечения. Даже камень с дыркой при правильной подаче мог принести прибыль, и Мишель с Николя уже неплохо освоили азы местной экономики. В их домашней сокровищнице, в банке из-под конфет «Монпасье», спрятанной под кроватью, уже скопилась круглая сумма, пахнущая морем, солнцем и детскими тайнами. Не то чтобы они нуждались. Нет. Они жили на шикарной вилле с бассейном прямо у моря, которую снимала их мать, и могли позволить себе почти всё. Но возможность собственного заработка манила их куда сильнее дармовых денег; в их размеренной жизни роскоши это было настоящим приключением. Это был их личный, ни от кого не зависящий ритуал, способ оставить след не только на песке, но и в мире взрослых игр, где они пока оставались лишь статистами. Для Мишель это была азартная охота, для Николя — тихое коллекционирование моментов, но вместе они чувствовали себя хозяевами своего маленького, перламутрового царства. Довольная уловом, Мишель уже внимательно осматривала публику в поисках покупателя. В отличие от рыночных торговцев, она предпочитала личные продажи, позволявшие в полной мере насладиться этим сложным искусством и применить актёрский талант, которым, как она была уверена, несомненно обладала. Завидя новую потенциальную «жертву», она на ходу сменила походку на более невинную и уязвимую. — Идём, Николя!
Её цель была идеальна: упитанный мужчина с сигарой и явной скукой в глазах, который томно поглаживал бронзовый живот своей молодой спутницы. Николя молча последовал за ней. Он был её шахматной фигурой, всегда знающей свой ход. — Месье! — звонко обратилась Мишель, подбегая к шезлонгу. Она встала так, чтобы солнце подсвечивало контуры её юного тела сквозь тонкую ткань юбки. — Вы видели такую красоту?
Она протянула ему ракушку, и её взгляд между делом скользнул по руке мужчины, лежавшей на животе его спутницы. Мужчина улыбнулся снисходительно, а его спутница с лёгкой досадой захлопала густо накрашенными ресницами. — И что в ней особенного, малая? — спросил он, и в его голосе появилась игривая нотка. — Это ракушка желаний! — с жаром начала Мишель, делая шаг ближе. — Говорят, если подержать её вот здесь… — она легонько коснулась перламутром его ладони, — …загадать желание и бросить в воду, то оно сбудется. Особенно желания, касающиеся… удачи в любви. Она произнесла последние слова с наивным кокетством, широко раскрыв свои чёрные, как ночь, глаза. Она толкнула локтем брата, и Николя молча кивнул, подтверждая каждое слово сестры. Так подчёркивался контраст между её пламенной игрой и его спокойствием. — Удачи в любви, говоришь? — мужчина усмехнулся, и его пальцы вновь пробежались по животу его дамы. — Мне она не нужна, я её уже поймал. — Он обнял спутницу, снисходительно разглядывая девочку. — О, месье! — воскликнула Мишель с притворным возмущением. — Любовь такая капризная! Как морская волна. Поймать — полдела, а вот удержать… — она развела руками, изобразив растерянность. — Тут без удачи никак. Это сработало. Спутница хихикнула, польщённая сравнением, а мужчина с насмешливым видом потянулся к кошельку. — Ну, раз ты так уверена… Сколько же стоит эта… страховка для любви? — Десять франков, — без запинки сказала Мишель. — По пять на каждое желание. Ваше и вашей дамы. Мужчина громко рассмеялся, но деньги уже были у него в руке. Он протянул ей десятку. «Лёгкие деньги», — подумала Мишель, проворно схватив купюру. — Спасибо, месье! Пусть ваша удача будет крепкой! — крикнула она уже на бегу, таща Николя за руку к следующей «жертве». Она продала им не ракушку. Она продала обещание страсти, витавшей в самом воздухе Пампелона. И это был самый ходовой товар на этом пляже. Многие его обитатели приходили сюда именно за ним, а не за солнцем или лазурными видами, пряча за тёмными стёклами «авиаторов» скучающие и голодные взгляды. Один из таких взглядов сам заметил нашу парочку. Загорелое, тренированное тело в облегающих плавках и очках «Persol». Гордый профиль и волевой подбородок. Осанка выдавала породу и умение владеть телом — своим и чужим. Он возлежал в шезлонге, как король в окружении свиты — таких же молодых тел мужчин и девушек в узких бикини. Несмотря на общество, ему было скучно, а вид энергичной девочки с кожей цвета тёмного мёда, прикрытой лишь голубой тряпицей на бедрах, обещал небольшое, но изысканное развлечение. — И что вы там продаёте, очаровательная дикарка? — спросил он, подзывая Мишель к себе. Его голос был низким, с бархатной хрипотцой, от которого по спине пробегали мурашки. Мишель тоже оценила его красоту — сильные руки, уверенная поза, лицо с резкими чертами, которое не забывалось. В её чёрных глазах блеснул вызов. Подбежав к нему, она заглянула ему прямо в лицо, так что её силуэт отразился в его тёмных стёклах. — Не продаю, месье, а дарю удачу, — выпалила она, вступая в игру. Она протянула ему перламутровую ракушку. — Всего двадцать франков. Мишель с ходу подняла цену, оценив дорогие очки, позу и свиту незнакомца. Видно, что мужчина состоятельный — не станет же он мелочиться перед девчонкой. Он рассмеялся, и его смех был таким же выразительным, как солнечный свет. Его свита вторила ему эхом услужливого смеха, словно подтверждая его царственный статус. Он взял ракушку, коснувшись её ладони, и его длинные пальцы были нежными, как у младенца. — И что, хорошо берут? — карие глаза из-под очков игриво взглянули на юную продавщицу, и в них было что-то знакомое, но девочка уже тараторила дальше. — О, месье! — Мишель подчеркнуто наивно прижала ракушку к груди. — Конечно, берут! Кому же не нужна удача? Вам тоже нужна, правда? Всего каких-то двадцать франков!
Мужчина мягко рассмеялся. В его смехе слышалась не насмешка, а какая-то странная теплота. — Двадцать франков за кусок известняка? Ловко, мелкая мошенница. — Это не просто ракушка! — вспыхнула Мишель. — Она волшебная! Исполнит любое желание! Ладно, берите за десять…
Она была готова сбросить цену, но мужчина поднял руку, останавливая её. Он приподнялся на шезлонге, и его голос стал тише, доверительным. — Понимаешь, в чём промах? Ты пытаешься всучить вещь. А нужно — ожидание. Мишель посмотрела на него непонимающе. — Какое ожидание? — Мечту, дикарка. Обещание. — Он провёл рукой, указывая на людей, лежащих на шезлонгах и полотенцах. — Ты думаешь, они зачем сюда приехали? За солнцем? За морем? Нет. Им нужны воспоминания и уверенность, что их серая жизнь может хоть на день стать такой же яркой, как этот песок. Он взял у неё из рук ракушку, повертел её в пальцах. — Ценность этой штуки не в её форме. А в том, сможешь ли ты заставить кого-то поверить, что она принесёт ему страсть, удачу или славу. Тогда ты продашь не безделушку. Ты продашь предвкушение. А это ценится куда дороже. Мишель слушала, заворожённая. Её примитивное плутовство вдруг показалось ей убогим рядом с тем, о чём говорил этот человек. — И… как узнать, какое именно предвкушение им нужно? — растерянно спросила она. Мужчина усмехнулся. — Просто наблюдай. Видишь ту даму в жемчугах? Ей можно продать уверенность, что муж не пялится на молоденьких. А её мужу — иллюзию, что его мужественность впечатляет кого-то больше, чем его счёт в банке. Улавливаешь?
Мишель уверенно кивнула, хотя в голове у неё всё перевернулось. — Каждый хочет чего-то простого, — продолжил он. — Но для каждого «простое» — своё. Кто-то мечтает просто о вкусном ужине, а кто-то… — он ткнул пальцем в лежащий рядом глянцевый журнал Paris Match, — …увидеть себя тут. У Мишель ёкнуло под ложечкой. Она была готова поклясться, что на обложке был он. — Поймёшь, кому что в жизни не хватает — вот тогда и продашь свою ракушку. По-настоящему. — В его голосе прозвенела ироничная нотка. — А чего не хватает вам? — спросила Мишель, кивнув на обложку журнала. Детская прямолинейность заставила мужчину задуматься, и его ирония на миг сползла. Он снял очки, и Мишель увидела его глаза — усталые, пронзительные, видавшие больше, чем хотелось бы. — Мне? — он медленно прошелся пальцем по глянцевой обложке. — Мне не хватает тишины. — Он оглядел свою свиту. — Чтобы вот этот парень с обложки… он остался там. А я мог бы быть просто человеком, который лежит на пляже и покупает ракушки у нахальной девчонки. Он посмотрел на Мишель, и в его взгляде появилось что-то настоящее. — Видишь ли, дикарка, самая дорогая вещь на свете — это возможность быть никем. Ничьим символом, ничьей мечтой. Просто телом на песке. — Николя! — внезапно вспомнила Мишель о брате, тихо стоявшем позади неё. — Дай-ка «куриного бога». Мальчик пошарил в бездонном кармане своих шорт и вынул плоский камень с идеальным отверстием посередине. — Вот, месье, — Мишель протянула талисман, и в её голосе зазвучала уверенность. — Это не просто камень. Это «куриный бог». Очень редкий. Все местные считают его талисманом. И пусть вам не нужна удача, и всё у вас уже есть… — она сделала маленькую паузу, глядя прямо в его глаза, — …такого камня у вас точно нет. Она не предлагала его купить. Она просто держала его на ладони, как держат нечто самоценное. В этом жесте не было прежнего наигранного восторга — только тихое уважение к предмету и к человеку перед ней. — Говорят, — продолжила она чуть тише, — если смотреть через эту дырку, то можно увидеть, чего тебе не хватает. Она позволила камню полежать на своей ладони ещё мгновение, а затем бережно вложила его в руку незнакомца. — А ты быстро учишься, дикарка, — он рассматривал камень с интересом. — И сколько это будет стоить? — Это не продаётся. Это дарят. С этими словами Мишель повернулась и пошла прочь, таща за руку Николя, лицо которого в этот момент выражало немое возмущение. Как можно было просто так отдать самое ценное из их сокровищ? — Постой, дикарка! — остановил её мужчина. Он потянулся к своим брюкам, аккуратно сложенным под шезлонгом, и достал толстый кожаный кошелёк. Порывшись в нём, он вынул не хрустящую банкноту, а тяжёлую монету и протянул Мишель. — Вот. Монета была крупной, серебристого отлива, с отчётливым номиналом «50 FRANCS» на реверсе и блестела на солнце. — И я не покупаю. А дарю. На память. Он аккуратно положил её на её раскрытую ладонь. Его пальцы на мгновение коснулись её кожи. Касание было случайным, но от него у Мишель перехватило дыхание. — Удачи тебе в твоих ожиданиях, маленькая дикарка, — сказал он. — И вам… — прошептала она, не в силах вымолвить больше. Взяв за руку счастливого Николя, она потащила его прочь, почти не чувствуя песка под ногами. Мужчина смотрел им вслед, всё так же улыбаясь, а затем поднял взгляд на море, разглядывая его через дырочку в камне. — Ты знаешь, кто это был? — спросила она Николя, передавая монету. — Нет, — помотал головой её брат, бережно пряча её в карман. Его голубые глаза были лишены всякого лукавства. Для него этот человек был просто щедрым незнакомцем, и этого было достаточно. — Клянусь, я видела его на обложке журнала! — прошептала Мишель, хватая брата за руку. Её глаза горели от возбуждения. — Много их тут таких, — скептически пожал плечами Николя, осаживая сестру. — Все с какой-нибудь обложки. — Но не у всех такие глаза! — настаивала Мишель. — И не все дарят монеты просто так!
Николя молча сунул руки в карманы. Для него загадка личности незнакомца была не так важна, как холод и вес золота в его кулаке. — Ладно, — сдалась Мишель. — Может, он и не звезда. Но сегодня он точно был нашим самым главным покупателем. И мы не будем тратить эту монету. А сохраним её, ладно? — Хорошо, — согласился Николя. — Но тогда у нас сегодня всего двадцать франков и пара ракушек. — Ничего, найдём ещё, — с вызовом сказала она, окидывая взглядом пляж. — Смотри, сколько тут ещё народу. А народу на пляже было действительно много. Их некогда тихая, пустынная гавань вдруг окрасилась в пёстрые цвета обнажённых тел и заговорила на множестве языков. В одночасье Лазурный берег стал театром под открытым небом, а его единственной религией — кино. С раннего утра 12 мая аэропорт Ниццы спускал на лазурный берег богов киноэкрана. Среди них: почтенный Фред Астер, и «Поющий под дождем» Джин Келли, чье присутствие как и Кэри Гранта, было данью уважения ушедшей эпохе мюзикла. У трапа их встречал сам председатель каннского жюри великий американский драматург Теннесси Уильямс, чьи пьесы уже стали классикой, и его молодая коллега британская актриса Шарлотта Рэмплинг с пронзительным будто гипнотическим взглядом. На «Круазетт» их ждала красная дорожка — не чета нынешнему подиуму длиной в милю, а короткая, почти домашняя: без барьеров, без криков брендинговых менеджеров, без охраны в наушниках. Только чайки-папарацци за стёклами длиннофокусных объективов и публика на балконах отелей с восторгом наблюдающая, как звёзды плечом к плечу вышагивают с продюсерами, поэтами и любовниками. В зале Дворца фестивалей их встречали речами, полными намёков на Вьетнам, свободу и падение империй — ведь кино в 1976 году ещё верило, что может менять мир. Двадцать девятый Каннский фестиваль открылся американским мюзиклом, лёгким, как шампанское, и глупым, как любовь в июле. Это был жест доброй воли: после мрачных картин последних лет фестиваль решил просто дышать. И всё же за этим блеском, за шампанским и шёлковыми платьями, за дымом сигарет и шёпотом любовников, Франция чувствовала тревогу. В апреле студенты Парижа опять были готовы строить баррикады, требуя будущего. Рабочие фабрик и заводов отстаивали право на справедливую оплату труда. В провинциях то здесь, то там бастовали учителя, железнодорожники, почтальоны — все, кто чувствовал, что роскошь одного дня не отменяет бедности следующего. Это была изнанка семидесятых — далёкая от юной Мишель, меняющей ракушки на серебро, и от её гламурного Пампелона. Там, за перелеском, за стеной ароматов пиний и огненно-красных бугенвиллий, царил культ солнца, плоти и безмятежной чувственности. Где каждый жил одним днём, выжимая из него всё, ничего не делая и абсолютно не желая смотреть в день завтрашний. Именно здесь, среди этого празднества кожи и света, он ждал её.

Глава 2

Мужчина провёл рукой по влажным от майского пекла каштановым кудрям. Майка липла к торсу, и он чувствовал, как капли пота медленно скатываются по позвоночнику. Он приехал сюда, на край земли, ради глотка воздуха. И ради неё. И вот она появилась.

Словно белоснежная яхта, она шла по пляжу, и каждый её шаг был медленным, уверенным кадансом — чередой погружения изящных ступней в песок. Её длинное, гибкое тело было облачено в лаконичные треугольники чёрного бикини, практически ничего не скрывающие, и небрежно накинутым на плечи парео цвета шампанского. Большие очки скрывали её глаза, но не могли скрыть линию скул, которую хотелось исследовать губами. Она несла с собой прохладу искусства, но он-то знал, какая лава бурлит под этой мраморной поверхностью.

«Боже, она прекрасна», — прошептало в нём что-то древнее, животное. Её кожа, бледная, почти фарфоровая, была вызовом всему этому загорелому великолепию. В своей сдержанности она была бесконечно соблазнительнее.

— Жан-Мишель, — её голос, низкий и немного хриплый, был похож на прикосновение бархата к обнажённой коже.

— Ты сияешь, как маяк, Шарлотта, — выдохнул он, и его голубые глаза, эти «обманчиво невинные» озера, наполнились теплом.

Она сняла очки, и её взгляд, прямой и оценивающий, пронзил его, заставив кровь прилить к коже. Устроившись на соседнем шезлонге она томно вытянула ноги подставляя их майскому солнцу. Подошедший служка, ловко управляясь с подносом, принес им чистую пепельницу и свежие полотенца.

У неё было двадцать минут. Двадцать минут между утренним просмотром и обязательным ланчем с продюсером из «Columbia». Двадцать минут, чтобы вырваться из душного зала, где каждый взгляд — ложь, каждое молчание — расчёт.

Она сбежала из Канн в Сен-Тропе. Не как звезда. Не как член жюри. Просто как женщина, которой нужно увидеть море не через отражение в чьих-то очках.

Рядом смеялась девушка, и её обнажённая, упругая грудь с тёмными, налитыми солнцем сосками вызывала не желание, а странное отчуждение. Всё здесь было выставленной напоказ плотью. Шарлотта улыбнулась и потянулась за сигаретой, и Жан-Мишель поспешил прикурить ей. Пламя дрогнуло на ветру, привлекая внимание к её тонким пальцам и изящным линиям запястья. Он почувствовал исходящий от неё жар, смешанный с ароматом табака и её духов.

— Я уже третий день не сплю, — сказала она, откидываясь на шезлонг. — Эти утренние просмотры… Семь утра, полутемный зал, и ты должен сидеть как монах, не выдавая ни жестом, ни взглядом, что думаешь о картине. А впереди еще двадцать сложных работ. Голова идет кругом.

— А что показывали сегодня? — участливо спросил Жан-Мишель, устраиваясь рядом.

— Не спрашивай. Если я открою рот — меня вышвырнут из жюри до обеда. Теннесси вчера чуть не устроил драму, когда услышал, как Марио Чекки Гори шептался с Лопесом Санчо после итальянской ленты. Говорят, Марио даже хлопнул его по плечу — а это в наших кругах почти сговор.

Она усмехнулась, затягиваясь сигаретой.

— А сговором тут действительно пахнет. Я чувствую. — она выпустила колечко дыма медленно растворяющееся в лазурной вышине. — Американцы привезли неоднозначный фильм с сильной историей и в «Мажестике» уже спорят: будет скандал или «Пальмовая ветвь».

— Почему? — вскинул бровь Жан-Мишель, влюбленно вглядываясь в напряженное лицо Шарлотты.

— Потому что, несмотря на все эти строгости и правила, мне кажется, исход предрешен. — Она хитро взглянула на него поверх темных стекол.

Тот искренне удивился.

— Ты считаешь, всё куплено?

Шарлотта рассмеялась грудным смехом.

— О нет, мой милый. Не всё так просто. Не всё покупается деньгами. Кое-что покупается умом, тактом и хитростью, и американцы в этот раз работают грамотно.

— Ты про насилие в фильме? Но поговаривают, председатель жюри не терпит насилия на экране. Вряд ли он это оценит.

Шарлотта выпустила дым тонкой струйкой вверх.

— Поэтому дело не в насилии, Жан-Мишель. Насилие — это красная тряпка с помощью которой они привлекают внимание к своему фильму. Им нужна шумиха и они ее уже создают не потратив на это и цента. Это же реклама.

— Ох уж эта реклама, — покачал головой Жан-Мишель. — Когда всё изменилось? Когда искусство стало требовать рекламы?

— Когда? — Шарлотта взглянула на него поверх очков прищурившись от солнца. — Тогда когда ты решил зарабатывать на нем деньги. Искусство это прежде всего товар.

— Посмотри на них, — она кивнула в сторону яхт безмятежно покачивающиеся на рейде, — Сытые безмятежные и скучающие. Думаешь, они приплыли сюда ради искусства? Они приехали сюда за товаром. Им нужны развлечения. И они готовы платить за то, что заставит их удивится. А кино это в первую очередь аттракцион.

Жан-Мишель лениво просеял песок сквозь пальцы.

— Ты сегодня резка, Шарлотта. На тебя так подействовал утренний сеанс?

— На меня подействовало то, что всё превращается в рынок. Раньше мы снимали кино, чтобы нас ненавидели или любили. Теперь — чтобы нас «купили». Дельцы в смокингах выжимают из кадра всё, ради цифр в чековой книжке.

Жан-Мишель наигранно вскинул брови:

— Ого! Наша дива в «Шанель» заговорила как левая радикалка? И что нужно опять подкладывать бомбу под дворец фестивалей?

— Второй раз? Ах брось! Это уже не интересно. — Шарлотта махнула рукой. — В этом сезоне все ждут более интеллектуального скандала. В Мажестик завезли попкорн и все с нетерпением ждут выступления американцев. А это уже чего то стоит. Они заявили о себе не потратив и цента.

Она снова потянулась за пачкой «Мальборо».

— И что теперь? — Жан-Мишель поморщился. — Нам тоже нужно снимать мясо и кровь, чтобы нас заметили?

— Не обязательно, Жан-Мишель. Американцы сняли скучную историю о парне, который сходит с ума от тишины в огромном городе. И приправили ее парой литров крови. Теперь эту историю будут смотреть.

— Тарковскому в «Солярисе» кровь была не нужна, — упрямо заметил Жан-Мишель. — Он заставлял нас смотреть в пустоту без единого выстрела.

— Именно, нас — интеллектуалов! Абсолютному большинству Тарковский с его пустотой не понятен, — Шарлотта выпустила дым вверх, глядя, как он растворяется в синеве. — А американцы снимают для массы и кассы. Но, черт возьми, их фильмы от этого не становятся менее настоящими. Куда честнее, чем половина того, что мы обсуждаем в жюри.

Шарлотта сделала еще затяжку.

— Даже Теннесси с его праведным гневом понимает: если американцы уедут без награды, все скажут, что Канны окончательно превратились в дом престарелых. А он слишком самолюбив, чтобы позволить себе выглядеть старомодным.

— Значит, старик наступит на горло собственной песне?

— Посмотрим, — она медленно выпустила дым. — Но интрига того стоит. Ради этого мы здесь и собрались.

Она затушила окурок, на мгновение задержав пальцы на пепельнице, и вдруг переменилась в лице. Маска члена жюри сползла, оставив просто усталую молодую женщину.

— Ладно, хватит о работе. Ты-то как?

Жан-Мишель наклонился к ней дотронувшись до ее руки.

— Вспоминаю, как я вообще рискнул к тебе подойти. Ты на экране такая ледяная, будто тебя только что высекли из куска мрамора. Если бы не твой муж и та нелепая вечеринка…

— Брайан сам виноват, — Шарлотта усмехнулась, и в уголках её глаз собрались лукавые морщинки. — Он так усердно нас знакомил, что я подумала: «Черт возьми, какой симпатичный мальчик с глазами как озера».

Она протянула руку и коротко, почти по-хозяйски сжала его запястье. Он вспомнил номер в «Рафаэль» где лунный свет падал на паркет, и её рот, исследовавший его тело с какой-то почти научной, пугающей дотошностью.

— Помнишь, я включал тебе свои записи, — сказал он, глядя на её тонкие пальцы. — Ты назвала это «дыханием спящего гиганта».

— Помню. У тебя талант создавать из звуков миры. Это просто потрясающе. А я… я просто кривляюсь в чужих…

Жан-Мишель поспешно накрыл её ладонь своей.

— Ты не кривляешся, Шарлотта. В «Ночном портье» ты вывернула себя наизнанку. Это была… Очень сильная работа.

Она посмотрела на их руки, потом подняла на него взгляд. В нём была усталость человека, который слишком долго смотрел в темноту.

— Иногда, когда выворачиваешь себя наизнанку, потом сложно застегнуть пуговицы обратно.

— Я помогу тебе их застегнуть, — негромко сказал он. — Или расстегнуть. Смотря что тебе будет нужно.

Она придвинулась ближе. Запах её тела смешался с солью и горячим воздухом. Солнце замерло в ложбинке её ключицы, и Жан-Мишель вдруг понял, что готов просидеть так вечность, лишь бы это ленивое, пропитанное табаком и морем мгновение никогда не кончалось.

— Что мы делаем, Жан-Мишель? — её голос был тихим, почти неразличимым за шумом прибоя. — У меня муж в Лондоне. У тебя — жена и ребенок в Париже. Мы как два школьника, которые сбежали с уроков.

— Мы ничего не делаем, Шарлотта. Мы просто есть, — он крепче сжал её ладонь. — Прямо здесь. В этой точке, где песок еще горячий, а завтрашний день кажется чьей-то чужой выдумкой. Давай просто побудем здесь. Без планов и клятв. Будем смеяться, когда ничего не получается. Помнишь, как ты хохотала, когда мой синтезатор выдал тот нелепый звук посреди записи?

Лицо её смягчилось, и она рассмеялась — тем самым низким, грудным смехом, от которого у него по коже пробежали мурашки.

— Да, это было ужасно. Он мычал, как раненое животное из дешевого научно-фантастического кино.

— Вот видишь, — он притянул её руку к своей груди, под тонкую ткань рубашки, чтобы она почувствовала неровный, тяжелый ритм его сердца. — Это и есть правда. Остальное — декорации.

Она замолчала. В этом молчании не было торжественности, только усталость от вечной лжи и внезапное, острое согласие кожи.

— Хорошо, — просто сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Попробуем.

Он наклонился. Их губы встретились в долгом, медленном поцелуе, в котором смешались соль Средиземного моря, горький привкус табака и ток возбуждения на кончиках их переплетенных пальцев.

Внезапно их идиллию нарушил бойкий детский голосок:

— Мадам, Месье, купите ракушку! Она приносит удачу в любви!

Перед ними, словно юная русалка, стояла девочка. Её смуглая кожа, чёрные, как ночь, глаза и дерзкая улыбка были частью этого дикого, языческого пейзажа. В протянутой руке она держала большую шипастую раковину, чей внутренний перламутр отливал розовым и золотым. Рядом, словно верный паж, застыл белокурый мальчик лет семи. Он не смотрел на взрослых — его взгляд был прикован к девочке с обожанием и трепетом. Его худые, бледные плечи, казалось, съёжились от солнца, словно луна при дневном свете. Выцветшие белые шорты болтались на нём, как на вешалке. В его позе читалась полная самоустранённость — он был лишь тенью, молчаливым хранителем их общего «бизнеса».

Жан-Мишель, недовольный вторжением, взглянул на Шарлотту. Та наблюдала за сценой с мягкой, снисходительной улыбкой, в которой читались и материнское тепло, и лёгкая ирония по поводу всего этого пляжного карнавала.

— И почем нынче удача? — спросила она, протягивая к раковине изящную руку с длинными пальцами. Её жест был полон природной грации, даже в разговоре с уличной торговкой.

— Всего десять франков, мадам! — бойко парировала девочка. Её взгляд скользнул по их сцеплённым телам без тени смущения. Она готовилась к торгу, поджав губы и с вызовом глядя на взрослых.

Жан-Мишель, увидев интерес Шарлотты, потянулся к джинсам и вытащил смятые купюры.

— Десять франков за удачу? Это дорого, мадемуазель, — сказал он с улыбкой. — А вдруг она не сработает?

— О, сработает! — уверенно заявила юная торговка, и её глаза блеснули. — Это же ракушка из самого синего моря. Оно шепчет ей все секреты. А тому, кто приложит её к уху, она расскажет все его тайны. Особенно о любви!

Она произнесла это с таким знающим видом, что Шарлотта не выдержала и рассмеялась — её низкий, грудной смех заставил девочку на мгновение смутиться.

— Ну, раз о любви… — Жан-Мишель с деланной серьёзностью протянул десять франков.

Девочка, не глядя, сунула купюры мальчику. Тот с серьёзностью министра финансов бережно спрятал их в карман своих шорт. Его пальцы, тонкие и бледные, на миг коснулись её ладони — быстрый, тайный обмен, полный безмолвного согласия. Сделка завершена.

Они развернулись и умчались по песку — два силуэта на фоне ослепительного дня: она — стремительная и громкая, он — её безмолвное эхо.

Жан-Мишель повернулся к Шарлотте, держа в руках ракушку.

— Ну вот, — сказал он. — Наша удача.

Она взяла её осторожно, рассматривая причудливые изгибы природы. Поверхность раковины была шершавой и прохладной снаружи, а внутри она напоминала ухо мифического существа. Она приложила её к своему уху и прислушалась.

— Как в детстве, — прошептала она, и её глаза потеплели. — Море шумит.

Минуту Шарлотта вслушивались закрыв глаза, отсекая внешний шум пляжа.

— Но она права. Можно разобрать, о чём оно шепчет. — Она поднесла ракушку к его уху. — Слышишь?

— О тебе… и обо мне.

Жан-Мишель взял ракушку из её рук. Его пальцы скользнули по шершавой поверхности. Он прислушался.

Постепенно его взгляд — ясный и игривый — утратил фокус, устремившись в бескрайнее море. Он словно воспарил над бесконечным ультрамарином, над горячим жемчужным песком, над гламурной суетой пляжа, отрываясь от бренной земли.

Его тонкие пальцы непроизвольно отбивали на гранях раковины сложный, только ему слышимый ритм. В висках пульсировал гул прибоя — превращая его в басовую партию. Шелест ветра в соснах рождал арпеджио. Крик чаек пронзил сознание, партией синтезатора.

— Oxygène, — вдруг произнёс он.

Слово повисло в воздухе — странное, новое, как пришелец из будущего.

Он опустил ракушку и посмотрел на Шарлотту, но видел уже не её — он видел звуковые волны, вибрирующие в пространстве.

— Я назову новый альбом… воздухом. Дыханием. Это будет музыка… музыка самой планеты. Дыхание океана. Дыхание этой ракушки. Наше дыхание.

В его голубоких глазах горел теперь не юношеский восторг, а огонь одержимости — ясновидение творца, ловящего сигналы из будущего. В этом простом сувенире, в шепоте моря, запертого в перламутре, он услышал целую симфонию. Симфонию, которая вскоре покорит мир.

Глава 3

— Он сказал окси..жен… Что это значит? — спросил Николя.

— А я почем знаю? Что-то гламурное, может, вино или заколка для волос, — ответила Мишель, озираясь вокруг.

Их маленький бизнес привёл их в самое сердце Пампелона — к «Клубу 55», месту, ставшему легендой. Начавшись в 50-х как скромная столовая для съёмочной группы фильма «И Бог создал женщину», к 70-м он превратился в неформальную столицу побережья. Расположившись прямо на песке, под сенью сосен и эвкалиптов, его главным украшением были длинные столы, покрытые белыми скатертями и уставленные бутылками розового вина. Кухня тут была максимально проста, и дело было не в ней. Сюда съезжались не просто поесть — сюда приезжали посмотреть и показать себя.

В тени сосен и навесов, за столиками, можно было увидеть Клаудию Кардинале, обсуждающую сценарий с режиссёром, Алена Делона, пьющего вино с каким-нибудь голливудским агентом, или Рудольфа Нуреева, хохотавшего над шуткой молодого кутюрье. Здесь заключались сделки, рождались романы, определялись модные тренды. Посещение «Клуба 55» было знаком принадлежности к касте избранных. Ужин здесь стоил целое состояние, но цена была не только в еде — ты платил за возможность оказаться на вершине мира среди себе подобных.

Мишель с опаской смотрела на этот праздник жизни. Запахи жареной рыбы, чеснока и дорогих духов доносились до них, смешиваясь с солёным воздухом. Она видела, как официанты в белых кителях ловко сновали между столиков, как женщины в шикарных парео заливисто смеялись, запрокидывая головы. Одна из них привлекла её внимание. Мишель остановилась как вкопанная, отчего зазевавшийся Николя врезался в неё.

Вместо укора Мишель вдруг резко развернулась, намереваясь ретироваться в противоположную сторону. Но строгий, хорошо поставленный женский голос заставил её замереть.

— Мишель! Николя! Arrêtez tout de suite!

Плечи Мишель тут же втянулись, а на лице расцвела сладчайшая, невиннейшая улыбка. Она медленно, на цыпочках, побрела в сторону столика. Николя, одним взглядом поняв причину паники, лишь тяжело вздохнул и покорно поплелся за сестрой.

Под сенью сосен, за столиком, накрытым голубой скатертью, в окружении восхищенных её красотой кавалеров, сидела их мать, Эммануэль. Она была воплощением этого места — в струящемся парео, с неизменной сигаретой в длинном мундштуке. Её взгляд, обычно томный и ленивый, сейчас был острым и совершенно трезвым. Он скользнул по Мишель с головы до ног, задержавшись на её бедрах, и в её глазах вспыхнули знакомые молнии предстоящей бури, готовой разверзнуться над головами шаловливой парочки.

Но первыми словами Эммануэль были обращены не к ним, а к своему спутнику:

— Прости, Омар, les enfants terribles требуют моего внимания.

Затем, вернувшись к детям, она произнесла:

— Ma chérie, — голос Эммануэль был сладок, как мёд, но дети знали — это предвестник бури. — Не хочешь рассказать нам, почему вы выглядите как дикари? Не слишком ли прохладно для столь минимальных нарядов? Где ваши приличия?

— О, maman! — елейным голоском начала Мишель, её глаза уже округлились, готовые выдать очередной шедевр импровизации.

Она была готова рассказать захватывающую историю о том, как злобная волна утащила её вещи, а благородный Николя, бросившись спасать их, чуть не утонул, и ей пришлось делать страшный выбор между тряпками и братом. Конечно, брат ей был не так дорог, как одежда, но всё же… она великодушно спасла его.

Мишель была виртуозом выдумок. Её убедительные, полные драмы рассказы всегда смешили местную публику до слёз. Гарсоны и швейцары обожали её и тайком угощали конфетами, а повара кофеен всегда припасали для неё кусочек-другой эклера или торта. Детей, казалось, обожал весь Сен-Тропе, видя в них неотъемлемую часть его духа.

Впрочем, как и их мать, Эммануэль. Та была достаточно молода, свободна и обладала сексуальной энергией, вызывая слепое поклонение и обожание. Правда, обожание, которое она вызывала у своих поклонников, обходилось им неизмеримо дороже — оно стоило им состояния.

Но на этот раз Эммануэль лишь приподняла изящную бровь, выпустив струйку дыма в знойный воздух.

— Ma chérie, — её голос прозвучал как нежный, но острый нож обернутый в шелк, — прибереги свои сказки для месье Колмо. Он, я знаю, ведётся на твои фокусы. А мне расскажи лучше правду. Это интереснее. И… элегантнее.

Она сделала лёгкий жест рукой, и один из официантов тут же пододвинул два свободных стула. Казалось, выволочка откладывалась. Начинался другой спектакль — тонкий, где правда должна была быть подана как самое изощрённое искусство.

Обычно Эммануэль не была столь сурова к детским проказам, списывая их на собственную вину — вечно занятой матери. Но сегодня день был особенным. Во-первых, она видела детей так редко, что даже этот предлог для выволочки был желанным поводом побыть с ними хоть немного. А во-вторых, и это было главнее, рядом с ней сидел тот, кому знакомство с Мишель могло быть весьма кстати.

Её спутник, темнокожий дипломат из Марокко по имени Омар, в идеальном, но не к месту, белоснежном костюме с шелковой расписной рубашкой с длинным воротником, скрывающей волосатую грудь, наблюдал за сценой с неподдельным интересом. Его внимательный, умный взгляд скользнул по фигуре Николя и задержался на Мишель, изучая её смуглую кожу и чёрные, как смоль, волосы с нескрываемым одобрением. В их внешности было что-то родственное.

— Mes enfants, — голос Эммануэль смягчился, становясь томным и интимным, будто она делилась большим секретом. — Раз вы успели как раз к обеду — оставайтесь. Николя, перестань ерзать. Мишель… — её взгляд скользнул по голым ногам, и на губах промелькнула улыбка, — …твой новый наряд, конечно, смел, но для приёма пищи слишком вызывающий.

И дабы не смущать изысканную публику «Клуба 55», Эммануэль лёгким движением накинула на её колени белую салфетку.

— Омар, позволь представить тебе моих детей. Это Николя, мой маленький фландрийский принц. А это… — она с гордостью выдержала паузу, — …Мишель. Наша дикарка. Моя кровь. Хотя в ней, как видишь, пляшет солнце не меньше, чем в твоем Марокко.

Эти слова были сказаны не просто так. Они были тщательно взвешенным ходом. И Мишель, чуткая как дикое животное, вдруг поняла, что ее позор — это вовсе не главное сегодня. Главное — это то, как ее сейчас рассматривает этот незнакомый важный человек. И впервые ей стало не по себе не от стыда, а от странного, взрослого ощущения, что она — часть чьего-то большого плана.

— Итак, мадемуазель, — начала Эммануэль, томно потягивая вино. — Вижу, день выдался богатый на приключения. И бедный на одежду. Николя, mon chéri, что это у тебя в кармане так заманчиво позванивает? Уж не золото ли нибелунгов? Покажи!

Николя, пойманный врасплох, вытряхнул содержимое кармана на скатерть. Несколько ракушек, смятые банкноты и серебряная монета в 50 франков.

— Недурно, — оценила Эммануэль, беря в руки монету.

— Это… наш талисман, — пробормотал Николя, неловко глядя на мать.

— Талисман? — удивилась Эммануэль. — С каких пор деньги стали талисманом?

— Это подарок, — не выдержав, выпалила Мишель, не в силах утаить свою гордость. — Настоящий! Его нам подарил один месье. Очень важный.

— Очень важный? — Эммануэль нахмурилась. — И кто же этот щедрый незнакомец, одаривающий детей серебром? А главное, за что? Не за твою ли одежду?

— Нет, маман. Месье купил у нас «куриного бога». Он был богат и скучал, — затараторила Мишель, ее глаза нервно бегали, пытаясь отделить котлеты от мух.

— Он был в очках, и у него было такое лицо… да вот же он! — она торжествующе ткнула пальцем в свежий номер Paris Match, лежавший на столике. — Маман, я клянусь, это был он!

Эммануэль потянулась за журналом, ее бровь изящно поползла вверх.

— Хм… — ее губы тронула улыбка, полная игривого скепсиса. Она привыкла не доверять увлекательным басням дочери, особенно когда та была приперта к стенке, но это?

— Ma chérie, тебе удалось познакомиться с Аленом Делоном? Похоже, ты сегодня вращалась в более высоких кругах, чем мы с Омаром.

Она многозначительно посмотрела на своего спутника-марокканца. Тот заразительно рассмеялся, и его ослепительная белоснежная улыбка на мгновение затмила вечерние огни.

— Твоя дочь обладает блестящим воображением, Эммануэль! — заметил он, и в его глазах читалось восхищение.

— Воображением? — возмутилась Мишель. Она с обидой указала на заветную монету в руках матери. — А это что? Он нам его дал! В обмен на «куриного бога»!

Эммануэль повертела монету в пальцах. Скепсис на ее лице начал таять, сменяясь благодушием.

— Mon Dieu… — улыбнулась она, глядя то на монету, то на обложку журнала. — Все тот же галантный Ален. Он все так же мил с женщинами и детьми.

В ее голосе появилась внезапная нежность. Весь ее скепсис растаял, уступив место теплой ностальгии. Она словно вспомнила что-то свое, давнее.

— Он всегда был слаб к очаровательным маленьким актрисам, — добавила она, подмигнув дочери. — И, судя по всему, разглядел в тебе будущую звезду, ma chérie. Цени этот подарок. Такие вещи дороже денег.

Омар наблюдал за сценой с мягкой улыбкой. Теперь и в его колючем взгляде появилось уважение. Дело было не в монете, а в том, что ребенок удостоился внимания живого мифа.

— Похоже, твоя дочь не нуждается в протекции, — заметил Омар. — У нее уже есть могущественный покровитель.

Марокканец не сводил с Мишель задумчивого взгляда, и девочка чувствовала это. Он не был похож на других кавалеров матери — смуглый, как спелый финик, с гордой осанкой и глазами, в которых читалась многовековая мудрость пустыни. Редкая для окружения Эммануэль экзотика, которая казалось, старалась избегать темнокожих мужчин. Но что-то в его чертах — может, линия скул, может, глубина взгляда — бессознательно притягивало Мишель, казалось ей тоже родственным. А его арабский акцент, мягко окрашивавший французские фразы, делал речь похожей на тихую, гипнотическую музыку.

— Покровитель покровителем, — легкомысленно парировала Эммануэль, но в её глазах мелькнула быстрая, как молния, мысль. Она уловила интерес Омара. — Но каждый ребёнок прежде всего нуждается в отце? Не так ли, mon ami?

Казалось, смуглая кожа Омара приобрела багровый оттенок. Он улыбнулся, и его взгляд скользнул с Мишель на Эммануэль, став тяжёлым и пронзительным.

— Отец — это не тот, кто зачал, а тот, кто готов покровительствовать, — парировал он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — И иногда покровительство — это более честный долг, чем кровное родство.

Мишель, поймав взгляд Омара, инстинктивно втянула голову в плечи. В его словах не было ни злобы, ни флирта — лишь холодная, отполированная как мрамор, истина, которая была страшнее любой интриги. Николя, сидевший смирно, вдруг кашлянул, нарушив затянувшуюся паузу.

— Вот видишь, ma chérie? — Эммануэль оправилась первой, её голос вновь зазвучал томно и легко, но в нём появилась новая, уважительная нота по отношению к спутнику. — Настоящие мужчины ценят ответственность выше случайности. Дети, будете мороженое? Несмотря на ваши чудачества, вы сегодня заслужили что-то сладкое.

Мишель и Николя дружно кивнули. Пронесло.

Эммануэль сделала знак официанту принести десерт, разряжая ситуацию. Но взгляд, которым она обменялась с Омаром, говорил о том, что игра только началась. И ставки в ней стали гораздо выше, чем просто внимание или деньги, будто бы речь шла о наследии.

Она взяла монету со стола и ловко повертела её в длинных ухоженных пальцах.

— Кстати, раз уж ты заговорил о долге и покровительстве… Ты же знаешь, снимать виллу на первой линии в Сен-Тропе — занятие весьма накладное. Зимой куда не шло, но летом?

— Посмотри, как стремительно заполняется пляж. — она указала на шумные толпы и заполненные шезлонги. — А ещё этот фестиваль начался. Я уже подумываю не перебраться ли в Ниццу и не снять ли квартирку попроще. Обзавестись пряжей, глянцевыми журналами и вязать зимними вечерами под мурлыканье кошки.

Марокканец вновь обнажил свои белоснежные зубы в улыбке.

— Ты же знаешь, твои руки созданы не для того, чтобы гладить кошек. Ну, разве что чесать пузико котам… Но думаю, до этого ещё далеко.

Он взял руку Эммануэль и положил её на свою тёмную ладонь.

— Эти руки так прекрасно смотрятся на эбеновом дереве, — многозначительно произнёс он. — И я сделаю всё, чтобы так продолжалось и дальше.

Эммануэль кокетливо улыбнулась, подбрасывая монету. Покрутившись она легла на стол лицом кверху.

— Отлично. А то я уже думала, что мне нужно обратится к «гепарду», — она кивнула на обложку журнала, — судя по всему он уже начал покровительствовать моей маленькой финикийской розе.

Услышав свое прозвище, Мишель повернула голову, финикийская роза так иногда в шутку называла ее мать. Все это время ее ушки прислушивались к разговору взрослых, вся эта двусмысленная болтовня про животных и цветы ей была непонятна, но интуитивно, она чувствовала, что речь идет о ее будущем.

— О, я бы не спешил, — мягко, но твердо произнес Омар, не отпуская руку Эммануэль. Его пальцы легким движением накрыли монету, лежавшую на столе. — Гепарды плохо приручаются, они быстрые и неуловимые. А настоящее покровительство требует… постоянства.

Он взглянул на навострившую ушки Мишель, делающую вид, что пытается проткнуть взглядом скатерть.

— Твоя финикийская роза заслуживает сада, а не золотого горшка. И садовника, который будет поливать ее не золотом, а вниманием.

Эммануэль тонко почувствовала, как игра внезапно вышла за рамки легкого флирта. Воздух наполнился невысказанными обещаниями и тенями будущего. Даже Мишель, не до конца понимая смысл слов, слушала внимательно за тем, как ее судьба тихо переписывается на белой скатерти между бокалами вина.

Когда наконец принесли мороженое, внимание детей переключилось на содержимое хрустальных креманок. Однако даже с ложкой десерта в руке Мишель умудрилась ухватиться за обе свои слабости — сладкое и разгадывание загадок.

— Мама, а гепард — это тот, кто убегает быстрее всех? — спросила она, переводя взгляд на Омара, будто пытаясь угадать в его гибкой осанке что-то дикое и благородное.

Омар рассмеялся — звонко, как колокольчик в садах Медины.

— Не убегает, а догоняет. Но не только. Он еще умеет ждать. Смотреть. Выбирать момент. Как настоящий дипломат… или настоящая женщина, — он нежно посмотрел на Эммануэль.

Николя, с взъерошенными кудрями и мороженым, которое уже подтаивало у него по руке, вдруг вставил:

— А он ест мороженое?

Эммануэль рассмеялась, и смех ее был похож на шелест пальмовых листьев.

— Только если оно розовое, как закат, и подается на серебряном блюде.

Она погладила сына по голове, но взгляд ее уже вернулся к Омару. В воздухе повисло молчание, какое бывает между людьми, знающими друг друга слишком хорошо — и все же не до конца.

— Ты все еще не ответил мне насчет виллы, — тихо сказала она, касаясь его запястья. — Ницца… или все-таки Сен-Тропе?

Омар наклонился ближе. Его голос стал тише, но в нем звенела сталь.

— Ницца — для тех, кто прячется. А ты, Эммануэль… ты — событие. И событие должно происходить там, где тебя видят. Где твоя тень на песке длиннее, чем у королевы.

— А можно мне тоже эбеновое дерево? — наивно вклинилась в игру в полунамеки Мишель.

Взрослые снова рассмеялись — тихо, с теплотой, которая рождается, когда дети говорят о будущем, будто оно уже у них в кармане.

— Возможно, mon ami, — мягко сказал Омар, и в его голосе было что-то древнее Сахары. — Когда-нибудь и в твоих руках оно будет смотреться великолепно.

Он подмигнул Эммануэль — быстро, почти незаметно. В этом взгляде было обещание, что их судьбы — ее, его, этой девочки — еще долго будут переплетаться.

Эммануэль игриво шлепнула его по ладони.

— Не порти мою дочь, Омар. У нее еще вся жизнь впереди… а у тебя — только сегодняшний ланч.

— А разве это не одно и то же? — парировал он, позволяя ее пальцам задержаться на своей коже.

А Николя, все еще занятый мороженым, вдруг заявил:

— Я хочу быть гепардом.

Эммануэль и Омар переглянулись — и в этом взгляде был и смех, и тень тревоги, и признание сложности их мира.

— Ты будешь гепардом, мой маленький принц, — прошептала она, проводя пальцем по его щеке в клубничном соусе. — Уверена, ты тоже окажешься на обложке.

Она кивнула на журнал, где задумчиво улыбался Ален Делон в очках Persol — тот самый, подаривший Мишель с Николя монету. И пока взрослые обменивались двусмысленными фразами и взглядами, полными невысказанных решений, Мишель сжала в ладони свой талисман, чувствуя, как ее детский мир становится все больше и сложнее, и в нем появляются двери в совсем другие страны.

Эммануэль и Омар продолжили ворковать вполголоса, и до детей доносились лишь обрывки фраз о террасах, яхтах и условиях. Парочка, видимо, решила проблему с арендой виллы, и сегодняшний вечер обещал быть долгим и насыщенным посвященным обсуждению деталей.

Наевшись, Мишель и Николя, как по сигналу, покинули стол. Бросив салфетку, Мишель улизнула на пляж, а Николя послушно последовал за ней. Эммануэль лишь успела крикнуть им вдогонку чтобы они шли прямо домой, но дети, сделав вид, что не расслышали, уже бросились к воде, сверкая на солнце голыми пятками.

Взрослые со своими сложными играми, деньгами и обещаниями остались на берегу, за столиками «Клуба 55». А для детей здесь и сейчас существовали только крики чаек, шепот волн и тяжелая монета, спрятанная в кармане белых выцветших шорт Николя, — талисман удачи, которая стала началом, их большой и полной событий истории.

Глава 4

За высокими белоснежными стенами, утопающими в бугенвиллиях и олеандрах на маленьком и пыльном проселке, гордо именуемом бульваром Патш, что ведет прямиком на пляж Пампелон, царила тишина, купленная за большие деньги.

Это место было дорогим не просто так: здесь каждый квадратный метр земли был пропитан историей и гламуром Лазурного Берега. Прямой выход к легендарному пляжу, абсолютная приватность, гарантированная кипарисовыми аллеями и удаленностью, а также богемный статус, который эта локация давала своим обитателям, — вот что формировало астрономическую цену. Аренда даже скромной, по меркам этого бульвара, виллы на зимний сезон в середине 70-х могла обойтись в десятки тысяч франков. Летом же для Эммануэль, одинокой матери двоих детей, эта сумма была неподъемной. Но ослепительная красота этой женщины с легкостью решала самые сложные финансовые вопросы.

Ее вилла, в отличие от вычурных соседских особняков, была воплощением свободы и непринужденности 70-х. Невысокая, спрятанная среди сосен и кипарисов, она напоминала лабиринт из светлых комнат с панорамными окнами, стиравшими грань между интерьером и окружающим садом. Главным ее украшением был бирюзовый бассейн, вокруг которого кипела жизнь. Просторный холл вел в гостиную с низкими диванами, застеленными яркими берберскими коврами, и вращающимся космическим креслом-яйцом — хитом 70-х. Стены украшали постеры с Че Геварой и психоделические принты, а на полках стояли ракушки, цветные бутылки и книги в потрепанных обложках.

Эта обстановка была прямым отражением духа Эммануэль — женщины, которая жила легко, дышала полной грудью и считала, что лучший декор — это следы счастливой жизни: песок на полу, засохшие цветы в вазе и смех, разносящийся под сводами слишком большого для них дома.

Следы песка на полу в гостиной привели бы нас к большому модному дивану, обращённому к алтарю современности — выпуклому телевизору. На диване восседал Николя, который, в отличие от сестры, как и положено мальчику, не был примером чистоплотности. Придя с пляжа, он сразу развалился на нем, доставая из мокрых карманов собранную за день добычу: мятые банкноты, увесистую монету в пятьдесят франков и горсть разбитых ракушек, похожих на осколки фарфора, — все их с Мишель сокровища, добытые за день.

Мишель вышла из душа, замотанная в большое банное полотенце, и оглядела его с брезгливостью, по-женски оценивая его спутанные золотистые волосы, пупок с залежами песка и мокрые грязные шорты.

— Фу! Иди быстро в душ, пока вода горячая! Если ты принесешь песок в нашу комнату, я исполню своё обещание… — С типичной женской грацией она нагнулась и, завернув в полотенце мокрые волосы, ловким движением перекинула его через голову, превратив в чалму персидской принцессы.

— …отправишься спать не в кровать, а на пляж, вместе со своими друзьями-крабами. Там тебе и место.

Она властным жестом указала на ванную комнату. Николя, вздохнув, подчинился.

Мишель с недовольством проводила его взглядом и откинула беспорядок, который тот учинил.

— Противный грязный мальчишка, — прошипела она и принялась за уборку, сметая с дивана и пола липкий песок.

По-хорошему, этим должна была заниматься мама. На худой конец — горничная. Но в Сен-Тропе уже не осталось ни одной приличной домработницы, которая бы не избегала их дома, полного музыки до утра, случайных гостей и этих сорванцов, слишком самостоятельных для своего возраста.

Вот и получалось, что роль хранителя чистоты и порядка — в доме и в их маленьком мирке — всё чаще ложилась на хрупкие плечи Мишель.

Через десять минут Николя, относительно чистый, вернулся, замотанный в полотенце. Мишель скептически осмотрела его, проверяя на чистоту.

— Ты точно чистый? Я только что убрала всё.

Николя кивнул, отмахиваясь от неё и прыгая на диван.

— Угу, — выдохнул он. — Отстань.

Мишель уселась рядом, подобрав ноги по-турецки.

— Ты видел, как мама смотрела на этого Омара в клубе? Бьюсь об заклад, что она приведёт его домой после ужина.

— Значит, ужинаем опять без неё? — поинтересовался Николя.

Мишель вздохнула.

— Ну да, как вчера, и как позавчера… Она уже заказала нам ужин из «Пети-Ноар». Курьер Жан, тот смазливый патлатый хиппи на разрисованном мотороллере, привезёт. С картонными коробками, которые пахнут так вкусно, что даже за дверью слышен аромат жареного картофеля.

Они замолчали, каждый занятый своим делом, и в этом молчании висело невысказанное: это не хорошо, но и не плохо. Просто так есть. Мама была как солнце — она дарила им весь этот ослепительный мир Сен-Тропе, виллу у моря и ощущение вечного праздника. Но иногда им так хотелось простого ее тепла, а не ослепительных лучей.

— Зато, — сглатывая слюну, почувствовав знакомую сладость на языке, чуть слышно сказала Мишель, — если она не придет, мы можем до полуночи дурачиться. И смотреть, как свет от бассейна на потолке танцует.

Она уселась на ковре перед телевизором «Philips» — массивным деревянным ящиком, инкрустированным под орех, и щёлкнула выключателем. Телевидение во Франции тех лет было штукой небогатой, но магической. Всего три канала, контролируемых государством, и ни о каком разнообразии речи не шло. Поэтому их выбор каждый раз превращался в лотерею: а что сегодня «выпадет»? Ее пальчик привычно нажал на большую белую кнопку. Раздалось щелканье реле внутри телевизора, и экран начал медленно разгораться из маленькой светящейся точки.

— Хочу «Багз Банни»! — потребовал Николя, плюхаясь по-турецки на диван и подминая под себя подушки. Маленький султан был готов к развлечениям.

— Глупости, вечером его нет. Давай что-нибудь про любовь, — отмахнулась Мишель, стоя на коленях перед голубым экраном и переключая каналы без особой надежды.

На TF1 шли новости — диктор в строгом пиджаке что-то вещал о нефтяном кризисе. Скука. Щелчок. На Antenne 2 — черно-белый фильм про войну, где солдаты в касках, похожих на суповые тарелки, с выпученными горящими глазами и идеально белыми зубами штурмовали вражеские окопы. Щелчок. FR3 показывал репортаж о посадках винограда в Провансе.

— Видишь? Нет ничего, — с обречённостью в голосе констатировала Мишель. — Выбирай: скучные дядьки, скучная война или скучный виноград.

Она щёлкнула обратно на первый канал, где новости сменились сюжетом о светской жизни. В кадре, по красной дорожке Каннского фестиваля, расхаживали дамы в блестящих струящихся платьях и набриолиненные мужчины с бакенбардами в белоснежных костюмах и махали им руками, отправляя воздушные поцелуи. Среди них, стоя на фоне пальм и яхт в солнцезащитных очках и с беззаботной улыбкой, был тот незнакомец, который одарил их сегодня пятьюдесятью франками.

— Опять он! — воскликнула Мишель, тыча пальцем в экран. — Видишь, Николя? Я так и знала, что он не простой!

Камера крупно показала улыбающееся лицо мужчины. Мишель, забывшись, продолжала восхищённо:

— А какой красивый… Помнишь его глаза? Ален Делон… — мечтательно причмокнула она.

Имя, которое она услышала от мамы и, теперь увидев его обладателя в телевизоре, прозвучало для неё как волшебное заклинание, объясняющее его важность.

— Пятьдесят франков от Алена Делона! — прошептала она с благоговением. И тут же, как ошпаренная, вскочила с дивана. — Монета! Где она?

— В шортах, — подпрыгнул Николя, — в ванной.

Он бросился в ванную и через минуту вернулся сияющий, как и монета, которую он нёс торжественно в руках. Усевшись на диван рядом с сестрой, он принялся с интересом рассматривать её. Головы детей соприкоснулись, разглядывая трофей.

Она была тяжёлой и холодной. На одной стороне был отчеканен бородатый дядька, обнимающий двух женщин в простынях

— Свобода, равенство, братство, — прочитала Мишель вслух.

Эти слова для неё были непонятны, впрочем, она не стала в них углубляться — в деньгах её интересовали только цифры.

— Пятьдесят франков… — с благоговением протянула она, водя пальцем по граням.

Но вдруг её лицо омрачилось досадой, такой же внезапной и острой, как и её восторг.

— Жаль, что мы не попросили у него автограф. Тогда бы эта монета была в тысячу раз дороже.

В её детском уме ещё смутно, но верно работала бухгалтерия славы. Подарок от звезды — это чудо. Но подарок с подтверждением, с личной подписью — это уже капитал. Она сжала монету в кулаке, чувствуя её вес. Теперь это была не просто плата за ракушки, а реликвия. Пусть и не такая ценная, как могла бы быть.

— Мы её не будем тратить, а сохраним на память. Она должна быть как «куриный бог» — волшебная.

Мишель искренне верила в чудеса и в то, что ничего просто так не случается. Когда-нибудь эта монета исполнит их желание.

Её мечты прервал звонок в дверь.

— Мама! — радостно вскочил Николя, но Мишель его тут же осадила.

— Да нет, это наверное доставщик из ресторана. Мама не звонит, да и к тому же так рано никогда не возвращается.

Она прошлёпала босыми ногами по холодному кафелю прихожей к тяжёлой дубовой двери. Отодвинула засов. На пороге стоял курьер Жан, долговязый и патлатый, поспешно пряча за спину руку с тлеющим окурком, от которого тянуло сладковатым, терпким дымком. Его взгляд скользнул по уверенной в себе Мишель, но задержался не на ней, а вглядываясь поверх неё, вглубь холла.

— Привет, малышка, — хрипловато улыбнулся он, протягивая два увесистых пакета. — Эммануэль дома?

Этот вопрос уколол Мишель. Она стояла перед ним во всей своей красе, а этот придурок будто не замечал. Он видел лишь недоразумение, за которым могла быть её мать.

Обида закипела в ней мгновенно. Она не стала брать пакеты, а упёрла руки в боки, демонстрируя типично женскую обиду.

— А тебе что, больше некого спросить? — сказала она нарочито жеманным тоном, с лёгкой обидой. — Тебе меня мало?

Жан смутился. Он переступил с ноги на ногу, его взгляд наконец-то упал на неё, он заметил её позу и вызывающий взгляд. Его улыбка стала растерянной.

— Ну, я просто… еду привёз.

— Вижу, — протянула Мишель, делая шаг вперёд и принимая пакеты. Она посмотрела на него свысока, хотя была ему по пояс. — Мама очень занята. У неё важный кавалер на весь вечер. Так что можешь не надеяться.

Она произнесла это с такой ядовитой сладостью, что Жан окончательно сник. Он понял, что задел маленькую королеву за живое.

— Ладно… Передай, что Жан заходил.

— Обязательно… не передам, — с холодной вежливостью ответила Мишель и, не дожидаясь его ухода, с размаху захлопнула дверь перед его обескураженным носом.

Она принесла пакеты в гостиную и вывалила их содержимое на низкий журнальный столик. Запах моментально заполнил комнату. Это был типичный ужин из ресторана для таких же, как они, «детей на вынос»: картонные коробки и хрустящие багеты, контейнер с салатом «Нисуаз», где тунец лежал отдельно от фасоли, и главное сокровище — два алюминиевых подноса с жареной на углях рыбой и рататуем.

Вместо чека за это пиршество был небольшой листок бумаги, сложенный вдвое и прикрепленный к одной из коробок. Мишель развернула его. Это была записка, написанная неровным, торопливым почерком.

«Моя прекрасная Эммануэль,

Я посылаю тебе этот ужин с поцелуями. Каждый кусок пропитан моей тоской по тебе. Твоя грудь, упругая и совершенная, как спелые дыни на рынке в Гримо, сводит меня с ума.

Твой Гаспар»

Мишель вскипела. Щеки ее залились краской стыда и гнева. Она снова была никем — просто невидимой посредницей, передающей любовные послания своей матери. Она хотела быть как мать, но, читая эти строки, с болезненной ясностью понимала всю пропасть между ними. У неё, у Мишель, и в помине не было ничего, что можно было бы сравнить со «спелыми дынями».

Она отшвырнула записку и подошла к одному из многочисленных зеркал, украшавших гостиную. Она поворачивалась, втягивала живот, выпрямляла плечи, рассматривая себя.

— Николя, — сказала она с дрожью в голосе, — что со мной не так? Смотри. У меня ведь тоже будет грудь? И красивее, чем у мамы?

Николя, с набитым ртом багетом и рататуем, равнодушно покосился на сестру. Он был целиком поглощен едой.

— Угу, — буркнул он, прожевывая. — Конечно будет. Большая-пребольшая.

Это безразличие добило Мишель. Ее злость, не найдя выхода, обрушилась на него.

— Ты ничего не понимаешь! — крикнула она, хватая со стола смятую записку. — Вот что нужно мужчинам! Дыни! А не какие-то дохлые ракушки!

И, разрывая ненавистное письмо Гаспара в клочья, она чувствовала, как рвется не просто бумага, а ее детская иллюзия, что она может конкурировать с ослепительной, плодоносящей женственностью своей матери.

Остатки вечера они дурачились, как и было намечено, возле телевизора, в полной мере наслаждаясь своей свободой и компанией друг друга.

Мишель величественно расхаживала по берберскому ковру, намотав на себя легкий шелковый шарф от Hermès, который теперь изображал роскошное вечернее платье, представляя себя на красной дорожке. Она позировала, высоко подняв подбородок, копируя манеры звезд из телевизора, перед Николя, который щелкал ртом, выдувая пузыри за объективом воображаемой камеры.

— Это за лучший фильм, — объявляла Мишель и вручала сама себе бутылку из-под шампанского. — А это — за лучшую женскую роль!

Николя молча «фотографировал». Ему было не очень понятно, зачем нужен этот фарс, но он любил свою сестру и знал: её игра — это её способ справляться с одиночеством. Он просто щелкал ртом, фиксируя её мечты на воображаемых обложках глянцевых журналов.

Телевизор мерцал в углу немым свидетелем их вечера, уже показывая ночную тестовую таблицу, причудливо освещая уютный хаос в гостиной: разбросанные полотенца, картонные коробки из-под еды, запах жареной рыбы, смешанный с вечерней майской прохладой, наконец-то проникшей через открытые окна.

Их полуночные игры прервал скрип ворот и приглушенные голоса — мамин смех и низкий мужской баритон.

Они не успели даже прибрать за собой, быстро прошмыгнули в свою комнату, как два уставших зверька, захватив с собой самое ценное: монету звезды и уверенность, что завтрашний день принесет новые приключения.

Глава 5

Эммануэль щёлкнула выключателем, и мягкий свет заполнил гостиную, выхватывая из полумрака следы хаотичного присутствия детей: скомканное полотенце на спинке дивана, картонные коробки из-под еды на стеклянном столе, книгу, брошенную корешком вверх.

Её спутник, скинув пиджак, остался стоять на пороге, оглядываясь; его массивная фигура казалась ещё более монументальной в рассеянном свете. Взгляд его, тяжёлый и влажный, скользнул по её оголённым плечам, по изгибу спины, когда она наклонилась, чтобы поднять с пола детскую майку. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным восьмилетней давности.