Оглавление

Таня

Ресторан гудел, словно потревоженный улей. Пьяные весёлые голоса сливались с музыкой, доносившейся со стороны эстрады. А по стене и потолку бегали сверкающие разноцветные блики.

Вадиму всё здесь напоминало о ней, Тане, его любимой жене. Как он был счастлив, когда они вместе с ней посещали этот ресторан!

Но это было давно, в его прошлой жизни. А сейчас его сердце рвала потеря Тани, и чувство непонятной ему тревоги, которое сгущая плывущие перед глазами лица, витало здесь. А ещё — ожидание и сквозь блеск многих мужских и женских глаз — счастье.

Но счастье было в тех людях, сидящих за накрытыми столиками, от души веселившихся и танцующих в самом центре зала ресторана.

А здесь же, за их с его новой девушкой накрытой скатертью столом, на котором блестели наполовину опустошённый графин с водкой и две бутылки с минеральной водой, лежали ножи и вилки, стояла закуска в виде нарезанной колбасы, сыра, хлеба, тарелок с салатами — царили молчание и ещё не осознанная тревога. И она усиливалась с каждой минутой. Создавалось впечатление, словно эти двое молодых красивых людей, сидящих друг против друга, оказались здесь в ресторане не для того, чтобы развлечься, а вспомнить что-то горькое или же невозвратимо утраченное когда-то.

Если уж быть совсем точным, то молчаливым был он, Вадим Кохнюк, невысокий молодой брюнет. Она же, брюнетка с такими же голубыми глазами, как и его жена, с красивым лицом и стройными длинными ногами, которую он видел первый раз в своей жизни, назвавшая себя тоже Таней, всеми силами старалась заполнить его молчание и втянуть его в разговор. Но, судя по её слегка хмурившемуся лицу и изредка бегавшему в томном ожидании по залу взгляда, это удавалось ей ещё плохо.

— Почему ты всё время молчишь? — спрашивала она, и смотрела на него так, что ему казалось, что она видела его насквозь.

Её большие голубые глаза излучали теплоту и нежность. Они, как рентген, проникали в самое сокровенное, вглубь его тайника души, и невозможно было ни спрятаться, ни скрыться от этого взгляда, а тем более лгать ей и что-то придумывать. Хотелось просто сидеть и смотреть. Смотреть без конца.

— Вокруг все танцуют, — говорила она. — А ты словно воды в рот набрал. Танцевать пригласил бы, что ли…

Вадим не отвечал. «Зачем приглашать, — думал он. — И так хорошо…»

Ему не терпелось дождаться закрытия ресторана. Он знал, что через полчаса, когда тот опустеет, они с девушкой выйдут на улицу. Нетвёрдыми шагами под порывами ветра, швыряющему им в лицо снежные колючки, направятся по поскрипывающему снегу к стоянке такси. Приедут к нему домой, войдут в квартиру. А потом…

Любовь у них будет недолгой. Выложив за это гонорар, он откроет ей дверь, и она уйдёт в ночь, чтобы больше никогда не возвращаться.

Так он уже поступал давно. Но это случится потом.

А сейчас они смотрели друг на друга, читая всё, что между ними произойдёт в чужих глазах. И не тени сомнения, ни капли стыда не было на их лицах. Всё было, как всегда, почти всё.

Но видели ли вы, как смотрит мать на своего больного ребёнка? Горечь, страх утраты стынут в её глазах. А сердце её готово выскочить из груди или же разорваться на части от боли.

Что-то похожее испытывал он, глядя на эту молодую женщину.

Хотя эта женщина была на вид и старше её, Тани, его жены, но, Боже, как же они с ней похожи. И не только лицом с ямочками при улыбке, но и всем своим поведением, привычками, и даже жизнерадостным и звонким смехом, который вырывался у неё по пустякам.

Там, за большим окном с голубыми шторами стоят последние дни первого месяца зимы. Впереди ждут новогодние праздники, сулящие одиночество и тоску. На улице зябко.

Опять, не спеша, они идут с ней, с женой, по вытканной белым ковром дороге.

Сверкает в фонарях снег. Блестят в небе холодные звёзды. И луна сверху вниз задумчиво смотрит. Но им весело и хорошо. Она смеётся, показывает на припорошенные снегом дома и деревья.

А вот он один. Он идёт к ней домой. По хорошо знакомой, утоптанной белой дороге. Она бесконечна. Но он всё равно идёт. Он рвётся к своей мечте. А её уже нет…

Но это всё там, в ещё недалёком прошлом. А здесь же, в ресторане, царят оживление и веселье. Гремит ритмичная музыка. Она поднимает настроение всем, кто сидит в ресторане. Но не ему.

Вадим сразу узнал её, вернее, хотел узнать. Хотел, чтобы это была она, его Таня, его жена. Выбрал её среди других женщин в этом зале ресторана, и привёл сюда, к себе за стол. Он думает о том, как же красива она и мила, и как с ней легко и просто. А ещё, что время не лечит, а лишь притупляет душевные раны, но заставить забыть всё до конца не может.

А она не смущается его взгляда, а всё говорит и говорит, не умолкая, как и его Таня, его жена.

И вот они едут с новой знакомой в такси по ночному городу, мимо освещённых домов и витрин магазинов к нему домой. Кружится и стелется за стеклом машины мелкий белый снег.

Сколько раз, вот так, зимой и летом, в снег и в дождь, в полнолуние и при кромешной тьме возвращались они с Таней, его женой, к себе домой. Какими далёкими стали те такие счастливые дни, и какими сладостными теперь кажутся те мгновения…

Вадим очнулся, когда «Жигулёнок» пропищал тормозами и застыл у подъезда. Глухо прошлёпав по отдающим лёгкой сыростью ступеням полутёмного подъезда, задержавшись на площадке третьего этажа, чтобы достать ключи, и звякнув их связкой при открывании двери, они вошли в его квартиру.

Она сидела теперь в полутёмной комнате освещённой одним торшером в обычном коричневом кресле, и рассказывала о себе, о первой безответной любви, о бывшем пьянице муже, о пятилетнем сыне, который был на воспитании у бабушки. О том, как трудно жить на одну маленькую зарплату школьного учителя младших классов.

Вадим не перебивал, но не понимал, зачем она всё это ему говорит. Он вслушивался в её мелодичный голосок, всей душой силясь её понять.

Где-то в глубине подсознания кто-то тихо нашёптывал ему, что он делает это зря, что будь на её месте другая, они бы давно, раздевшись с ней догола, лежали на его мягком сиреневом диване, наслаждаясь, телами друг друга. Но она была похожа на Таню, на его Таню, его жену, она и сама была Таней, и он сознательно оттягивал этот миг, чтобы получить всё потом, сразу, и насладиться всем.

Десять месяцев назад, она, Таня, его жена, была здесь, с ним, в их уютной квартирке. Они стали, наконец, законными супругами, пришли к согласию, простили друг другу и отпустили все обиды, и он был этому бесконечно рад. Он понял, что любил только её одну, причём всегда, всю жизнь, с того времени, как её увидел, всеми клеточками своей души. Любил и став её законным мужем. И она отвечала ему той же взаимностью. Но она ушла. Она оставила его. Ушла навсегда. Туда, откуда возврата нет. Нелепая случайность. Попала под колёса машины вместе с дочкой…

Надолго тогда померк для него дневной свет, а сознание окутала тень ночи. В тот февральский день дул промозглый ветер, рыдало мраморное небо, затянутое траурной пеленой.

Плакали все, кто стоял возле свежих открытых могил. А он никого не видел и не слышал.

И только оставшись наедине с собой, он дал волю слезам. Но они были недолгими, нужно было жить и смириться с потерей.

На работе в первое время пошло всё вкривь и вкось, но его понимали, и дали время прийти в себя и стать прежним. И он сумел. Но как тоскливо и одиноко он теперь чувствует себя в этих холодных стенах своей квартиры.

Он решил отдаться работе и допоздна на ней оставался. Водил к себе женщин, чтобы клин вышибить клином, но и это ему не принесло покоя.

А сколько их заглядывалось на него, и стреляло в него глазами, сколько желали познакомиться с ним. Но, таких, как она, Таня, его любимая жена, он больше не нашёл.

Он уже начал её понемногу забывать, свою любимую жену. А теперь он встретил её, эту женщину, так похожую на его Таню, и чувство вернулось вновь.

А она всё говорит и говорит. О чём и зачем?

Вадик опустился подле неё на колени, прижался губами к её тёплой руке. Она благодарно запустила ему в волосы свои тонкие пальцы. Таня, жена, тоже так делала, тоже, как и она гладила его кудряшки, а он любил заплетать её длинную золотистую косичку. Но её пальцы были нежнее. От её прикосновений по всему его телу разливалось тепло.

Его руки коснулись её ног, поползли вверх, к бёдрам, а затем вниз и освободили от тонких чёрных клетчатых колготок, стащили трусики, ощущая жар её истомившегося тела.

Таня, сколько же времени прошло с последней встречи?.. Ты слышишь, ты помнишь?..

Вадим в постели был нежен и нетороплив, наслаждался каждым мгновением, которые были отпущены ему с ней, с Таней. Помог освободиться ей от одежды, одной вещью за другой, долго ласкал языком и губами её грудь. А затем проник в неё, почувствовал знакомое ему тепло и влажность, видя, как она закатывает от удовольствия и счастья глаза…

Она разбудила его через час или два. «Мне пора, — прошептала, и коснулась лица своими тёплыми губами. Горечь расставания он услышал в её дрогнувшем голосе.

— Провожать не надо. Я живу рядом, — говорила она спустя пару минут, поправляя перед зеркалом вязанную белую шапочку.

Её движения были быстрыми и последовательными. Он смотрел на её тонкие руки с музыкальными пальчиками и чувствовал, что у него, как у неискушённого мальчишки тревожно и громко стучит сердце.

Он чувствовал, что он должен что-то сделать, сказать, объяснить. Что-то в нём, сидящее где-то глубоко внутри, подсказывало ему, что её нужно оставить здесь. Оно требовало этого. Оно стучалось в висках и мелко дрожало в коленях.

Вадим предложил провести её домой.

— Мы уж сами как-нибудь доберёмся, — ответила она, и, прощаясь, протянула ему свою маленькую ладошку, которая была такой же, как у Тани, его жены, и слегка улыбнулась. Её глаза были грустными. В них он без труда читал: «Вот, мол, я, и хочу быть с тобой».

Вадима как будто что-то подтолкнуло. Он привлёк её к себе и выдохнул:

— Подожди. Знаешь… Будь со мной… Моей… В общем…

Он не договорил, сбился, не закончил своей мысли, и, закашлявшись, прикрыл рот ладонью.

Она отстранилась немного, смахнула незаметно слезинку, открыла дверь и ступила в ночь.

— Возьми от квартиры ключ, — набрасывая на ходу пальто, метнулся за ней Вадим…

Водка с мороза показалась горькой. Он пил её большими глотками, жадно закусывая дымом сигареты. Потом он долго сквозь сгущающуюся пелену в глазах не сводил пылающего болью взора с фотографии Тани, его жены.

Кто теперь осудит его за связи с другими женщинами? Ведь её нет, и никогда больше не будет. А жизнь одна, и нужно жить, как бы ни было больно. Нужно жить.

Но почему опять так ноет грудь и учащённо бьется его сердце? Почему она, Таня, опять стоит здесь, посреди тёмной комнаты. И снова протягивает к нему свои тонкие руки…

Его объятия, как и прежде, встретили пустоту.

Вадим, с трудом волоча ватные непослушные ноги, покачиваясь из стороны в сторону, словно маленький кораблик, затерянный в бездонном океане бушующих в нём страстей, но отчаянно цепляющийся оставшимися слабыми силами за свою жизнь, приплыл на кухню, подгоняемый безудержной тоской.

Таня, его Таня, одетая в голубой сарафанчик, разметав по плечам пышные волосы, улыбалась ему и держала рукой белый газовый флажок.

Страшная мысль пронзила его мозг. Горечь и тоска по утраченной любви. Тоска пустоты мира и собственной ненужности. Он неожиданно для себя решительно повернул флажок газовой печи, в голове у него зашумело, ноги его подкосились, и он рухнул на пол кухни…

Привела его в чувство его новая знакомая, Таня, с которой Вадим был этой ночью в ресторане, а затем в своей квартире. Она подоспела на помощь вовремя. Она выключила газ, открыла окна и проветрила квартиру.

Девушка взяла у него запасные ключи от дверей, когда он пошёл её провожать перед тем, как попрощаться с ним.

Утром, спеша на работу в школу, она решила зайти к нему домой и посмотреть всё ли у него в порядке. Кто-то будто вёл её к его дому, и нашёптывал, чтобы она это сделала. И она так и поступила.

Конец