автордың кітабынан сөз тіркестері Экономическая антропология: История возникновения и развития
трактовка хау Моссом положила начало интеллектуальной традиции, а его идея о том, что «принятая вещь не инертна и сохраняет в себе часть дарителя»[51], стала общим местом для всей французской ветви экономической антропологии.
На взгляд Мосса, хау – это некая «духовная сила дара», предстающая сразу в двух ипостасях. В одних частях очерка он утверждает, что сама вещь обладает душой, в других же говорит о том, что дары лишь хранят в себе часть души своего первоначального владельца. В обоих толкованиях, однако, идея Мосса сводится к одному: переданная в дар вещь стремится вернуться обратно и заставляет получателя совершить ответный дар. Предметы у Мосса наделены множеством возможностей: у них есть определенная воля, они способны стремиться к владельцу и даже причинять вред, если окажется, что получатель и не думает совершать возмездный дар.
трактовка хау Моссом положила начало интеллектуальной традиции, а его идея о том, что «принятая вещь не инертна и сохраняет в себе часть дарителя»[51], стала общим местом для всей французской ветви экономической антропологии.
Второе отличие интерпретации Мосса было связано с мотивацией участников дарообмена. На взгляд Мосса, она состоит из двух элементов: уже знакомого нам стремления утвердить и повысить социальный статус, и психологического элемента, связанного с феноменом «духа дара», на котором выстроилась вся последующая
Первым важным отличием его подхода стал акцент на соревновательном элементе дарообмена. Мосс не только подчеркивал, что, демонстративно отказываясь от своей собственности, участники дарообмена показывают свое богатство, которое, в свою очередь, служило символом их успеха, удачи и власти, но также именно он одним из первых предположил, что дарообмен иногда играет роль символической формы войны. Обмен дарами при потлаче в описанных Моссом случаях был весьма агрессивным, каждый дар был не только подтверждением своего богатства, но и попыткой унизить партнера, намеком, что ему не под силу будет подарить что-то столь же ценное в ответ. Подчас эта «гонка даров» доходила до уничтожения собственности, будь то в форме чрезмерно пышного пира, где еды было столь много, что гостеприимство переходило в хвастовство, а щедрость – в тщеславие и демонстрацию богатства; или в форме сжигания и разламывания вещей. Мосс предположил, что в таком случае, особенно если речь идет о потлаче между племенами, агрессивный обмен дарами служит своего рода сублимацией реальной войны. Потлач в таком случае – это театрализованный ритуал, дающий относительно мирный выход воинственности, и в ходе этого театрального представления могли решаться реальные конфликты.
Мосс обобщил проведенные до него Боасом и Малиновским исследования, заметив, что «честь, престиж, мана, которую несет с собой богатство»[49] составляют неотъемлемые элементы потлача или дарообмена. Из-за них и возникала «безусловная обязанность возмещать дар под угрозой потерять ману – власть, талисман и источник богатства, воплощенный в самой власти»[50]. Звучит немного путанно, однако суть идеи Мосса (и его предшественников и последователей) была достаточно проста. Напомню, что Мосс рассматривал только случаи дарообмена между людьми, примерно равными по социальному статусу. Именно это «примерно» и приводило ко всем проблемам. Представьте себе качели – из тех, где люди садятся на противоположных концах перекладины и, отталкиваясь, по очереди опускаются вниз и взмывают вверх. Если на таких качелях качаются люди примерно с одинаковым весом, то при должной ловкости и удаче они могут выровнять перекладину параллельно земле и балансировать, оба зависнув в воздухе. Тогда если кто-то захочет опуститься – нет проблем, но вот подняться просто так не получится. В этом проблема равных социальных статусов в рамках экономической антропологии дарообмена – необходимо какое-то дополнительное действие, чтобы установить свое превосходство. Теперь представьте, что один из них кидает другому тяжелый мячик – это и есть дар в рамках потлача. Тяжелый мячик силой удара и своим весом прижимает получателя к земле, а даритель взмывает ввысь. Теперь мало того, что получатель оказался внизу – у него еще и тяжелый мячик, из-за которого он все время перевешивает. Чтобы подняться, он кидает дарителю мячик потяжелее (представим, что они могут из ниоткуда материализовать тяжелые мячики, а вот выкинуть их не могут – просто для удобства метафоры). Это и есть ответный дар. Поскольку каждый из них мечтает подняться вверх, качели будут постоянно качаться, и экономика и общество будут развиваться, чтобы поставлять им все более тяжелые мячики. В рамках экономической теории мы бы сказали, что перед нами классический случай конкурентной борьбы, вызванной эгоистическими стремлениями участников,
Мосс предположил, что стремление к выгоде, накоплению ради самого накопления – явления достаточно новые, как и само «понятие интереса». В архаических обществах, которые рисует нам очерк о даре, максимизация полезности и стремление к обогащению не играли ведущей роли, люди «копили, чтобы тратить»[47]. Демонстрируя свою щедрость, человек мог повысить свой статус, заслужить уважение общества, защититься, в конце концов, от зависти менее удачливых соплеменников. Богатство не имело собственной, внеконтекстной ценности, и знакомые современному человеку истории о скупом рыцаре, чахнущим над сундуками с сокровищами, или Скрудже, купающемся в золотых монетах, в таких обществах не имели бы смысла. Владеть чем-то и не показывать этого – всё равно что не владеть этим вовсе. Более того, как и многие другие до него, Мосс обратил внимание на то, что в стремлении показать свое богатство участники доходили до уничтожения собственности как раз из-за того, что богатство было символом их власти и успеха. Мосс предположил, что в обществах, где царит принцип дарообмена, нет лучшего способа доказать, что вы владеете большим состоянием, чем демонстративно уничтожить его часть, тем самым показав, что вы настолько богаты, что можете себе это позволить.
Первым делом Мосс обращает внимание читателей на то, что, в отличие от товарообмена, в дарообмене люди не стремятся к получению индивидуальной выгоды[46]
Очерк о даре можно условно разделить на два слоя: антропологический и социально-политический. Ключевым вопросом первой, антропологической части стала мотивация участников дарообмена. Изучив полевые дневники и исторические документы, Мосс пришел к выводу, что участие в дарообмене было весьма накладным – ценность ответного дара могла превышать полученный на 30, а то и 100 процентов[45]. Далеко не всегда полученные в дар вещи можно было использовать свободно, например, предметы обмена кула были неудобными в носке, а в ряде случаев, как в потлаче, вещи вообще не дарились, а демонстративно уничтожались. Читая о публично сожженных красиво расшитых одеялах и прилюдно расколотых медных пластинах, Мосс вполне разумно задавался вопросом – зачем кому-то участвовать в дарообмене?
Понять значение «социального факта» легко, вновь сравнив теорию Дюркгейма и Мосса с другим популярным научным направлением в рамках материализма той поры – марксизмом. Самым простым элементом жизни в рамках рыночной экономики, на взгляд Маркса, был товар – отправная точка всего марксистского анализа, тот базовый кирпичик, с помощь которого Маркс предлагал подступиться к исследованию капиталистического общества. Роль товара в социологии Дюркгейма в определенном смысле и выполнял социальный факт, самая простая, элементарная единица социальной жизни. При этом «элементарная» не означает «маленькая», и Дюркгейм предлагал считать социальными фактами в том числе и достаточно крупные институты, например, религию и даже социализм. Социальный факт можно представить себе как атом – частица, из которой соткана ткань жизни общества. Как и атом, социальный факт – вещь, по сути, делимая (социальный факт включает убеждения, ценности, способы мышления и т. д.), однако для целых областей исследования его можно считать мельчайшим элементом системы, подобно тому как для исследования механики движения автомобиля не обязательно углубляться в проблемы поведения квантовых частиц.
называть дарообмен «тотальным институтом», который затрагивает сразу множество сторон жизни и может быть понят только погруженным в контекст. Поскольку тотальный институт происходит одновременно везде, изучать его можно только во всей его полноте, то есть, используя термин Мосса, во всей его «тотальности». Понятие тотальности стало одним из ключевых для французской школы экономической антропологии и несколько мифологизировалось последователями Мосса, превратившись в вещь в себе, и, как и словосочетание «вещь в себе» в этом предложении, стало иногда использоваться, когда автор не может подобрать лучшего слова. По своей же сути оно было развитием концепции «социального факта», предложенной Дюркгеймом.