автордың кітабын онлайн тегін оқу  Праведники/грешники русской смуты. Книга 1: Самоубийство империи: террористы/министры

Анджей Иконников-Галицкий

Посвящается моей бабушке, моему деду,

моей крестной, их родным и двоюродным

братьям и сестрам и всем, пережившим

великую русскую смуту.

ПРОЛОГ. 
ВЫХОДЯЩИЙ ИЗ БЕЗДНЫ

Пятое февраля 1880 года, Зимний дворец

Столяр Батышков выходит

из бездны — из мастерской.

Измеренный путь проходит,

красивый и молодой.

Шаги отдаются хохотом

под сводами галерей,

по сумрачным переходам,

в отверстых ушах дверей.

Он напевает песенку.

Движенья его легки.

Из темных зрачков выплескиваются

тревожные огоньки.

Столяр Батышков прощается

с фельдфебелем у ворот

и в точечку сокращается:

в февральскую мглу идет,

и медленно превращается

в развеянный снежный дым.

Под глыбой Главного штаба

тают его следы.

А в переплетении арок,

в безмолвном нутре дворца

оставленный им подарок

свершает отсчет с конца.

Невидимо смерть разлита

В считалке, в каждой строке.

Полцентнера динамита

Уложены в сундуке.

Обруч из гибкой меди

пространство перечеркнул.

И медленно,

медленно,

медленно

тлеет бикфордов шнур.

А где-то выше, и где-то

рукой подать — так близки —

постукивают по паркету

царские каблуки.

Шаги отдаются говором

под сводами галерей,

по залам и коридорам,

в оглохших ушах дверей.

Библиотека, лестница,

коридор, поворот.

Секундами перелистывается

считалка наоборот.

Вдох-выдох — шесть, пять, четыре.

Зуб на зуб — три, два, один.

Тени и часовые

вытягиваются позади.

Царь спешит, задыхается.

(Сердце зверьком в руке.)

Перчаткой, томясь, касается

крестика на сюртуке…

В столовой звенит посуда,

лакеями ставима бережно.

Шнур тлеет.

Еще секунда.

Три четверти.

Четверть.

Бездна.

Из следственных дел: справка

В 6 часов 22 минуты пополудни 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце произошел большой силы взрыв, в результате которого погибли одиннадцать нижних чинов дворцового караула и ранены более пятидесяти человек. Источник разрушительного действия находился в подвале под караульным помещением, над которым, в свою очередь, расположена одна из столовых комнат жилой половины Его Величества. Происшествие имело место быть в тот час, когда государь император Александр Николаевич располагал обедать со своим шурином, его высочеством принцем Александром Гессенским. Однако его высочество опоздал, начало обеда было отсрочено, благодаря чему августейшие особы не пострадали. В ходе расследования обнаружилось, что из дворца пропал некто Батышков, столяр, три месяца назад принятый на работу в дворцовую мебельную мастерскую.

Позднее было также установлено, что в подготовке злодейского покушения участвовали члены противоправительственной организации, известной под названием «Народная воля».

Еще несколько лет спустя, после гибели Александра II и разгрома «Народной воли», выяснилось, что под именем Батышкова в Зимнем дворце работал народоволец Степан Халтурин. Он пронес в императорскую резиденцию динамит (по разным данным от тридцати до шестидесяти килограммов), смонтировал взрывное устройство, в нужный момент поджег запальный шнур, сам же беспрепятственно скрылся.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПЕРЕД ВРАТАМИ АДА

Революция — совокупность разрушительных действий множества людей. Революция — всегда вдохновенна. Одушевленные великой мечтой, озаренные сиянием грядущего счастья, люди соединяются в массы и идут, увлекая одних, топча других, сметая все препятствия… куда? Никуда. Туда же, откуда пришли: в погибель. На месте великого и страшного движения остаются кровавые тряпки, битое стекло, развороченные мостовые. Потом сквозь это прорастает трава. Потом следы разрушений притаптываются, и новые подметки с дореволюционной деловитостью шаркают по той же земле.

В промежутке между началом и концом — судьбы людей.

Вот те, кто идут в первых рядах революционного потока. Они раньше всех приняли в себя одушевляющий огонь дьявольской мечты о скором и всеобщем счастье. Они много потрудились, чтобы передать другим сжигающее их пламя. Тут есть разные лица: прекрасные и невзрачные, благородные и простецкие, мужские и женские, молодые и постарше. Но в глазах одно общее выражение: жертвенность. Неустрашимые борцы за то, что считают правдой, они скоро станут жертвами общечеловеческой лжи. «За лучший мир, за святую свободу...»

Откуда они? Кто они?

Посмотрим.

ТЯЖЕЛЫЙ ПИСТОЛЕТ ДМИТРИЯ КАРАКОЗОВА

Этот выстрел рассек надвое русскую историю. Днем весенним и солнечным, в понедельник четвертого апреля 1866 года, примерно через четыре часа после удара Петропавловской пушки, Россия вступила в эпоху политического терроризма. Открыть новую эру суждено было высокому, светловолосому, хмуро-молчаливому молодому человеку с продолговатым лошадиным лицом, низким голосом и тяжелым взглядом — Дмитрию Каракозову. Пуля, приготовленная им для императора Александра II, не достигла цели; вернее сказать, поразила совсем иную цель: самосознание нации и будущее страны. Именно она, тысячекратным рикошетом отразившись от блеклых невских небес, принесла смерть Сипягину и Столыпину, Володарскому и Урицкому, Николаю II, Мирбаху, Кирову, бессчетным жертвам Гражданской войны и сталинских репрессий… Тут не могло обойтись без самого дьявола, а он большой мастер запутывать следы. Вокруг дела Каракозова до сих пор клубится облако недоговоренностей, загадок и тайн.

Высокий блондин в черном пальто

18 августа 1866 года. Петропавловская крепость, дом коменданта. Тот самый зал, в котором сорок лет назад судили декабристов. Заседание Верховного уголовного суда по делу Дмит­рия Каракозова, Ивана Худякова, Николая Ишутина и других (всего 11 имен). Председатель суда — князь П. П. Гагарин; члены суда: принц П. Г. Ольденбургский, действительные тайные советники В. Н. Панин, А. Д. Башуцкий, М. М. Карниолин-­Пинский, адмирал Н. Ф. Метлин. Секретарь суда — действительный статский советник Я. Г. Есипович. В качестве прокурора выступает министр юстиции Д. Н. Замятнин. Вводят главного обвиняемого.

— Ваше имя, фамилия?

— Дмитрий Владимирович Каракозов.

— Ваше вероисповедание?

— Православное.

— Ваше звание?

— Дворянин.

Секретарь дает справку: фамилия Каракозовых в герольдии не утверждена и в дворянские книги не записана.

Зачитывается обвинительный акт:

«4 апреля 1866 года, около 4 часов пополудни, когда Государь Император, по окончании прогулки в Летнем саду, выйдя на набережную Невы, приблизился к своему экипажу, неизвестный человек, стоявший в толпе народа, собравшейся у ворот сада, выстрелил в священную особу Его Императорского Величества. Провидению угодно было сохранить драгоценную для России жизнь возлюбленного монарха. <…> Сделавший выстрел побежал вдоль Невы по направлению к Прачешному мосту, но был задержан городовым унтер-офицером ­дворцовой команды Степаном Заболотиным (бляха № 66), который вырвал у него двухствольный пистолет, другой курок которого был взведен, и унтер-офицером жандармского эскадрона Лукьяном Слесарчуком, и доставлен в III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии».

Косноязычие полицейского документа корректируется показаниями свидетелей. В тот день, вскоре после полудня, к ­городовому Артамону Лаксину, дежурившему возле боковой калитки сада, подошел молодой человек и попросил пропустить его. Лаксин перед тем получил указание калитку никому не отворять: государь приедет гулять по обыкновению в Летнем саду, нехорошо будет, если его побеспокоит какой-нибудь челобитчик, из тех, что вечно докучают самодержцу прошениями. Молодому человеку Лаксин дал от ворот поворот, но его внешность и манеры вызвали смутную тревогу. Одет мастеровым: пальто дешевое и картуз; а по речи — вроде из образованных. Руки белые, не рабочие. Настойчив. Явно чем-то взволнован. Получив отказ, не ушел, а принялся слоняться поближе к главному входу.

Там, у ворот, обычно в это время собиралась толпа. Всякому охота посмотреть на царя, прогуливающегося под липами и кленами сада. Городовой хотел дать знать о подозрительном незнакомце, но поблизости никого из начальства не оказалось, а поднимать шум и свистеть, когда с минуты на минуту государь может подъехать, дисциплинированный Артамон не решился.

Вот показался царский экипаж. Государь в сопровождении нескольких господ в мундирах вышел из кареты. Верноподданные зеваки скинули шапки. Слегка кивая красивой головой на обе стороны, государь прошествовал под еще не сформировавшуюся сень черных деревьев. Все происходило обычным порядком. Сделав несколько кругов по влажным аллеям, улыбнувшись весеннему солнцу, император двинулся к выходу, сопровождавшие его военные — за ним. Когда эта маленькая группа выходила из сада, толпа, долго и терпеливо ждавшая у ворот, инстинктивно надвинулась; из нее вдруг выскочил высокий молодой человек, тот самый, в черном пальто, сделал движение рукой… Раздался громкий хлопок… Закричали… Царь резко обернулся, его благообразное лицо исказилось мгновенным страхом. Молодой человек, оттолкнув кого-то, бросился бежать по набережной. Запутался в полах пальто. Настигли, повалили, принялись колошматить. Полицейским пришлось сделать несколько выстрелов в воздух, чтобы остановить самосуд.

Подняли, подвели к царю. Тот стоял возле экипажа. Уже овладел собой, но лицо было бледно. Впоследствии нашлись очевидцы, якобы слышавшие диалог царя и несостоявшегося цареубийцы:

— Ты поляк?

— Нет, чистый русский.

— Почему же ты стрелял в меня?

— Потому что ты обманул народ — обещал землю, да не дал.

Этот разговор, конечно же, стопроцентная легенда. Что было сказано на самом деле, и было ли — никто достоверно не знает. Царь сел в экипаж и уехал, приказав генерал-адъютанту Тотлебену доставить злоумышленника в Третье отделение. Еще не затих стук колес царской кареты, а уже родилась новая легенда: царя, мол, спас от неминучей смерти человек из толпы. «Отцовство» этой легенды приписывали Тотлебену. Якобы он успел заметить, что стрелявшего толкнул под локоть бедно одетый человек лет двадцати пяти — Осип Комиссаров, крестьянин Костромской губернии, Буйского уезда, Молвитинской волости, села Молвитина. Много позже участник следствия А. А. Черевин (тогда — жандармский офицер, в будущем — последний начальник Третьего отделения перед его ликвидацией) писал не без иронии: «Нахожу весьма политичным изобресть подобный подвиг; это простительная выдумка, и даже полезно действует на массы». Комиссаров — уроженец тех же самых мест, что и Иван Сусанин. Грешно было бы не сделать из него спасителя священной особы возлюбленного монарха.

«Пересол верноподданнических заявлений»

Злоумышленник был доставлен в Третье отделение, расположенное неподалеку, на Фонтанке, у Пантелеймоновского моста. На расспросы об имени-звании вначале отвечать отказался, потом назвался Алексеем Петровым, крестьянином. При личном досмотре, как явствует из обвинительного акта, у арестованного были отобраны «1) фунт пороха и пять пуль; 2) стеклянный пузырек с синильной кислотой, порошок в два грана стрихнина и восемь порошков морфия <…>; 3) две прокламации «Друзьям рабочим» <…>; 4) письмо к неизвестному Николаю Андреевичу; 5) маленький лоскуток бумаги с несколькими написанными карандашом словами, из которых можно было разобрать только одно — Кобылин». Наличие сильнодействующих ядов свидетельствует о намерении злоумышленника совершить самоубийство. Прокламация, написанная четким, красивым почерком на двух сторонах листа, простая и ясная:

«Братцы, долго меня мучила мысль, которая не давала мне покоя. Отчего любимый мною простой народ русский, которым держится вся Россия, так бедствует?» (Вопрос, что называется, на засыпку; сейчас, через 140 лет, он не вполне утратил актуальность.) «Отчего рядом с нашим вечным тружеником, простым народом: крестьянами, фабричными и заводскими рабочими и другими ремесленниками живут в роскошных домах, дворцах люди, ничего не делающие, тунеядцы: дворяне, чиновничья орда и другие богатеи, и живут они на счет простого народа, чужими руками жар загребают, сосут кровь мужицкую». Кто же виноват? Ответ берется понятно откуда. «Захотел я узнать, что умные люди насчет этого думают. Стал читать книги, много книг перечитал о том, как люди жили в прежние времена. И что же, братцы, я узнал? Что цари-то и есть настоящие виновники всех наших бед». Надо царя убить, и рай наступит. И тогда «русский народ сумеет управиться… сам собою. Будет у всех достаток, так не будет и зависти… все будут равны, и заживет радостно и честно русский рабочий народ».

Мотивы покушения следователям стали ясны: социализм. Тут вспомнили: несколько дней назад бдительные петербуржцы доставили в Третье отделение несколько таких же листков, исписанных тем же аккуратным почерком. Арестованный не отпирался: экземпляров прокламации он изготовил около сотни.

А за стенами здания на Фонтанке уже поднималась волна неслыханного общенационального шума. За царя молились в церквах; на вечерних представлениях в театрах публика вместе с актерами пела «Боже, царя храни!» Молебны и пение гимна повторились на следующий день, через день, еще через день… пятого апреля все газеты опубликовали первые письма, восславляющие Провидение за чудесное спасение царя-­освободителя. Шестого апреля газетные столбцы состояли в основном из этих приветственных воплей, несущихся из всех углов необъятной России; следующую неделю и потом следующую поток их не иссякал. О свершившемся чуде говорили всюду: на светских приемах, в школах, в университетах и в кабаках. Верноподданническая радость объединила богатеев и бедняков, аристократов и прощелыг, ученых и неучей в одном экстатическом порыве любви к государю. Немалая часть этой любви была перенесена на Осипа Комиссарова. Государь пожаловал ему права дворянства; петербургские дворяне по подписке купили ему имение где-то там, в Буйском уезде. Университетские профессора скинулись на создание школы его имени в селе Молвитине. В петербургском светском обществе Осип Иванович Комиссаров-Костромской стал модной персоной, его зазывали на рауты, его чествовали на обедах, перед ним вставали в театре…

Министр внутренних дел П. А. Валуев (чья отставка с этого поста была не за горами, но он об этом еще не знал) записал в дневнике: «Пересол разных верноподданнических ­заявлений становится утомительным. Местные власти их нерассудительно возбуждают канцелярскими приемами». О Комиссарове Валуев отзывается скептически: «Не доказано при следствии, чтобы он отвел руку или пистолет убийцы». ­Тотлебен, по мнению министра, «первый пустил в ход эту повесть, и, вероятно, действовал под влиянием мгновенных впечатлений и на основании непроверенных сведений».

Скороспелому любимцу общества Осипу Комиссарову, надо сказать, все это ничего хорошего не сулило. Через полгода интерес к его незначительной персоне поубавился, в свете толковали уже о другом: о манерах невесты наследника престола датской принцессы Дагмар, о новых любовных увлечениях немолодого уже государя… Комиссарова встречали дежурными кисло-сладкими улыбками, как знаменитого тенора, лишившегося голоса. Потом заметили: земляк Сусанина стал сильно пить, буянить. Его сплавили куда-то на службу в провинцию, офицером в полк. Отношения с товарищами по службе не сложились, в семье тоже не ладилось: в пьяном виде однажды стрелял в жену, едва не убил. Вынужден был уйти в отставку, поселился в своем имении, жил там в полном забвении, пока не повесился в припадке белой горячки… Такова, во всяком случае, общепринятая версия его гибели. Это все случилось много лет спустя.

Уверение Фомы

Нам, привыкшим ко всяким преступлениям и не знающим запретов ни на что, трудно (да и невозможно) понять то колоссальное впечатление, которое произвел на русское общество выстрел четвертого апреля. Не то чтобы к личности царя относились как к святыне: еще в XVII веке приказные избы были завалены делами о непристойных ругательствах в адрес помазанника Божия. Не то чтобы царей в России никогда не убивали: три законных государя — Петр Федорович, Иван Антонович и Павел Петрович — приняли насильственную смерть всего за сорок лет, с 1762 по 1801 год. Но тут был один мотив: убиенные правители являлись, с точки зрения их убийц, да и большой части общества, царями по тем или иным причинам «ненастоящими», неправильными, а потому опасными для самой монархии. В отношении Александра Николаевича никто ничего подобного не мог помыслить. Уж если кто и был царем по всем правилам, так это он, первый за полтора столетия законно унаследовавший престол и законно царствующий монарх, освободитель крестьян. А на царя милостию Божией еще никто никогда в России руки не подымал. Это было все равно, что пытаться взорвать Солнце.

Пятого апреля распоряжением государя дело о покушении было передано Следственной комиссии, учрежденной четыре года назад для расследования особо опасных государственных преступлений. Восьмого апреля председателем ее вместо старика П. П. Ланского был назначен жесткий, умный и в меру циничный граф М. Н. Муравьев («вешатель», как прозвали его недруги после подавления польского восстания 1862–1863 годов). Арестант был переведен из камеры Третьего отделения в сверхсекретный Алексеевский равелин Петропавловки. Муравьев лично участвовал в проведении допросов. А допросы велись непрерывно. Арестанта хоть и не пытали, но не давали спать, держали на хлебе и воде. Добиться результатов удалось не сразу.

Прежде всего — установить личность. Помогли найденные при нем предметы. Откуда стрихнин и морфий? Стали искать, и вышли на ординатора Второго военно-сухопутного госпиталя доктора Кобылина, чье имя было нацарапано на бумажке, завалявшейся в кармане преступника. В арестанте перепуганный Кобылин опознал своего знакомого, прозывавшегося Дмитрием Владимировым. Владимиров недавно приехал из Москвы, по каким-то причинам не имел паспорта; ­Кобылин приютил его и помог устроиться в гостиницу. В какую? В «Знаменскую», возле Николаевского вокзала. За несколько дней до покушения Владимиров зашел к Кобылину и, жалуясь на сильные боли, попросил выписать морфия и ­почему-­то стрихнина. Что Кобылин и сделал.

Прислуга из «Знаменской» подтвердила: да, это жилец нумера 65-го, вот уж несколько дней как пропавший. Сделали обыск в комнате — нашли письма. По ним установили некоторых московских знакомых арестанта. Их задержали, допросили. И выяснили настоящее имя преступника.

Дмитрий Владимирович Каракозов. Родился в 1840 году в селе Жмакино Сердобского уезда Саратовской губернии. Отец — мелкий служащий с сомнительным дворянством, мать — мещанка, урожденная Ишутина (эта фамилия скоро замелькает на страницах следственного дела). Оба родителя, к счастью, умерли, позора и горького сожаления о сыне-­цареубийце не испытали. Дмитрий окончил Пензенскую гимназию, в 1861 году поступил в Казанский университет на юридический факультет, через два месяца был оттуда исключен за участие в студенческих беспорядках, некоторое время работал письмоводителем у мирового посредника, в 1863 году вновь принят в Казанский университет, но через год перебрался в Московский. Там вошел в кружок студентов, возглавляемый его двоюродным братом Николаем Ишутиным (неотправленное письмо, отобранное при аресте, адресовано именно ему). Со многими членами кружка Каракозов был знаком по Пензенской гимназии. (Заметим в скобках: учителем в этой гимназии был Илья Николаевич Ульянов… Но следствию эта фамилия, за четыре года до рождения в семье Ульяновых сына Володи, ничего, естественно, не говорила.)

Кружком Ишутина занялись особо. Надо признать: следствие хорошо поработало. Десятки свидетелей допрошены, многие арестованы. Ишутинцы стали давать показания. Особенно усердствовали двое: Игнатий Корево и Осип Мотков. Выяснилось, что у Ишутина и Каракозова был в Питере приятель, молодой, но начинавший приобретать известность литератор «прогрессивного» направления, Иван Худяков. Не так давно Худяков ездил за границу, где установил контакты с русскими эмигрантами и тамошними социалистами. После его возвращения деятельность кружка, дотоле ограничивавшаяся разговорами на вольные темы да наивными попытками создания коммун в духе «сна Веры Павловны», потекла в ином направлении. Появляется тайная организация с пугающим названием «Ад». Даже что-то вроде программы оказалось, правда, очень невнятное: «Создавать кружки…», «намекать, что существует что-то такое…», «располагать жизнью каждого из членов в случае измены или намерения изменить». Цель: «Низвергнуть существующий порядок вещей и установить социальную республику».

Ситуация прояснялась. В кругу Ишутина и Худякова вынашивались революционные планы, возможно, связанные с «Европейским революционным комитетом» (то, что этот комитет — миф, вымысел Худякова — не знали тогда ни арестанты, ни следователи). Под влиянием нигилистических идей Ишутина и Худякова впечатлительный и не совсем здоровый Каракозов проникся намерением осуществить цареубийство. В начале Великого поста, в феврале 1866 года, он, втайне от товарищей, отбыл в Петербург. Купил пистолет. На протяжении всего поста писал прокламации и готовился к решительному деянию. Напряжение росло, Каракозов находился на грани нервной горячки. Это болезненное состояние заметил добрый доктор Кобылин и прописал пациенту лекарства (несколько странные, правда…). Настала Пасха, прошла Светлая седмица. Третьего апреля — неделя уверения Фомы: «Аще не вижу на руку его язвы гвоздинные и вложу перста моего в язвы гвоздинные, и вложу руку мою в ребра его, не иму веры». Каракозов решился.

Туман загадок

К середине июля расследование было закончено. Суд совершился с 18 по 24 августа. 31 августа оглашен приговор ­отдельно Каракозову: смерть через повешение. (Спешили, чтобы успеть сделать самое неприятное до приезда в Петербург ­датской принцессы, невесты наследника престола.) Первого сентября Каракозов написал прошение о помиловании: «Преступление мое выше всякой меры, оно так ужасно, что я, Государь, не смею и думать о малейшем хотя бы смягчении заслуженного мной наказания. Но клянусь, Государь, в последние минуты, что если бы не ужасное болезненное состояние, в котором я находился со времени моей тяжелой нервной болезни… я не совершил бы этого ужасного преступления. А теперь, Государь, прошу у Вас прощения как христианин у христианина и как человек у человека». На прошении сверху Александр II карандашом начертал: «Лично я в душе давно простил ему, но как представитель верховной власти, я не считаю себя вправе прощать подобных преступников». Каракозов был повешен третьего сентября на Смоленском поле. Казалось бы, все.

Не все. В деле Каракозова и вокруг него витает множество загадок, странных и зловещих, почти мистических. Даже номер бляхи городового — 66, почти число Зверя. Или вот судьбы участников. Любопытно: из них раньше всех мир сей покинул… председатель Следственной комиссии Муравьев! Умер 29 августа 1866 года. Современники мрачно шутили: как, мол, следователь встретит своего подследственного там, в раю… Или в аду? (Из «Ада» земного в ад вечный…) Замятнину и Валуеву повезло больше: они просто распрощались с министерскими постами. О трагической судьбе Комиссарова мы уже говорили. Финал Ишутина и Худякова оказался еще мрачнее: оба они лишились рассудка и умерли в тяжком безу­мии в тюремных больницах. Главный источник информации для следствия, Осип Мотков, не прожил после суда и года. Приговоренный к четырем годам каторги, он бежал из Нижнеудинского острога, был пойман и умер в июле 1867 года в иркутской тюрьме от туберкулеза в возрасте 20 лет.

От людских судеб, коими управляет Провидение, обратимся к вещественным доказательствам: ими потусторонние силы редко интересуются. Удивление вызывают аксессуары ­покушения. Неиспользованный яд, неудобное и даже нелепое оружие — тяжелый двуствольный пистолет… Однако самая главная странность заключена в том самом неотправленном письме, обнаруженном в кармане Каракозова. Для непосвященного этот текст — тайнопись. «Дорогой друг! Свинья, брат, ты, Николай Андреевич, не сумел поставить вопрос прямо», и далее, о некоем документе: «Ты ведь очень хорошо понимал, как мне нужна эта вещь для того, чтобы выгодней обставить дело, и время потрачено на совершенно ненужную поездку, которая не принесла результата… Знакомые мои, о которых я тебе говорил, предполагают начать дело очень скоро — но это дело не наше… Ты понимаешь, что если произойдет такой афронт, то ведь один черт на дьяволе, и К. может тем или другим способом обеспечить себе спокойное и безмятежное существование». Далее идет вовсе непонятная речь о каких-то акциях, кредитных обществах и дивидендах.

Разумеется, следствие не могло не заинтересоваться содержанием письма. Автор согласился дать пояснения только четвертого мая, после очной ставки с адресатом — Ишутиным, когда таить его имя уже не имело смысла. Согласно этим пояснениям, под литерой К. в письме скрыт брат государя, великий князь Константин Николаевич. Более того, существуют силы, желающие возведения его на престол. «Когда я писал Ишутину и высказывался о существовании Константиновской партии, то точно также говорил ему о моем желании сблизиться с этой партией и действовать таким образом, чтобы партия эта видела во мне представителя от московского студенческого ­общества», — поясняет Каракозов следователям. Эти сведения подтверждаются показаниями Корево: «Ишутин говорил, что легко может быть, что Каракозов подкуплен партией великого князя ­Константина, потому что, как он прибавлял, Каракозов говорил, будто он сошелся с некоторыми из членов этой партии».

Разумеется, ни версия о связи всенародно проклятого «нигилиста» с партией великого князя, ни даже намеки на ­существование такой партии не могли прозвучать пуб­лично. Следствие в этом направлении было практически свернуто, или, во всяком случае, строго засекречено. Если кто-то об этом получал информацию, то разве что граф Муравьев… И тут — эта его несвоевременная смерть… Нет, мы ничего не утверждаем. Во всяком случае, сам факт наличия у Каракозова планов вступления в контакт с действительными или мнимыми сторонниками «царя Константина» резко меняет хрестоматийные представления о «пламенном революционере», превращая его в агента дворцового заговора. Надо сказать, что состав ишутинского кружка тоже как-то больше соответствует идее заговора «в верхах». В нем, как в масонской ложе, преобладают молодые дворяне из хороших семей. Аристократ князь Оболенский, богатые дворяне Юрасов и Ермолов, гусарский офицер Спиридов… Все они могли быть приняты в самом высоком петербургском обществе.

На этом странности не заканчиваются. Почему письмо оказалось в кармане Каракозова в день покушения? Ведь ясно, что оно попадет в руки властей и в случае задержания, и в случае гибели его автора. Человек идет на цареубийство — и кладет в карман конспиративный документ, содержание которого не может не заинтересовать следствие… Почему вообще письмо не было отправлено? Да и интонация его — спокойная, даже ироническая — не вяжется с ситуацией покушения…

Загадки, загадки… И вот еще: аккурат накануне каракозовского выстрела в Мариинской больнице скончался Николай Ножин, приятель многих фигурантов дела четвертого апреля. Обстоятельства его смерти до того заинтересовали Следственную комиссию, что начато было отдельное расследование. И оно дало любопытные результаты.

ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ ЛИТЕРАТОРА НОЖИНА

Этот человек идеально подходил для роли героя своего времени. И по возрасту — молод, почти что юн. И по внешности — сер, невзрачен, худ. И по характеру — целеустремлен, беспощаден. И по своим резким, радикальным, как тогда говорили, нигилистическим взглядам, и по несомненной, хотя и непроявленной талантливости. Базаров, Рахметов, Раскольников, Ставрогин в одном лице. Он и умер — по официальной версии — от тифа, как Базаров. По мнению же некоторых, покончил с собой, как Ставрогин. А может, был отравлен? Вот, правда, такой исход не значился в описаниях судеб героев. Он умер, и от него осталось несколько статей в захудалом журнальчике, да незаконченное ученое исследование про каких-то морских чудищ. Впрочем, нет: осталась еще история болезни и смерти, странным образом вплетенная в апокалиптический узор нарождающейся русской революции.

«Вскрытие может быть интересным»

«Петр Лаврович. Передайте, пожалуйста, Курочкину (адрес которого мне неизвестен), что Ножин умер сегодня утром, в восемь с половиной часов. В момент смерти я его не застал, но пришел по окончании агонии. Курочкин, может быть, знает его родных, или его знакомые захотят его если не похоронить, то быть, по крайней мере, на казенных похоронах. Если не будет до завтра особенных препятствий, то я вскрою его, тем более что вскрытие может быть интересным».

Автор этого несколько необычного письма — П. Ф. Конради, врач, а в недалеком будущем — редактор либеральной газеты «Неделя». Адресат — П. Л. Лавров, идеолог революционного народничества, духовный отец поколения молодых безумцев, которых обыватели и власти именовали «нигилистами». Дата: 3 апреля 1866 года. Когда Конради писал эти строки, наверняка где-то рядом тикали часы. Доктор не знал, что отсчитывают они мгновения, оставшиеся до рокового события у ворот Летнего сада. Приехавший из Москвы в Петербург студент Каракозов уже купил пистолет, из которого завтра будет стрелять в императора Александра II. Это случится примерно через 25–30 часов. Мы не знаем, удалось ли доктору Конради провести «интересное вскрытие». Грохот выстрела четвертого апреля заглушил все иные шумы, нарушил планы, спутал многие исторические пасьянсы.

Третьего апреля вечером Лавров переправил письмо Курочкину с припиской: «Многоуважаемый Николай Степанович, посылаю Вам в оригинале печальную записку Конради. Жалею, что молодые силы погибли рано, хотя я не сочувствовал Ножину, но искренне жалею о нем». Этот Курочкин, Николай, лидер кружка вольнодумной молодежи, брат известного поэта, политического сатирика и издателя леворадикальной «Искры» Василия Курочкина. Через несколько недель Николай Курочкин будет арестован и предстанет перед Следственной комиссией по делу Каракозова. Выпустят его только в августе.

Фигурантом следственного дела станет и усопший Ножин. 29 апреля жандармское перо выведет каллиграфическую ­надпись на пустой еще папке для бумаг: «Производство высочайше утвержденной в С.-Петербурге Следственной комиссии. О кружках знакомых коллежского секретаря Николая ­Ножина и причине его смерти». С этого дня папка быстро росла и пухла. Дело (137 листов) было закончено, закрыто и сдано в архив Третьего отделения только 18 февраля 1867 года — через пять с половиной месяцев после казни Каракозова. Стало быть, для властей оно представляло особый интерес, было выделено в отдельное производство.

Заметьте: следствие ведется «о причине смерти». В ней, значит, заключается нечто интригующее. Равно и доктор Конради предполагает какую-то особенную причину этой смерти, если с несколько каннибальским азартом предвкушает «интересное вскрытие». Известный писатель-народник Николай Михайловский в «Литературных воспоминаниях», написанных ровно через четверть века, обмолвился: «В самом конце марта 1866 года Ножин опасно заболел, говорят, тифом. Заболел он на квартире у Курочкина, откуда его пришлось отправить в больницу, и там его быстро скрутило…» В мемуарном романе «Вперемежку» (Ножин изображен там как молодой гений науки Дмитрий Бухарцев) Михайловский восклицает: «Он умер при таких странных и до сих пор не вполне для меня ясных условиях…» Каких — не уточняет.

Особенности жанра допроса

Писатель-демократ в своей мемуарной прозе обходит молчанием одно обстоятельство, а именно: он был допрошен по делу Ножина в качестве свидетеля. Протокол допроса сохранился в той самой жандармской папке. Датирован он третьим августа. К этому времени следствие по делу Каракозова уже было завершено, обвинительный акт составлен. Имя Ножина в нем не упоминалось. Но оно было названо в сообщении Следственной комиссии, напечатанном второго августа в газете «Северная почта». Каракозов, говорилось в нем, через посредство опасного революционера Ивана Худякова, имел контакт с «кружком крайнего нигилиста Ножина... который находился в ­сношениях и в связях и переписке с заграничными агитаторами». Стало быть, Михайловского вызвали для дачи показаний на следующий день после того, как связь Ножина с преступлением четвертого апреля стала достоянием гласности.

Протокол допроса, или, как тогда говорили, запись показаний, — своеобразный литературный жанр, рождающийся в состязании кошки с мышью. Каждая его фраза — норка, в которую пытается юркнуть свидетель, пряча новые обстоятельства дела. «С Ножиным познакомился около года тому назад… Ножин жил в то время на Выборгской стороне, дома и улицы не помню… У Ножина бывал я довольно часто… О том, что Ножин отлучался из дома в исходе Великого поста, незадолго перед своей болезнью, — не слыхал. На вечере у Ножина, на котором было человек 20–30 гостей, был и я… Видел на вечере Н. Курочкина, Зайцева, Згоржельского и многих морских кадет, которых ни прежде, ни после того не встречал».

Из ответов явствует, каковы были вопросы. Следователь, гвардии капитан Васильчиков, интересуется кругом знакомых Ножина. И еще — специально — какой-то отлучкой Ножина из дома, имевшей место «в исходе Великого поста», то есть дней за 10–12 до выстрела Каракозова. Свидетель мгновенно гасит любопытство следователя относительно второго пункта: «не слыхал». А вот по первому — отвертеться невозможно… Допрос — всегда насилие и часто торг. Следователь принуждает допрашиваемого расстаться с сокровищами тайных знаний; тот прячет их по дальним карманам и отдает, припертый к стенке. Можем примерно реконструировать диалог между Васильчиковым и Михайловским.

Васильчиков. Вы с Ножиным были тесно связаны, и сами это признаете.

Михайловский. Ну, не так уж и тесно… В основном по работе в журналах…

Васильчиков (усмехается). Были, были. И в силу этого не могли не присутствовать на собраниях в его доме, о которых мы знаем от других свидетелей. Не отпирайтесь. Итак, присутствовали?

Михайловский (неохотно). Да, присутствовал. Раза два.

Васильчиков. Кого же вы там видели?

Михайловский. Я уже называл имена лиц, бывавших в этом доме.

Васильчиков. Да, вы назвали тех, о ком вам известно, что нам о них известно. А еще? (Закуривает папиросу.) Николай Константинович, ваше запирательство бессмысленно и может лишь повредить вам. Бывая у Ножина на сходках, вы не могли не видеть кого-то еще.

Михайловский (тихо). Я не знаю их по именам. Нас не представили.

Васильчиков. Ну-с, хорошо. А выглядели они как? Их приметы?

Михайловский. Затрудняюсь вспомнить.

Васильчиков. Я вам помогу. Видели ли вы там людей в форме морского ведомства? Отвечайте прямо. Вы видите, нам многое известно.

Михайловский. Да, я видел у Ножина многих морских кадет, которых ни прежде, ни после того не встречал.

Вот эта последняя фраза попадает в протокол. Нашли то, что искали. Значит, у следствия были данные о каких-то связях Ножина с морским ведомством.

Портрет нигилиста

Да, а кто же такой этот Николай Дмитриевич Ножин? Вот портрет, написанный Михайловским: «Представьте себе молодого человека лет двадцати четырех-пяти, среднего роста, очень худого, чуть-чуть сутулого с узкими и ­низенькими ­плечами, с волосами серо-пепельного цвета, жидкими и мягкими, такого же цвета маленькими усами и едва пробивающейся бороденкой, длинным носом и неопределенным цветом лица… Глаза у него были голубые и поражали по временам необыкновенною живостью и блеском, а по временам такой упорной сосредоточенностью, что она казалась почти ­тупостью». Характерный неброский, чуть ущербный, но целеустремленный тип демократа-шестидесятника. Образ жизни и быт соответствующий: «Он лето и зиму носил одну и ту же трепанную и засаленную шотландскую шапочку без подкладки и клетчатый, черный с зеленым, плед».

Сведений о Ножине сохранилось немного. Родился в 1841 году. Родители — богатые помещики. Отец умер рано; мать вторично вышла замуж за аристократа Делагарди. Николая отдали в одно из самых привилегированных учебных заведений России — Александровский лицей, который он благополучно окончил в 1861 году. Служил очень недолго, вышел в отставку в чине коллежского секретаря (чин X класса, третий снизу в иерархии статских чинов). С семьей порвал, уехал за границу. Там общался с учеными-биологами, проникся свежим тогда эволюционным учением Дарвина. А заодно установил разнообразные контакты с революционерами, как русскими эмигрантами, так и европейцами. Ближе всего сошелся с буйным и неукротимым «архангелом Михаилом» революционного разрушения — Бакуниным. Потом путешествовал еще, где — неизвестно; опубликовал научное исследование о жизни морских беспозвоночных, сделавшее ему репутацию весьма перспективного молодого естествоиспытателя. Вернулся в Петербург то ли в конце 1864, то ли в начале 1865 года. Стал сотрудничать в «Книжном вестнике», двухнедельном журнальчике демократического направления. Поселился поначалу в копеечной квартире на Выборгской стороне.

Михайловский кривил душой, говоря Васильчикову, что не помнит адрес Ножина. В доме на Выборгской он бывал нередко, о чем свидетельствует эпизод в упомянутом романе «Вперемежку». Главный герой, Темкин (в котором угадывается автор) приходит к Бухарцеву (Ножину) и наблюдает там картину исследовательской работы. На столе стоит таз с водой, в тазу плавают рыбины, у которых… вырезаны глаза! Несчастные существа — жертвы научного эксперимента: изменится ли цвет их чешуи вследствие слепоты, и если да, то как именно? Антураж непритязательный: сырая, холодная, грязная комната, книжные полки из некрашеных сосновых досок, трехногая железная кровать в углу и книги, книги, книги… Жилище ученого нигилиста.

Между тем очень скоро Ножин попал в поле зрения властей предержащих. И причина заключалась вовсе не в выцарапывании рыбьих глаз. Из официальной справки, имеющейся в деле Ножина: «В сентябре 1865 г. за Ножиным и лицами, кои по наблюдению полиции заявили свое учение о нигилизме, повелено иметь негласно бдительный надзор (подчеркнуто в подлиннике. — А. И.-Г.) с тем, чтобы местное начальство, в случае надобности, принимало против них более строгие административные меры в пределах предоставленной власти». Примечателен не сам документ, а тот факт, что постановление о негласном контроле за Ножиным было «высочайше одобрено». По каким-то причинам Александр II лично заинтересовался особой скромного коллежского секретаря.

Немногочисленные исследователи, занимавшиеся судьбой Ножина, объясняли установление за ним секретного наблюдения следующим инцидентом. Николай Дмитриевич похитил из дома матери и отчима… свою родную сестру и пытался нелегально вывезти ее за границу. Сколь бы эта история ни выглядела странно и романтически, вряд ли она повлекла бы личное вмешательство государя в обыденную полицейскую работу. Дело было, конечно же, в каких-то политических связях и планах Ножина. Между тем состав его «кружка» известен: Курочкин, Михайловский, Худяков и прочие — молодые ­литераторы, отмеченные печатью вольнодумства, но не более. Заграничные связи, Михаил Бакунин, Николай Огарёв — это уже серьезнее. Однако до каракозовского выстрела российские власти не склонны были придавать политической деятельности эмигрантов слишком уж большое значение. Возникает ощущение, что какие-то контакты Ножина не проявлены, имена не названы. Почему? Не потому ли, что их нельзя было называть вслух?

Тени в черных шинелях

Вопрос о людях в военно-морской форме серьезно заинтересовал следователя Васильчикова. 31 августа (в день оглашения приговора Каракозову) в деле Ножина появляется рапорт полицейского офицера Проценко. Кажется, в январе месяце 1866 года, проезжая мимо дома, где в это время проживал Ножин, он увидел ярко освещенные окна и, будучи знаком с квартирной хозяйкой, решил зайти. «При входе в коридор я увидел на вешалке очень много верхнего платья штатского, а в том числе несколько военных и юнкерских шинелей морского ведомства», — сообщает памятливый блюститель порядка.

— Что это за бал у вас сегодня? — поинтересовался Проценко.

— Да квартирант наш, студент Ножин, справляет новоселье, — ответила хозяйка. — Они бы еще кутили, да ваш полицейский мундир их испугал.

Действительно, участники вечеринки (или сходки?) стали быстро расходиться. Но Проценко успел расслышать фамилии некоторых гостей: Курочкин, разумеется, затем Михайлов (Михайловский?) и еще — Лебедев. Этот Лебедев — шурин уже известного нам Худякова, одного из главных обвиняемых по делу четвертого апреля, и сам фигурант этого дела. Таким образом, из показаний Проценко тянутся нити в двух направлениях: в сторону злоумышленников, причастных к попытке царе­убийства, и в сторону некоей группы морских юнкеров и офицеров. Интересно, что следователь, положивший немало труда, чтобы выудить у свидетелей информацию о черных шинелях, совершенно не пытается развить эту тему дальше, установить имена. То ли ему и так все ясно, то ли он чего-то боится. ­Какое-то имя не должно быть названо.

Что это за имя — догадаться нетрудно. Начальником всех военных моряков в России был генерал-адмирал и морской министр великий князь Константин Николаевич, родной брат императора, председатель Государственного совета. Он имел репутацию либерала и являлся лидером влиятельной правительственно-придворной группировки. Четвертого апреля по взбудораженному каракозовским выстрелом Петербургу пронесся слух: к покушению причастна партия великого князя Константина. Об этом упоминает в своих мемуарах сенатор Я. Г. Есипович, в 1866 году — секретарь Государственного совета, назначенный также секретарем Верховного уголовного суда по делу Каракозова. Присутствовавшие при покушении герцог Лейхтенбергский и его невеста принцесса Мария Баденская прямо от ворот Летнего сада помчались в Государственный совет, заседавший в это время под председательством Константина. Кое у кого из современников сложилось впечатление, что в окружении великого князя ждали вестей с места происшествия, а стало быть, знали о готовящемся покушении. Есипович упоминает о звучавших шепотом разговорах, мол, великий князь нарочно затягивал заседание Государственного совета, дабы при получении известия о гибели императора тут же добиться провозглашения себя регентом или даже возведения на престол. Есипович называет все это нелепостями, но бывает ли дым без огня?

О планах возведения Константина на престол говорил несколько лет спустя Худяков, ссыльнопоселенец в Верхоянске. Его слова старательно записал собеседник, чиновник ­генерал-­губернаторства Восточной Сибири Трохимович и, конечно же, донес куда следует. В чиновничьем донесении упоминается и Каракозов: он якобы должен был по приезде в Петербург вступить в контакт с партией Константина. Худяков, правда, был умелым мистификатором, да к тому же там, в Верхоянске, у него уже начинали проявляться признаки душевной болезни. Но слухами о заговоре в пользу Константина земля и раньше полнилась. Бывший министр Валуев в своем «Дневнике» ­делает запись по поводу смерти старшего сына Александра II, цесаревича Николая, скончавшегося в Ницце в мае 1865 года: «В Москве уже пущен слух, будто цесаревича отравили великий князь Константин Николаевич или его супруга „Константиниха“». О многом говорит и тот факт, что Константин Николаевич, являвшийся по должности председателем Верховного уголовного суда, был полностью отстранен от участия в следствии по делу Каракозова, а судебные заседания вместо него был назначен вести князь П. П. Гагарин.

Мимоходом заметим, что, вне зависимости от реальных намерений Константина, возможности для обретения верховной власти в случае внезапной смерти брата-самодержца у него были. Наследник, цесаревич Александр, был очень молод, к правлению не подготовлен (наследником стал менее года назад, после кончины старшего брата), влиянием в правительственных кругах и в обществе не располагал. У Константина, наоборот, в правительстве и в обществе было много сторонников. С теми или иными оговорками к их числу можно отнести министра внутренних дел Валуева, министра юстиции Замятнина, военного министра Милютина, управляющего Государственным банком барона Штиглица… И разную властную мелочь, вроде того же Есиповича.

Весьма любопытно, что первой реакцией царя Александра II на покушение стали кадровые перестановки. Уже четвертого апреля уволен (по прошению) начальник Третьего отделения старик князь В. А. Долгоруков, и на его место через неделю назначен энергичный граф П. А. Шувалов. 8 апреля председатель Следственной комиссии П. П. Ланской заменен графом М. Н. Муравьевым. Смысл новых назначений ясен. О непримиримо враждебном отношении Муравьева к Константину Николаевичу, об их конфликте во время польских событий все знали в высшем обществе. После внезапной смерти Муравьева главой «антиконстантиновской» группировки станет Шувалов. «Переборка людишек» продолжается и дальше: вскоре обер-полицмейстером Петербурга вместо генерал-лейтенанта Анненкова становится близкий к царской семье Ф. Ф. Трепов; с ключевого финансового поста уходит Штиглиц. Витают слухи об отставке Валуева и Замятнина; сие, правда, осуществилось не сразу — в течение двух лет первый из них был заменен Тимашевым, второй — графом Паленом. Оба новых министра никак не связаны с «партией Константина».

Но вот вопрос:

Была ли такая партия?

В явном виде, разумеется, нет, да и не похож Константин Николаевич, антиквар и виолончелист, на заговорщика. Но в неявном — нечто подобное существовало. Упоминания об этом нет-нет да проскочат в материалах дела о покушении четвертого апреля. Мы уже цитировали письмо Каракозова к Ишутину, где речь идет об этом предмете. На суде тоже кое-­что прозвучало.

Из показаний Николая Ишутина на судебном заседании 18 августа: «Он (Каракозов. — А. И.-Г.) мне говорил, что сошелся с какою-то партией в Петербурге». Далее: «Худяков мне говорил, что он слышал от кого-то, что такая партия в Петербурге существует, и сказал, что заграничный комитет имеет сношения с этой партией. — Председатель (князь П. П. Гагарин): Вы потом сказали, что вы именно слышали от Худякова, что эта партия, петербургская так называемая, будет заниматься таким устройством общества, которое будет полезно только для высших слоев общества, но не для народа, что потому вы, с вашей стороны, намерены составить народную партию? — Ишутин: Да, я говорил о народной партии».

Недомолвки устраняются показаниями самого Каракозова в заседании 20 августа: «Я ему (Ишутину. — А. И.-Г.) говорил, что в Петербурге есть партия, которая, хотя личность я не называл, но сказал, что имею сношения с этой партиею… — Член суда принц Ольденбургский: Какая же партия в Петербурге, на которую вы указываете? — Каракозов: Я ему говорил о той партии, которую я называю Константиновскою партиею. — Председатель кн. Гагарин: Отпустите Каракозова!» Немедленно по произнесении запретного имени Каракозов выведен из зала суда.

Интересно, что это за «личность», не названная Каракозовым, через которую осуществлялась связь между молодыми «нигилистами» и «партией Константина»? Каракозов, Великим постом только приехавший в Петербург, хорошо знал здесь лишь Ивана Худякова. Этот последний был накоротке с Ножиным, коего титуловал своим «близким приятелем». У Ножина постоянно бывали молодые люди в форме морских офицеров. По своему происхождению и лицейскому образованию Ножин мог быть принят в хороших петербургских домах (Михайловский мимоходом упоминает о попытке его работать учителем в некоем аристократическом семействе). Лучшего кандидата на роль связного между революционно-«нигилистическим» кружком Ишутина-Худякова-Каракозова и либерально-аристократической «партией Константина» трудно подыскать.

В этом контексте внезапная смерть молодого здорового человека не может не вызвать подозрений. А смерти предшествовала та самая загадочная «отлучка» Ножина из города, о которой расспрашивал Михайловского следователь. Из материалов дела явствует, что 16 марта в Питер приехал некто Орлов, давний знакомый Ножина, и заночевал у него на квартире. Хозяина дома не было; не появился он на следующий день и через день… Никто из друзей не знал, где он. Только 19 марта к вечеру Ножин вернулся. То была Лазарева суббота. В церквах вспоминали, как Иисус Христос воскресил своего друга Лазаря на четвертый день после смерти. В странном соответствии с евангельским повествованием, Ножин объявился на четвертый день после своего исчезновения. О причинах отсутствия он поведал друзьям… Но, как на грех, именно тот лист, где записаны были их показания, таинственным образом исчез из следственной папки. Сохранилось только неуверенное упоминание Орлова о поездке Ножина в Петергоф. А может, не в Петергоф? Может, и не в Петергоф. Может, в Стрельну. Там, между прочим, находилась любимая усадьба генерал-­адмирала — Константиновский дворец…

Возможно, в эти дни Ножин тайно встречался и с Каракозовым. Такое предположение выдвигал еще один из первых исследователей «дела 4 апреля» Евгений Колосов. Собрав все сведения (в основном циркулировавшие как слухи) о неестественной причине смерти Ножина, Колосов предположил, что между ним и Каракозовым могло возникнуть несогласие относительно покушения, и что Каракозов мог отравить Ножина, боясь с его стороны помехи своим планам. В самом деле, Каракозов все эти дни носил при себе яды, в том числе медленно действующий морфий. По данным следствия, Ножин заболел в четверг или пятницу на Пасхальной неделе; второго апреля, в субботу, ему стало резко хуже, его отвезли в Мариинскую больницу. В этот же день Каракозов, согласно его показаниям, купил на базаре пистолет, предназначенный для покушения.

А может быть и другое. Ножин выполнил роль связующего звена между «партией Константина» и группой Каракозова, и стал не нужен. И даже опасен: как претендент на весомую политическую роль в случае успеха, и как лишний свидетель в случае провала заговора. Партия, «полезная только для высших слоев общества», не имела оснований церемониться с идейными убийцами, героическими разрушителями; она лишь использовала их в своих интересах.

Каракозова повесили. Через два месяца светское общество Петербурга отпраздновало свадьбу цесаревича Александра и принцессы Дагмар, в православии Марии Федоровны. Мир в императорской семье и в среде властной элиты был восстановлен — до поры, до времени. Никто не мог тогда знать, что молодой супруге наследника предстоит пережить гибель своих детей и внуков в революционной смуте. Копаться в темных обстоятельствах, связанных с нелепым выстрелом, совершенным нелепым человеком у ворот Летнего сада было сочтено излишним. В деле Ножина появилось заключение: «Умер от сильного расстройства внутренних органов… Причина болезни… крылась в самом организме». На этом расследование закончилось.

БУБНОВЫЕ ТУЗЫ,
ЧЕРВОННЫЕ ВАЛЕТЫ…

Состояние русского общества с конца XVII века и до сего дня можно охарактеризовать одним словом: раскол. В истории России это не событие, а процесс. Изредка принимая явные формы, как во времена протопопа Аввакума и Стеньки Разина, а чаще развиваясь скрыто, ползуче и незаметно, раскол духовный, политический, нравственный и культурный столетиями грыз русскую душу, корежил устои российского государства. Во второй половине XIX столетия он обрядился в красные одежды революционного движения. Революция в России была делом не какой-то малой, фанатичной и озлобленной части общества, а общим делом нации. В этом деле по-своему участвовали и низы, и верхи, и аристократия, и чернь, и богатые, и бедные. Народ российский рассыпался как колода карт. Незримая рука тасовала эту колоду, избирая козырную масть, побивая старшую карту младшей. В раскладе революционного процесса (до того, как вихри 1905 и 1917 года разметали и перевернули всё и вся) главными были четыре карты. Пиковые короли — высшая имперская бюрократия, опора и ограда престола, творившая все возможное для ниспровержения этого престола. Бубновые тузы — деятельные и алчные капиталисты, не знающие предела своим желаниям, готовые (прямо по Марксу) на всякий риск и всякое злодейство ради ста процентов прибыли. Червонные валеты — вожди и учителя преступного мира, авантюристы, комбинаторы, волки-одиночки и серые кардиналы криминальных сообществ. Рядом с этими тремя силами наивные романтики революционного подполья, «нигилисты» и бомбометатели, выглядели всего лишь трефовыми шестерками. А государь император, самодержец всероссийский, мало-помалу превращался в джокера, которого вообще можно выкинуть из колоды…

Пиковые короли

В комедии А. Н. Островского «Волки и овцы», опубликованной в 1875 году, есть такой персонаж — Василий Иванович Беркутов, «помещик, представительный мужчина средних лет с лысинкой, но очень живой и ловкий». Он в два дня обводит вокруг пальца всю губернскую аристократию с ее вечно препирающимися партиями «либералов» и «крепостников», запугивает одних, задабривает других, забалтывает третьих, а напоследок блистательно женится на богатой дуре ­помещице и прибирает к рукам ее перспективное, но бесхозное состояние. По действию пьесы Беркутов является в губернский город из Петербурга, где у него имеются какие-то «важные дела». Такой тип деловых хищников формировался в первое пореформенное десятилетие в коридорах министерств и департаментов, комитетов и экспедиций, в блистательных и вороватых рядах высшей имперской бюрократии.

XIX столетие в России было временем стремительного роста государственного аппарата управления. Количество чиновников в столице Российской империи за первую половину столетия выросло вчетверо (при общем росте населения города в два раза). Ко времени отмены крепостного права во всех «статских» учреждениях Петербурга и в полиции числилось около 20 тысяч служащих, имеющих гражданские чины со II по XIV класс Табели о рангах. Реформы 1860-х годов дали новый толчок развитию управленческих структур: к 1870 году армия чиновников Петербурга насчитывала уже почти 28 тысяч человек. Это не удивительно: все преобразования, начиная с отмены крепостного права, осуществлялись административным способом, при минимальном участии общественности; их главный деятель — государев служилый человек, чиновник. Разрастались новые ветви древа власти: такие, например, как Петербургский окружной суд и судебная палата, Градоначальство и Городская дума, Департамент полиции и Департамент неокладных сборов. Но главное — не количественный рост всевозможных департаментов и не умножение чиновничества. Главное то, что в руках лиц, стоящих на верхних ступенях административной пирамиды, концентрировалась неслыханная дотоле власть: управление все более и более мощными финансовыми потоками.

Эпоху, последовавшую за отменой крепостного права в России, обычно именуют эпохой капиталистической. Можно бы уточнить: государственно-капиталистической. Начиная со времен Строгановых и Демидовых, все великие состояния делались в России с использованием государственного ресурса и при поддержке государства. В первой половине XIX века источниками богатств были казенные подряды, государственные заказы (прежде всего военные), да еще, пожалуй, винные откупа, приносившие до 300–400 % дохода. После «Великих реформ» объем государственных заказов значительно вырос, прежде всего — за счет введения всеобщей воинской обязанности и роста армии. Появились и новые источники обогащения: спекуляция землей, возведение финансовых пирамид, именуемых «частными банками». Прибыльным делом стало строительство железных дорог. Тут государственное регулирование было всепроникающим, но зато казна щедро одаривала железнодорожных тузов налоговыми льготами, ссудами и гарантиями. В частности, гарантировался выкуп частновладельческих земель, если через них проход